Книга 2: Камни Атласа

Костя в самом деле думал, что поступает правильно. Коварных планов он не строил (может, только слегка и не взаправду), о друзьях переживал и исправно посещал школьные занятия, даже если ходить на них казалось чем-то диким и… неестественным. Особенно после тех событий, когда дыхание перехватывало, лица одноклассников мелькали с бешеной скоростью (он так и не смог вспомнить ни одного лица), а сердце разрывалось на части. В день, когда все изменилось (вода окрасилась в темно-розовый, земля начала пахнуть гнилью и содрогнулась, а облака на закате приняли зловещий, безумно красивый цвет — они стали напоминать только пролитую кровь), он потерял многое. Например, веру. В друзей ли, в то, что его никчемная жизнь чего-то стоит (он не мог придумать ни одну причину, чтобы жить и наслаждаться жизнью), или же в Богов. Костя слишком долго верил. Слишком многого ждал от жизни, в которой верить чревато последствиями. И далеко не счастливыми. Вместо долгой жизни можно получить неизлечимую болезнь, вместо любви и доверия — неуверенность и жестокое «я думал, что предатель — ты». Вместо вечных денег и влияния получить удар в спину от важнейшего человека на свете. Вместо ответов на все вопросы — только боль и безразличие. Вместо красивых слов и заверений о счастье — холод и «мне всё равно, что ты умрешь» в чужих (таких родных и бездонных) глазах. Костя помнит день, когда все изменилось. Облака застыли, солнце окрасилось в красный — как та луна в Камелоте — и даже сердца перестали биться на какой-то короткий миг. В них поселилась неуверенность (она была там давным-давно, но только сейчас решила показать клыки), а запах смерти пропитал дорогую одежду. Волосы потеряли свой блеск, а души утратили шаткий покой. Костя знал, что счастье не может быть вечным, но он и подумать не мог о том, как сильно изменится мир. Он был счастлив жалкие три месяца, но всем плевать. Его глаза излучают тьму (ему хочется так думать), а душа чернеет со стремительной скоростью. Он видит изменения в себе, хочет утопиться (в воде ли, как самые дерзкие девы, превратившиеся в злых духов — русалок, или в крови — совершенно неважно) и думает о том, что жизнь прекрасна. Костя раз за разом (как и все в этом мире) врет окружающим и даже самому себе, не в силах признаться — он боится. Но только не вида крови, что преследует его во снах, и даже не смерти, которую он так жаждет увидеть еще раз, почувствовать ее гнилостный запах и увидеть зеленоватый трупный свет, иногда горящий синим. Он боится не своих демонов, что то ли танцуют ламбаду у него в крови, то ли шепчут сладкими голосами о мести. Он не боится жутких расправ, про которые его черти поют, которые они жаждут создать своими руками (копытами, крыльями или хвостами). Он боится не жалких испытаний, что ждут его в Аду, если он, конечно же, есть, не самых кровавых битв и сражений. О нет, он не дрожит от страха за свою жизнь (его тело замерло, парализованное страхом), он не слышит по ночам голоса, требующие крови. Нет-нет, Костя ни в коем случае не засыпает под рассерженные крики, которые описывают вид крови, ее запах и вкус. Обычно они напевают странные песни, стихи и проклятья, под которые он засыпает. Они звучат как колыбельная, которую ему пела мать и… Нет! Конечно же он их не слышит… Разве что иногда. Когда уже невыносимо смотреть на звезды, а от сигаретного дыма на пустой желудок кружится голова, Костя думает лишь о том, как хорошо было бы заснуть и не проснуться, но такие мысли перекрывают и перекрикивают другие, чужие голоса. Косте кажется, что он сходит с ума, и голоса с ним согласны. Ведь какой человек будет смеяться, раня себя? Снова и снова плакать, стоя у высоких, покрытых снегом елей и берез? Кто будет выть на луну, принимая себя за волков, оплакивающих своего Короля? Кто еще будет царапать руки до крови, слизывая с ран красные капли, как настоящий вампир? Кто будет играться с огнем, не задумываясь о возможном пожаре, принимая себя за Лису? Кто будет смеяться и плакать, наблюдая за трупами, которых не видит никто? Кто будет надевать на себя личины погибших товарищей? Кто готов сойти с ума так же быстро, как это сделал Костя? Даша и Вита слишком заняты Королевством, которое они и разрушили, а эльф ушел на войну — оплакивать любовь своей жизни, петь песни и даже (возможно) сжигать благовония. Некроманта он не видел уже очень давно (ему нет дела до этого парня), а остальных-то и нет. Только предатели, мертвые души, да трупы, что совсем скоро разрушатся временем. Костя безумно хочет спать и курить, но голоса не согласны — они ведут его к одному человеку, который (они смеются безумно и долго) сможет помочь. Который за плату (она слишком высока даже для Богов, но духи и черти не хотят сдаваться) сделает нечто прекрасное. Парень вспоминает белые звезды, одинокую луну, которая кажется слишком большой на темном небе, белый снег, падающий на землю крупными хлопьями в конце ноября. Он думает о песнях, которые ему пели бесы, о том, как их голоса различаются. Были и женские, тихие, плавные, мелодичные и жуткие, а еще были мужские — безумные, громкие, они говорили только об огне, вине и женщинах. О битвах, о том, как кричали их противники, враги и военнопленные, когда они разрывали им мышцы, когда ставили на колени, резали плоть на спине, чтобы алая кровь пачкала деревянные постаменты (потому что таких случаев было много, так много, что и не упомнить точным числом), а с губ не срывались крики отчаянья и боли. Ведь если произнести хоть звук, то в вечный Рай — Вальгаллу — ни за что не попасть. Костя помнит, как голоса описывали казнь (он не помнит ее названия, но почему-то уверен, что там есть слово орёл) — как человек на коленях напрягался, как кусал губы, лишь бы не застонать, не закричать от дикой боли в спине. Как нож (кинжал) вспаривал грубую кожу воинов, как открывался вид на кости и ребра. Как эти самые ребра (окровавленные, с кусками мяса на них) отделяли от мышц, при этом усмехаясь и желая эту кровь вкусить, попробовать, чтобы стать сильнее. Как одним движением (они уже делали это столько раз, что ошибиться уже невозможно, а бояться навредить — глупо, ведь если не смогут выдержать чуть большей боли, случайного прикосновения к воспаленным ранам, то какие из них воины? Какие герои?) раскрывали ребра наружу, чтобы они свисали, чтобы были похожи на крылья. А потом плавно клали на них еще подрагивающие легкие. А потом смотрели, как их враг умирает, издает свой последний вздох счастья, если он молчал, и ненависти, если крик выходил изо рта. Приторно сладкий голос всегда говорил ему об этом. Даже не голос. Если бы он был один, контролировать его стало бы труднее. Игнорировать его стало бы очень сложно. А когда их, голосов, несколько? Тогда можно приспособиться. Можно воспринимать их как некачественную музыку (другой почти и не бывает) или назойливый шум в голове. Ведь это — правда. Он уже не помнил, из-за кого страдает (таких людей было слишком много), но одно остается неизменным. Этих людей хочется воскресить, но парень не уверен, что сможет. Но голоса на один короткий момент замолкают (Костя уже так привык к ним, что роняет аккуратно уложенные на подносе тарелки с гравировкой школы). Сперва парень не верит, судорожно дышит и уходит из Академии пораньше (он никогда не прогуливал после того инцидента), но потом успокаивается. Ведь эти голоса — просто плод его воображения, верно? Они наконец-то ушли, и это… хорошо? Тогда почему он чувствует себя таким пустым после их ухода? Он понимает, что не разговаривал с людьми (или хотя бы кем-нибудь, напоминающим людей) очень давно. Месяц ли или больше — ему все равно. Он в самом деле начал сходить с ума. Но как можно устоять? Ведь в безумии приходит спокойствие, а этого так не достает ему в жизни. Он обрел надежду только в своем сумасшествии, и ему это нравится. Ему больше не нужно убегать от своих демонов, потому что слишком трудно избавиться от голосов, которые нельзя увидеть. Только услышать, почувствовать теплое дыхание у себя на шее, на голове. Он слышал за своей спиной судорожные вздохи и мог поклясться, что позади кто-то есть. Это чувство было таким эфемерным, что только нервная дрожь рук и неровное дыхание могло помочь определить простую истину — он боится. Так сильно, как не боялся разоблачения или отрицания своей природы. Костя так яростно хотел жить, что совсем позабыл, что это такое. Он забыл имена важных людей, вид цветов, которые он так любил (белоснежные бутоны с тонкими, почти прозрачными лепестками и толстый стебель на высокой ножке, — таких цветов тысячи, десятки тысяч, так как он сможет вспомнить один?), и даже причину, почему ему хочется курить. Голоса в его голове (его бесы, его тайные страхи и желания) говорили о сражениях, битвах, победах и поражениях, о том, какой терпкий вкус имеет кровь (она была для одних ядом, для других — самый вкусным вином с привкусом и ароматом цветов). Они повторяли раз за разом: попробуй, и Костя мог лишь кивнуть. Он в самом деле захотел. Потому что жизнь оказалась совершенно не такой, какой он себе ее представлял. Вместо фанфар и хлопушек — вопли ужасов и неверящее «я и вправду убила своего брата?». Вместо коронации и справедливых решений — только смерть, боль и слезы в подушку по ночам (каждый чертов день). Вместо поздравлений и свадебного костюма — черный, как смоль, пиджак и скрытая под одеждой татуировка. Временная, но это пока. Костя помнит, как находил утешение только в своем безумии, где мир был другим. Где кровь и дикий смех были реальными, где все это было жизнью. Где никто не врал, не давал ложных надежд. Голоса говорили: «Ты станешь одним из нас», «Скоро придет и твоя очередь!», «Кровь такая вкусная… попробуй, потеряй человечность!», «Верно, верно! Кому нужна доброта?». Твой драккар на дне лежит, Сердце пламенем горит. День придет, наступит час… Смерть ждет каждого их нас! — Пели они в глубокой тишине ночи. И Костя засыпал под эти крики, под воспоминания и заверения в том, что Рая (Вальгаллы, Эдема или перерождения) не существует. Только Ад и чернота, только запустение и смирение. Но воины не умеют прощать. Костя только благодаря своему безумию, своим друзьям (голоса были его врагами, но он об этом не задумывался) смог понять, что никакой он не герой. Даже не злодей. Он не палач, не властитель, не жертва. Не мученик, не предатель. Просто он воин, и этим все сказано. Он сильный и храбрый, когда в комнате кто-то есть, но наедине с голосами и могильным холодом за спиной он может расслабиться. Потому что зачем бояться собственных демонов, которые придумали пытку похуже смерти? Почему нужно дрожать, замирать от страха, когда начинаешь слышать то, что другие посчитают глупой шуткой (Костя таким никогда не шутил)? Зачем прятаться, пытаться исправить то, что не было сломано? Костя думает, что это смешно, и смеется. Иногда навзрыд, со слезами и кровью на прокушенных в бешенстве губах, иногда спокойно, даже немного болезненно. Он никогда не признается, что ему нравится чувство безумия. Голоса и невидимое дыхание кусают его за уши, спускаются ниже, обдавая холодом шею, вылизывают плечи и щеки. Они дышат на чистую кожу, сжимают несильно светлые пряди и плачут кровавыми слезами. Они смеются тихо, медленно растягивают удовольствие, кусают в основание шеи без боли (на самом деле на пол капают крупные красные капли) и руками забираются под вечные кофты с высоким горлом, чтобы скрыть укусы и засосы. Его ведут навстречу чему-то неизведанному, и парень находит спасение. Невысокая девушка с серыми (наверняка крашенными) прядями, черным платьем ниже колен, ботфортами до бедер и коротким мечом на поясе, — Маледикта ждет его на крыше, улыбается и говорит, что поможет забыть. Она делает это медленно, касаниями и поцелуями утоляя собственную жажду (она самый настоящий демон, и любые порочные действия делают ее сильнее) и помогая отречься от света. Ведь созданиям тьмы он не нужен (Костя, возможно, таким никогда не был, поэтому и не против). И сейчас он не делает ничего непоправимого. Всего лишь предает память (вот только чью?) и не думает о спасении. Однако Маледикте слова не нужны, и она ухмыляется, будто точно знает, что ему нужно, обхватывает руками его шею и выдыхает ему в губы: — Давай заключим сделку. — Прости за недоверие, — голос Кости хриплый, будто он плакал неделю или не разговаривал месяц. А может, и то, и то, да еще сверху заправленное алкоголем и сигаретным дымом с привкусом мяты. Он облизывает губы и сглатывает. Прокашливается, пытаясь унять ненастоящую дрожь, и продолжает: — Но покажи свой паспорт, потому что подписывать что бы то ни было с малолеткой не хочется. Потом ещё посадишь за простое рукопожатие, а я себя и оправдать не смогу, — он усмехается, и у голосов есть вопрос: как ему удается шутить даже в такой ситуации, когда ночь за окном пугает даже их, а вместо солнца — нечёткие звёзды? Маледикта сердится, но ничего не говорит. Только подходит к нему очень близко, выдыхает в лицо простые слова: — Я демон, и мне больше сотни лет. Я помогу, если ты поможешь мне, — она недвусмысленно облизывает губы, и парень подчиняется. Ему уже все равно. Костя двигается инстинктивно, снимает с себя одежду и даже не пытается усмехаться, чтобы показать свою значимость, свое желание. Ведь его почти заставляют (и плевать, что он этого хотел), и поделать ничего с обжигающими поцелуями нельзя. Он хочет забыть, но не помнит кого. Да, метка с его именем пока ещё жжет кожу, но как только его воспоминания пропадут, метка сгинет с ними же — ведь такова плата за его желание. Он хочет много чего, но в голове только оглушающая пустота (вместо нее тысячи голосов) и черти занимаются сексом. Они кричат, стонут (совсем как он, как Маледикта под ним и на нём) и осыпают укусами шею. Словно бы смерть и смирение ходят за ним по пятам, но Косте плевать. Он просто хочет забыть и забыться, а эта девчонка готова ему помочь. Она касается разгоряченными магией ладонями голого живота, и Костя сдавленно выдыхает — боится обжечься. Кожа мягкая, светлая, она плавится под ее руками, умелыми прикосновениями (жаль, что не взаправду). Маледикта знает, что происходящее — всего лишь игра, что мальчишка находит в ней утешение, хочет наказать (вот только кого?). Ей его совершенно не жалко, но она должна завершить свою часть сделки. — Ты будешь моим, пока я этого хочу. Ты продашь душу, ты отдашь воспоминания. И тогда он (ты хотя бы знаешь, о ком я говорю?) придёт, — она дала клятву, она поклялась именем своей матери. — Во имя Смерти и Короля. — Да будет так, — шепчет парнишка, сжимая в одной руке кинжал, а другой поддерживая простынь. Подписание договора кровью, как подумают многие из вас, но на самом деле чернилами происходит в его комнате, в его доме. Костя абсолютно обнажен, не считая тонкой прозрачной простыни, но Маледикте плевать — она думает, что так мальчишке удобней, и кто она такая, чтобы указывать ему? Но парень сам делает первый шаг навстречу. Он ранит свою руку, проводя ножом по ладони. Кровь капает на пол, на раскрытые в удивлении губы демона. Она настолько вкусная и лёгкая, что хочется пить ещё и ещё. Но девушка не вампир, чтобы поддаться соблазну, но зато она наполовину суккуб — и когда ее целуют, прижимаясь горячими губами к ее рту, она ничего не может с собой поделать. Обманчиво ласковые слова, тихий шепот, громкие вскрики и просьбы. Чужие имена, райское (или настолько адское, что Ад превращается в Рай) наслаждение и дикий контроль. Маледикта кусает чужие губы, не даёт перехватить инициативу (потому что Костя не борется) и оглаживает стройное (почти в два раза больше нее) тело. Ее не смущает то, что она делает всю работу. Кайф она также получает за двоих, и ей это нравится. Вот и сейчас она жмурится, кусает губы, улыбается слишком дерзко (только сейчас она начинает напоминать настоящую Похоть) и опять опускается на дрожащие бедра парня. Он почти на пределе, но ей до конца далеко — она любит дразнить, а он подчиняться. Похоже, они друг друга нашли. Кажется, они идеальная пара. Дверь в комнату Кости открывается (они никогда не закрываются на замок, потому что некому больше беспокоиться о его состоянии, а те, кому есть дело, слишком заняты бесполезными делами), но парню плевать. Ему нет дела, увидят ли его в таком виде (он ведь делает всё правильно, верно?), что скажут родители или друзья. Ведь он пытается помочь, но этого никто не понимает. Он единственный, кто пытается! Сделать хоть что-то! Как они смеют улыбаться, когда он так страдает? Когда Валера (Костя лишь благодаря злости и хору голосов может вспомнить нужное имя — но потом все воспоминания пропадают, потому что клятву, написанную красными чернилами вместо черных, сложно нарушить) так сильно страдал! А кто он вообще такой, этот парень? А парень ли? Косте абсолютно плевать, потому что он точно помнит, что человек (он ни в чем не может быть уверен, а придуманные голоса лишь смеются над ним) точно так же, как и он, не будет помнить. Они забудут друг о друге и никогда не узнают в толпе. Может, они и встретятся снова в будущем, но… Никому не будет дела — всем плевать. Косте хочется плакать (он думает, что рискует жизнью, отдает свое тело и душу за человека, с которым больше не встретится), но он сдерживает себя. Он больше не сможет прикоснуться к рыжим прядям (он не уверен, что цвет волос именно такой), поцеловать открытую шею или заглянуть в светлые карие глаза (они могут быть любого другого оттенка, потому что Костя не помнит). Но тишину (Маледикта даже не думала замедляться, поэтому в комнате было что угодно, кроме тишины) прорезает удивленный возглас, и Костя поворачивается чисто на автомате. Он не думает ни о том, что его красные щеки и частое дыхание возбуждают, ни о том, что нужно хотя бы попробовать остановиться. Ему плевать, что в его взгляде царит целое ничто и что он, наверное, выглядит как шлюха, которую принудили к сеансу. Его взгляд пустой и безжизненный долгие три секунды, пока он не узнает девушку перед ним. Он сжимает бедра сидящего на нем демона (Маледикта сдавленно шипит, но ей не больно), и она поворачивает голову, не стесняясь своей наготы. Она замирает, как и все в огромной комнате. Девушка на пороге (ее волосы такие же светлые, почти золотые, как и у Кости, а голубые глаза такие же яркие, как когда-то были у парня) прикрывает рот рукой, но ее взгляд устремлен не на брата, а только на девушку на нем. — Меня зовут Элеонора, — шепчет она, протягивая руку блондинке. Маледикта долго смотрит на протянутую ладонь, на красные щеки девушки, на то, как резко они контрастируют с бледной тонкой шеей. Она понимает, что возбуждение только усилилось и что будет прекрасно заполучить сразу двух почти одинаковых людей. Втроём она ещё не пробовала. — Можешь звать меня «хозяин» — не ошибёшься, — шепчет Маледикта вмиг покрасневшей девчонке и не может удержаться от горячего вздоха. Член мальчишки до сих пор глубоко внутри нее, но ей плевать. — Наше соглашение, думаю, может быть отложено. Твои друзья сами найдут то, что тебе нужно, — Маледикта смотрит только на девчонку, и ей плевать на реакцию парня. Костя смотрит в потолок, и ему тоже плевать. Ведь зачем думать о том, кого ты не знаешь?

***

— В-вита… Ты в самом уезжаешь? Вот так внезапно бросаешь меня?! — крик Королевы Оборотней было трудно не услышать. Все находящиеся в зале приема посетителей оборотни и слуги сразу же почувствовали себя неуютно и, немного подумав, решили уйти. Но только на время — им предстоит обсудить множество вещей. Вампирша грустно улыбнулась и склонила голову к плечу. Возможно, она не была так уж близка с Айлин, но все равно… Они оставались подругами, даже если они по разные стороны жизни и смерти. — Мне придется, — шепчет Вита еле слышно, но Даша слышит. Она всегда замечает любой шорох, любую мелочь, вот только сложить огромное количество таких вот мелочей в одну картину не может — просто не умеет. Да и кто научил бы ее? Ни у кого и мысли не возникало о том, что она станет когда-то Королевой. Обычно наследником становился более сильный, более опытный. Первенец королевской крови, в котором осталось больше божественного… Валера был идеальным претендентом. Он был смел, умен. Силен настолько, что даже наследники других королевств не могли соперничать с ним. Даше было на это плевать. Она сама никогда не хотела сражаться. Она никогда не хотела убивать, а потом пожинать спелые, но гнилые плоды своих побед (поражений). Вита не вздыхает (легкие давно не нуждаются в кислороде), но Даша чувствует мелкие колебания воздуха — перед ними появляется дух, и девушки молча соглашаются поговорить на эту тему потом, когда лишних ушей не останется (слуги и приближенные ко двору лезут, как мухи, и даже сон остается мечтой). Дмитрий горит ярко, на магию Даша никогда не скупилась, но вот глаза выдают его: дух не может поверить в смерть своего хозяина. Сразу трех, если быть точнее. Он всегда относился к маленьким волчатам с теплом и заботой. Он воспитывал и защищал брата и сестру, даже если это означало испариться, исчезнуть из мира живых. Их путь простирался из крови, и по этой же дороге им предстоит долгий путь вперед. Дмитрий не может выразить свои чувства, когда смотрит на свою Королеву, уставшую и бледную. Ее рыжие волосы потеряли свой блеск, а лицо осунулось — она напоминает лишь тень прежней себя, но духу важно не это. — Мы не разобрались и с половиной документов, Ваше Величество. За те дни, что вы отсутствовали, накопилось много просьб и жалоб… — Я… Понимаю их, — девушка пытается казаться спокойной (ничего не выходит), но все равно кусает губы, пытаясь сдержать стон отчаянья. — Все-таки мой брат справился бы лучше… В ее глазах замирают льды, но поздно сожалеть — он мертв, а ее ждут дела, бесконечные заботы и просьбы, моленья и крики. Ей уже снятся в кошмарах пожары в джунглях, беспомощные волки и война-война-война с брызгами крови. — Кто следующий в очереди на аудиенцию? Ты можешь позволить им войти, — Даша говорит тихо, но не шепчет. Вита стоит за ее спиной, совсем рядом с троном, и не может отделаться от мысли, что принимать послов и гостей в такой огромной комнате как-то… странно. Высокие потолки, красная ковровая дорожка, ведущая от дверей прямо к ступеням и трону. Позолоченные люстры, огромные, с тонкими длинными свечами, которые плавятся быстро, почти мгновенно. Каплям не дают упасть медные подсвечники, сделанные специально, чтобы не испачкать дорогой даже по меркам знати ковер и пол из мрамора. Чистейшие окна, за которыми открывается чудесный вид на до сих пор цветущий сад. Пару минут спустя Дмитрий появился на пороге, но двери пока не открыл. Даша уже успела запомнить — сперва он должен представить ей пришедшего, и только потом впустить. Она должна оставаться спокойной, ради отца, ради матери… Ради брата. Ради самой себя! — Граф Дарнат из северного клана Медведей! — голос духа эхом разнесся по огромному залу. Даша еле удержалась от дрожи. Она не могла показать свое настоящее отношение ко всем этим аристократам. Корона сжимала виски, а мантия давила на плечи и спину. Держать осанку казалось невозможным, но она не дрогнула. Не сейчас, не тогда, когда холодные голубые глаза насмехаются над ней, когда они проникают в душу и сжигают дотла внутренности. Казалось, что перед этими дворянами Даша была маленькой и совсем не страшной, вовсе не великой. Кто она и кто они, те, которые всю жизнь провели на балах, собраниях знати и праздниках, устраиваемых семьей королей? Даша жила от всего этого настолько далеко, как могла. Потому что была уверена, что брат унаследует такой желанный престол и силу, а она сама будет жить в небольшой квартире в центре Москвы и учиться на профессионального мага. Она хотела стать журналистом, путешествовать и не бояться за свою жизнь. Быть свободной от строгих правил, неудобной одежды и сжигающих заживо взглядов. — Моя Королева, — граф приветствовал сухо, едва склонив голову. Его белые волосы и голубые глаза выдавали в нем жителя севера, показывали чистоту его крови, ясно давали понять, насколько Медведь был силён. Потому что только сильнейших представителей кланов пускали на собрания. — Граф, — Даша тоже кивнула, отвечая на приветствие. — По какому вопросу вы посетили нас? Она хотела спать. Девушка могла поклясться, что если не расслабит напряженные мышцы спины, то не сможет встать еще пару часов. Тяжелая красная мантия почти валялась на полу, пачкая вычурный подол, украшенный золотом и сталью. — На севере началось восстание, — уже без прежней злости начал граф. Даша задержала дыхание. Она всегда знала, что не все будут согласны с тем, что она стала новым правителем, да и слухи должны уже были разнестись по всем королевствам, но… Но чтобы так быстро? Никто не должен узнать, что она убила своего брата! — Но с этим можем разобраться мы. Это наши проблемы как одних из защитников нашего Королевства, — продолжил Медведь, не обращая внимания на резкую смену эмоций девчонки. — Но… Я хочу попросить вас об услуге. Не могли бы вы выделить средства на поддержание порядка? Нам нужны деньги и провиант для семей, которые пострадали во время восстаний. Даша взглянула на Дмитрия и увидела его еле заметный кивок. Она нахмурилась и прикусила нижнюю губу. — И много ли семей… Которых затронуло несчастье? — Нет, Ваше Величество. Около двадцати детей, которые остались без родителей, да пара служанок из богатых семей, которых уничтожили ради мести и богатства. Зверолюди довольно агрессивный народ. Да еще и урожай пропал из-за сурового климата севера. Именно поэтому люди и взбесились. А когда пришли к феодалам и обнаружили годовой запас еды… Это повело за собой восстание. Люди недовольны. Дворяне всегда воровали, так было и так, скорее всего, будет, но я и многие мои союзники не такие. Мы были и будем верны правящей семье, даже если нашей Королевой будет такая молодая леди, — Дарнат улыбнулся, и девушка подумала, что он не так плох — лжи она не чувствовала ни в одном слове. — Я просто хочу, чтобы люди были живы и здоровы. Я не желаю, чтобы наш народ страдал из-за каких-то жадных свиней, которые не смогли правильно распределить еду и одежду. — Вы очень добры, граф, — девушка улыбнулась, — поэтому у меня нет возражений. Дмитрий, выпиши чек на сумму, которую назовет уважаемый граф. А насчет волчат и служанок… Думаю, не будет ничего страшного, если мы приютим их, верно? Мой дом будет защищать их. Я выращу из них настоящих воинов, которые помогут предотвратить предстоящий хаос. Даша кивнула Дарнату, который выглядел приятно удивленным ее решением, а потом посмотрела на улыбающегося Дмитрия. Возможно, она сможет справиться с ролью Королевы. Неожиданно Дмитрий замерцал, видимо, кто-то связался с ним по духовной связи, и поспешил к своей королеве. С постоянной подпиткой он стал гораздо более живым, но только внешне. Все такой же деловой костюм, собранный вид и строгий, но мягкий взгляд. Светлые волосы зачесаны назад, а карие глаза глядят с тревогой. — Госпожа, нам не удалось потушить пожары на юге. И вспыхнуло еще несколько областей, особенно важных для торговли и жизни многих зверолюдей. Еще мне также сообщили про непрекращающиеся дожди на востоке и засуху на западе. У нас очень много проблем… На сегодня с посетителями покончено, — быстрый взгляд в сторону графа, который, быстро поняв всю суть и улыбнувшись на последок, поклонился и вышел. — Что же нам делать? — У меня есть идея, но… — Как насчет того, чтобы перенаправить дождь к пожарам, а потом к засушенным районам джунглей? — Вита только сейчас рискнула подать голос, убирая длинные вьющиеся волосы, собранные в высокий хвост, на плечо. Она была одета в светлый красный мундир с черными тонкими лентами по бокам. Сейчас она была ближайшим человеком, приближенным к Королеве, не считая Дмитрия. Она отвечала за порядок и защиту дворца. — Это хорошая идея, — кивнул Дмитрий. — Вот только… Придется идти к Богам. Только они смогут помочь. Кто кроме них способен управлять магией природы? Воздух — самый распространенный элемент магии, хотя именно на магов воздуха когда-то велась охота. Даже сам Мерлин был именно воздушным магом. Другие стихии настолько редкие, что водную или огненную магию можно увидеть только у Лисов-демонов или в храмах Богов. — Ты прав, — Даша сжала руку в кулак. — Но мне кажется, что… Я должна сама разобраться с этим! Я пойду к нашему верховному Богу и попрошу о… — Ты не можешь! — перебила ее Вита. — Ты Королева, ты должна остаться здесь! — Как я смогу защитить свой народ, если не готова поговорить с Богами?! — девушка вскочила, мантия упала с ее плеч, открывая вид на светлое блестящее платье чуть выше колен из мягкой и тонкой ткани. — Я не боюсь их гнева! Я готова умолять их, если это поможет защитить мое Королевство! Она повернулась к молчаливому духу: — Дмитрий, отправь вместе с графом Дарнатом одного или двух слуг. Они должны будут проследить за тем, чтобы дети и служанки добрались до нового дома с комфортом. Я рассчитываю на тебя. — Да, моя Королева. — А теперь мне пора собираться — на встречу с Богами. Даша улыбнулась и вышла из зала. В ее ушах сверкали две золотые сережки в виде «узлов жизни» — крестов Анх.