Study sessions (for dummies)

День всех влюбленных Девина немного бесил. Слишком много розового не к месту, слишком слащавые или пошловатые мелодии, которые включают на переменах (серьезно, зачем?), слишком много внимания. Хихикающие девушки, собирающиеся стайками, чтобы обсудить краша или количество чужих валентинок. Парни, собирающиеся точно так же, только чтобы показать, что им-то это не интересно! Какой-то дурацкий праздник! А что тебе подарили? Ты чего, конечно, я пошутил! А сами при этом не очень успешно прячут набор шоколадок в рюкзаке, панически поджидая момента, когда удастся незаметно подбросить его нужной однокласснице. Девин этого не понимал. Чем четырнадцатое февраля так уж сильно отличается от тринадцатого или пятнадцатого? Почему бы не «порадовать половинку» в любой другой день? Зачем делать из этого балаган и показуху? Однако его скептическое мнение о празднике терялось в хоре чужих, поэтому Девин помалкивал и год от года делал одно и то же: на переменах тактично уходил из класса, перед занятием сгребал горку подброшенных валентинок и подарочков в сумку и старался не слишком лживо при этом улыбаться. После занятий всегда задерживался в холле, чтобы проследить, как Глории доставляют заранее заказанный букет из двадцати одной розы — темных бордово-красных оттенков, и обязательно в плотной крафтовой бумаге, — получал от подруги благодарный поцелуй в щеку, предлагал локоть и неторопливо провожал ее до дома. За это постоянство школа его считала примерно в равной степени страшным романтиком и неисправимым идиотом: они с Уотберри никогда не ругались под четырнадцатое, а каждый букет обходился под сотню. Что он мог сказать?.. Глория любила бордовые розы. За шипы и эстетику. В этом году по дороге домой она, посмеиваясь, перечислила Девину самые популярные варианты, чем, по мнению остальных, они займутся вечером четырнадцатого. Не связанных с сексом пунктов просто не было, и Девин фыркнул на кунилингусе и закатил глаза на анальном сексе. — А они ставили отдельно на то, кто будет принимающим? — уточнил он с оттенком занудства, и Глория сдержанно расхохоталась в букет. Легкий зимний морозец красил ее щеки в нежный розовый и делал бледную кожу совсем лилейной. — Увы, для этого они слишком скучные, — покачала головой она. Они подошли к очередной витрине, украшенной во все оттенки красного и черного, с манекенами, одетыми в пеньюары и полупрозрачные комплекты, и Уотберри вздохнула: — Хочу новое красивое белье. Девин глянул на нее сверху вниз. — Хочешь — купи, — нейтрально ответил он. Глория пихнула его плечом. — Ты не понимаешь. Смысл в нем, если некого дразнить? Кружевом в вырезе, портупеей на груди, выглядывающией из-под чулка обнаженной кожей? Сама себе я и в спортивном белье нравлюсь. Девин покачал головой, подтягивая выше шарф — тот самый, подаренный. — Ты много кому нравишься в спортивном белье, — дипломатично указал он. — Зачем усложнять? — Ты много кому в твоих спортивных шортах для плавания нравишься, — парировала Глория, — но почему-то в обычной жизни носишь исключительно брифы. Переходи на шорты! Девин не сдержал смешка. — Ты сейчас серьезно сравнила брифы и кружевные стринги с корсетом? — На них была скидка, — закатила глаза Уотберри. — Ты долго мне эти стринги припоминать будешь? — Долго, — Девин понизил голос, — Госпожа. — Отлижи, — таким же сдержанным тоном отмахнулась Глория. На том и сошлись. В остальном этот День всех влюбленных не отличался от обычного: они совместными усилиями испекли ужасающе шоколадный бисквит, устроили чаепитие (у Уотберри любовь к чаю была почти что в крови, от матери-англичанки), а после спустились в тренажерный зал, где Глория показала ему последний придуманный ей танец: она собиралась предложить его для следующего чирлидерского сезона, и ей нужен был взгляд со стороны. Девин, конечно, был так себе советчиком — «наоборот, ты ничего не знаешь и оцениваешь танец, как обычный зритель!» — но ему концепт понравился. На этом они попрощались и разошлись. Необычным день стал, когда Девин, уже поднимаясь в дом, получил череду сообщений. Замешкавшись у дверей и вслепую ища ключи в сумке, он прочел их — и расплылся в предвкушающий улыбке, набирая «да». Через десять минут Честер, как и обещал, постучался во входную дверь. Еще через пятнадцать — в одном полотенце выглянул из ванной Девина, опершись на косяк, покусывая нижнюю губу и довольно щурясь. — Со стоп-словами? — Девин стянул за ворот футболку, чувствуя, как от одного вида слегка влажной после душа кожи и темных штанг в сосках подскакивает пульс. Честер кивнул. — Конечно. Я в поддавки не играю, — он ухмыльнулся, стягивая с пояса полотенце и вешая его на крючок за спиной. Аккуратный член уже приподнялся в нескрываемом возбуждении. — Тебе придется постараться, чтобы меня выебать. Девин невинно прищурился. — А может, поиграем с веревками? Я тебя так привяжу, что стараться не придется, — он стянул разом штаны и белье, тоже оставаясь обнаженным. В голове крутились вопросы: в чем смысл соревноваться, если итог предсказуем и одинаково хорош для обоих? Вот было бы это что-то вроде «кто выиграл, то и сверху»… Схожие мотивации в сочетании с пониманием, что твое поражение — это чужая победа, работают неоспоримо лучше. Честер, проходя мимо, легко притерся плечом к плечу. — Интересная идея, но сегодня я хочу грубо, — он забрался на середину кровати и уселся на широко разведенных коленях, распуская хвост и пальцами расчесывая черную, гладкую гриву. — А тебе дай волю — будешь нежничать, как будто это первый раз с трепетной фиалкой. Девин оперся коленом на постель, глядя на Фэйрклиффа, быстро заплетавшего волосы в косу, неотрывно. — Ты меня дразнишь. Намеренно, — протянул он с пониманием. Честер закивал, завязывая на концах резинку. — Иди сюда и попробуй меня взять, — он тряхнул косой и выпрямился, подаваясь навстречу Девину — и они столкнулись в агрессивном поцелуе. Девин, наслаждаясь борьбой губ и языков, попытался положить ладонь на светлокожий загривок, но Честер практически не глядя оттолкнул его руку. Девин попробовал еще раз, опустив руку ниже — и его встретил тот же ответ. В горле заклокотал глухой рык, Торнтон придвинулся ближе — и на короткое мгновение они притерлись вплотную, кожа к коже. Чужой горячий член мазнул по животу, оставляя влажный след, его — тоже чувствительно потерся о теплую кожу, Честер довольно застонал горлом — и тут же отстранился, лишая их обоих контакта и почти разрывая поцелуй. Чувствуя быстрые выдохи на губах, Девин приоткрыл глаза. Фэйрклифф, возбужденно блестя глазами и облизывая порозовевшие губы, смотрел на него точно с таким же желанием — но невероятным образом продолжал держать дистанцию. В мыслях пронеслась вспышка понимания: их игра была не о грубости и не о «контролируемом» насилии. Не о результате, а о процессе. Честер тоже, используя его же слова, хотел быть выебанным. Но он не хотел сдаваться легко. — Я тебя обожаю, — признался Девин несдержанно, расплываясь в улыбке, и Честер от удивления совсем опустился на пятки. — Это ты в каком… — забормотал он, но Девин не дал ему договорить: толчком в плечо повалил на постель и ринулся следом. Кажется, он угадал: первые пару секунд ошеломленный напором Честер давал себя целовать и трогать, но стоило Девину лизнуть его в губы и совсем нагло тиснуть за ягодицу, как парень отмер и оттолкнул его руку. И несильно куснул за язык. И нагловато оскалился, демонстративно широко и при том недоступно раздвигая колени. В их борьбе было что-то звериное: они катались по постели, оказываясь то сверху, то снизу, одеяло оказалось на полу, изножье поменялось с изголовьем. Девин не умел удерживать людей и действовал по наитию, хватая за руки и пытаясь то завести их вверх, то назад, то просто плотно прижать к телу, а Честер, кажется, знал, как избегать самых простых захватов. Оба быстро вспотели, несмотря на то, что были обнажены, и влажная кожа скользила, когда они сталкивались в быстрых схватках — и Девин не всегда был тем, кто нападал. Их поцелуи были короткими и грубыми, прикосновения оставляли красные пятна; Девин, чудом скрутив Честера по рукам и по ногам, отвесил ему хорошего шлепка, но Фэйрклифф, ахнув, рассмеялся и выкрутился из его рук — только потому, что в этой позе член Девина ткнулся ровно меж упругих ягодиц, и Девин потерял концентрацию. Честер не стеснялся кусаться — вполсилы, конечно, но Девин все равно дергался, — а тот в ответ пользовался тем, что он был больше и тяжелее. Честер не мог выбраться, если он наваливался — не полным весом, но без откровенных поддавков, — и у Фэйрклиффа получалось освободиться только хитростью: он делал вид, что сдается, начинал намеренно тереться телом и прицельно ласкать уязвимые места, а когда Девин отвлекался на приятные ощущения, отталкивал, выскальзывал и откатывался на другой конец кровати. В первый раз раскрасневшийся Честер показал ему язык. Во второй — закусив губу, несколько раз несдержанно провел ладонью по твердому члену. Похоже, ему гораздо больше нравилось трогать Девина, чем он пытался показать. В третий раз он не стал сбегать. Девин уткнул его лицом в простыню и держал за обе руки, заведенные за спину, и покрывал попеременно поцелуями и укусами напряженные плечи, и Честер дернулся слабо — и быстро затих под партнером, прогибаясь в пояснице. Девин не сдержал хриплого стона, когда член опять оказался в ложбинке меж ягодиц. Он сам толкнулся, пачкая кожу смазкой, Честер сладко застонал, подаваясь навстречу толчкам — и Девин остановился, тяжело дыша. Он почувствовал перемену в настроении, но после двух побегов не мог так просто поверить, что выиграл, и снова ткнулся в загривок. Не сдержавшись, укусил ощутимей прямо у основания шеи, но в последнюю секунду вспомнил, что следов здесь оставлять нельзя. Он отодвинулся: укус розовел, а не багровел. Он двинул бедрами еще пару раз, член неровно заскользил меж напряженных ягодиц, но Честер не вырывался — наоборот, подставлялся под толчки. Девин отпустил его руки и медленно выпрямился, в любую секунду ожидая, что Фэйрклифф лягнет его и ринется на свободу, но тот, загнанно дыша, остался неподвижен. Бледная спина блестела от пота, и татуировки выделялись особо заметно, и… Девин потянулся за смазкой и кондомом. Он ставшим привычным движением вскрыл упаковку и раскатал по члену презерватив, наблюдая за тем, как Честер медленно сдвинул руки со спины вперед, подложил их под голову и встал на колени, прогибаясь. Похоже, он так и хотел — в коленно-локтевой. Девин все еще немного не доверял этой послушности, потому действовал быстро: проверил, что Честер растянут и два и даже три пальца может принять, положил ладони на бедра, находя пальцами твердые выступы тазовых косточек, толкнулся, раздвигая головкой мышцы входа. Честер застонал, расслабляясь, и Девин сбавил обороты. Это был уже не азарт борьбы — это было медленное наслаждение выигранным призом и заслуженной податливостью. Честер больше не стонал — мягко вздыхал, водя по члену ладонью и подаваясь навстречу ритмичным толчкам. Он был чудо как хорош, принимая его член безропотно, и Девин наклонился, снова накрывая его собой, прижимаясь плотнее и утыкаясь в горячее плечо. Фрикции стали короче, но быстрей и сильней, до пошлых хлопков бедер о ягодицы, Честер замычал, поджимаясь, когда уже две ладони, своя и чужая, заскользили поверх твердого и влажного члена, ускоряя ритм, и Девин хрипло выдохнул ему на ухо: — Я тебя обожаю, знаешь?