Autumn tales

От бабушки всегда пахло лимонником, из которого она варила тогда еще пятилетнему Чонгуку карамель, и какими-то специями: терпко, но тепло и очень по-домашнему. Казалось, этим запахом было окутано все его раннее детство, то беззаботное время, когда все его будни крутились вокруг игр с друзьями, походов на речку и той симпатичной девочки, которая приезжала каждое лето. Беззаботная пора быстро кончилась, когда родители забрали его в задымленный грязный город, связи с друзьями детства оборвались, а на никаких симпатичных девочек времени просто не осталось — учеба, учеба и только учеба. К бабушке с тех пор он приезжал раз или два, и аромат лимонника и трав возвращал его в раннее беззаботное детство так крепко, что это было почти невыносимо. Чонгуку девятнадцать. Бабушка недавно умерла, а его попросили приехать в деревню, чтобы забрать оставшиеся вещи, прежде чем ее дом будут готовить к продаже. Он, конечно, догадывался, что будет больно, но слезы прямо-таки брызжут у него из глаз, когда он переступает порог дома и чувствует тот самый запах. Он и не знает, по чему скорбит больше — по бабушке или по своему навсегда оставленному позади детству. Если честно, он наивно полагал, что управится за день: что тут сложного — перебрать вещи и упаковать их в коробки, а потом погрузить их в арендованный мини-вэн и вернуться обратно в город (во взрослую, пахнущую проблемами и автомобильными выхлопами жизнь). Потом оказывается так, что в руки ему попадает старый фотоальбом, который он листает добрых три часа, попеременно плача и смеясь от своих фото, которых он раньше не видел (там у него отсутствуют передние зубы, а волосы выглядят так, словно он сушил их в аэротрубе). Потом — два часа перебирает свои старые комиксы и игрушки, еще парочку — собирает бабушкины вещи, совершенно не по-мужски капая на них слезами… Подбирается вечер, и он решает, что если переночует здесь, то не случится ничего страшного. Он заваривает найденный в шкафу чай, достает упакованные еще утром на дорогу сэндвичи, и выходит в сад, к маленькой, затянутой виноградными лозами беседке. В детстве эта беседка казалась гораздо больше. Садясь на поскрипывающее старым деревом сиденье, Чонгук вспоминает, как вечерами они выходили пить чай в этой самой беседке, наблюдая за закатом, и… Нежданное воспоминание обрушивается на него, как снег на голову — он даже застывает, поднеся ко рту чашку из любимого бабушкиного сервиза. Летнее солнечное утро, ему около шести, бабушка заваривает мятный чай, накрывая этот маленький деревянный столик в беседке, и просит его собрать земляники за домом, а когда он возвращается, то в беседке сидит какой-то мужчина в темных одеждах. Чонгук дергает ее за юбку, спрашивая, кто это такой — бабушка в ответ строго шикает, что это невежливо; мужчина только тихо посмеивается. Неудивительно, что некоторые воспоминания ушли так далеко на задворки, что возродить их смогли только фото или какие-то памятные вещи, но они и не несли особой смысловой нагрузки, не были достаточно яркими, чтобы их запомнить. Но как он мог забыть такое? Он напряженно вглядывается в кружку с чаем, копая глубже, вороша воспоминания так, чтобы нужные всплывали на поверхность. Этот мужчина приходил часто — обычно утром, и бабушка угощала его чаем, за которым они долго беседовали. Чонгук и не пытался подслушивать — а даже если и пытался, то все равно ничего не понимал. В какой-то момент он прекратил доставать бабушку вопросами о том, кто это такой и зачем он приходит: она все равно не отвечала. Говорила только: относись к нему с уважением. — Не угостишь чашечкой чая? Может, дело в том, что он слишком далеко ушел в воспоминания — Чонгук даже не пугается, поднимая глаза и замечая стоящего чуть поодаль мужчину в черном костюме. В этом маленьком, полном бурьяна саду он выглядит настолько чужеродно, весь холеный и одетый с иголочки, что Чонгук теряется больше от этого, чем от осознания, что этот тот самый мужчина, не постаревший ни на день. — Конечно, — кивает он. — Присаживайтесь, я сейчас принесу. Происходящее настолько сюрреалистично, что он даже не уверен — спит ли он, или ему все это причудилось (или в шкафу у бабули были галлюциногены), но когда он возвращается в сад с еще одной кружкой чая, этот странный мужчина все еще там. Они пьют чай без единого слова, глядя друг на друга, и Чонгук, совершенно невежливо глазея, без особого удивления принимает тот факт, что этот человек — не человек вовсе. Черты лица идеально симметричные, не по-человечески ладно сложенные, и что-то в его нефтяно-черных глазах тоже намекает на то, что он не просто мужчина в красивом костюмчике. — Ну спрашивай, — вздыхает тот наконец, откидываясь назад и скрещивая руки на груди. — Я же вижу, что тебе хочется. Чонгук мысленно взвешивает все возникшие вопросы, пытаясь понять, какой лучше задать первым. — Вы забрали ее, да? Глаза того расширяются в удивлении, и он чуть склоняет голову набок. — Да. Она сама попросила. Как ты догадался? Чонгук пожимает плечами. На самом деле, он просто ткнул пальцем в небо, но из сотен предположений то, что перед ним сама Смерть, почему-то выделялась среди остальных. — Тогда, получается, вы — Смерть? Тот смеется, откидывает с глаз прядки черных волос и смотрит на Чонгука с неприкрытым весельем в глазах. — Ах, если бы. Я просто жнец. — Хорошо, — фыркает Чонгук. — Узнай мои родители о том, что в бабушкином саду гостит Смерть, они бы забрали меня гораздо раньше. — И ты даже не удивлен? — Зная мою бабушку? Не особенно. Тот улыбается уголком губ. — Твоя бабушка была удивительной женщиной. Даже не думал, что смогу когда-нибудь получить такое удовольствие от бесед со смертными… Еще у нее получался удивительно вкусный чай, не без этого. — Наверное, Чонгук слишком долго смотрит в свою пустую чашку, стараясь сдержать подступающие слезы, потому что жнец говорит мягко: — Она была рада уйти на покой, Чонгук. — Мне просто… — шепчет он, и слезинка все же скатывается по носу прямо в чашку. — Мне просто жаль, что меня не было рядом. Тот протягивает руку и кладет ее Чонгуку на плечо — прикосновение теплое и успокаивающее, совсем не такое, которое ты ожидаешь получить от того, кто вероятнее всего уносит людей на тот свет. — Зато я точно знаю, что она очень счастлива, что ей удалось растить тебя в твои ранние годы. Не знаю, будет ли тебе спокойнее, но… Чонгук кивает, стряхивая в чашку вторую слезинку, и поднимает глаза, утирая слезы и спешно меняя тему. — А вы пришли, чтобы?.. — Не знаю. Увидел свет в окнах, и очень захотелось проверить, как сильно ты изменился. Может, я просто понадеялся, что этот дом снова заселят. — Нет, его собираются выставить на продажу. Лицо того заполняет такое видимое разочарование, что Чонгук чувствует себя немного виноватым. — Очень жаль. — Если… если хотите, мы можем встретиться как-нибудь еще за чашкой чая. Только в городе. И не в саду, а где-нибудь в кафе. Если вам, конечно, будет удобно туда добираться, я не знаю, может, у жнецов есть какое-то территориальное деление, но… Жнец улыбается. — Спасибо за предложение. Посмотрим, смогу ли я, у меня ужасно плотный график… У Чонгука по плечам аж дрожь идет от стоящего за этими словами смысла, но он кивает. — Я буду ждать.