Разбитый витраж

      Я и не думала, что смогу очнуться. Разочарование в разноцветных глазах можно пережить? Впрочем, задаваться такими сложными вопросами пока рано. Во всем теле чувствовалась слабостью. Открыть глаза удалось с трудом, а попытка немного повернуть голову и осмотреться резанула шею дикой болью. С губ сорвался какой-то странный звук. Не крик, а бульканье с которым убегает молоко из кастрюли. Попытки подняться также не привели ни к чему хорошему.       У кровати засуетились люди совершенно дикого вида. Если бы не профессионализм, видимый невооруженным глазом, то я посчитала бы, что это работники «Голубой устрицы». Это где же такой странный мед персонал обитает?       Через какое-то время к врачам присоединился еще один экземпляр. Он был самым напомаженным и самым профессиональным. А еще знакомым. Кажется, я его уже видела… Где только? И почему он не отложился в памяти? Вопросы-вопросы.       Осмотр закончился. Самый-самый представился Луссурией и объявил, что он «Солнце Варии». Наименование «Солнце» вызывало какие-то смутные ассоциации. Мукуро называл свою силу «Туманом» и, кажется, говорил и о солнце тоже…       Шея непроизвольно заныла. А дернулась, но ту же скривилась. Пришлось откинуться на подушки и попытаться расслабиться. Луссурия все это время вещал как у них хорошо, о других членах семьи, о миссиях и заверял, что мне обязательно здесь понравится. Причина, почему мне должно здесь нравиться, до меня не доходила. Я же принадлежу семье Готти. Или уже нет? Впрочем, меня уже отучили спорить с мафиози. Да и возможности такой нет. Все попытки сказать хоть что-то превращались в невнятное бульканье. Луссурия мягко попросил меня не надрывать.       Я выздоравливала быстро. Аномально быстро. Через пару дней уже могла садиться, а почти через две недели – вставать. Только говорить не получалось. Спустя несколько дней бесплодных попыток Лус аккуратно сообщил мне о состоянии горла. Мужчина был очень деликатен, но общий посыл угадывался – прекрати, заговорить ты уже не сможешь.       За время своего выздоровления я познакомилась с другими членами Варии. Скуало похоже заправлял всеми делами семьи, Бел занимался информацией, Леви работал с рядовыми, Коррадо следил за состоянием дома. Еще был Мармон, но чем занимался этот малыш кроме вымогательства я так понять и не смогла. Вся эта информация появилась в моей голове из разговоров рядовых. Впрочем, с самими варийцами я тоже познакомилась. Кстати, вот еще вопрос. Почему со мной разговаривает управляющий состав семьи? Я не могу быть настолько ценным ресурсом.       Но на этот и другие вопросы никто не спешил отвечать. И вообще, после условной выписки из вотчины Луссурии я была «предоставлена сама себе». Наблюдение было неявным, но постоянным. На попытки узнать, когда я отправлюсь домой, деликатно не реагировали. И позволяли бродить в любой части замка. М-да, дела…       Силу набирала зима и на улицу вообще не тянуло. От скуки я шаталась по особняку, заглядывая во все попадающиеся комнаты. Они, к огромному моему удивлению, не запирались. То есть вообще. Даже личные. А иногда даже душевые. Это открытие стоило мне горящих ушей в течение нескольких дней.       Открыв очередную дверь, я точно не ожидала увидеть то, что увидела. Комната была почти пустой. Здесь не было мебели, ковров, подсвечников. Только один предмет заполнял собой нутро помещения – огромный стеклянный гроб. Или склеп. Это не важно. Важно другое. Он не был пустым! Внутри сидел парень лет двадцати. И он не казался мне муляжом. Напротив, я почему-то была уверена, что юноша настоящий и, более того, живой.       Я заворожено подошла поближе. Руки сами потянулись к поверхности гроба, но тут же отпрянули. Склеп обжигал. Но не жаром, а холодом. Будто он весь состоял из льда.       Я вспомнила мамонтенка, найденного в вечной мерзлоте.       Этот парень может быть жив…       Что именно делать с новым знанием я не знала.