Алмазный Круг
3 октября 2020 г., 21:28
Некоторое время спустя Иосифа вызвали к Главе чина Сил. Он взвился в воздух и в мгновение ока перенёсся в центр Эмпирейского сада, где располагался Хрустальный Купол — резиденция Иоиля.
Дворец, созданный в форме резного купола из сияющего горного хрусталя, поражал воображение любого, кто видел его впервые. Купол окружали фонтаны, воды которых были окрашены во всевозможные оттенки. Брызги, летящие с высоты, падали в мозаичного стекла чаши, и те звенели в разных тональностях, наполняя тихой прекрасной музыкой окрестности Хрустального Купола.
Впрочем, Купол казался прозрачным только снаружи. Достаточно было войти под его своды — и хрусталь словно по волшебству превращался в розоватый мрамор.
Иоиль мановением руки мог бы превратить Купол в любое другое строение, но его вполне устраивал первоначальный вариант.
Сейчас фонтаны оказались выключенными — Иоилю было не до музыки. Иосиф вошёл в приёмную (круглый зал с двенадцатью колоннами). Минуту спустя ему навстречу вышел Глава Сил. Шестиугольный золотой медальон у него на шее с символом этого Ангельского Круга и золотой пояс — подчёркивали его статус. Ответив на почтительное приветствие, он сказал:
— Ты, конечно, слышал о сегодняшнем визите Езекииля, Иосиф?
— Да, слышал.
— Он прибудет как раз перед вечерней молитвой. Все дела в секторах временно будут переданы в руки Властей, потому что неизвестно, сколько времени продлится Испытание.
А тебя я вызвал вот для чего. Памятуя о том, что когда-то ты был ведущим голосом в хоре Архангелов, я решил сегодня поручить тебе проведение Вечерней Службы. Надеюсь, что хор Сил прозвучит нисколько не хуже, чем Архангельский.
Иосиф растерянно смотрел на него. Слова Иоиля застали его врасплох.
— В чём дело, Иосиф? — нахмурился тот.
— Я… я, право, не знаю — смогу ли? — несмело пробормотал Ангел. — Мне очень давно не приходилось солировать в хоре, а уж вести Службу…
— Что ты сказал? Ты отказываешься, я не ослышался? — ровно осведомился Иоиль.
— Я не уверен… что оправдаю доверие и честь… мне оказанные, — запинаясь, проговорил Иосиф тихо.
— Ты, кажется, ОСМЕЛИЛСЯ мне перечить? — также ровно заметил Глава Сил.
Иосиф упал на колени.
— Я, кажется, никогда и ни о чём не просил тебя, — со сдержанным раздражением продолжал Иоиль. — Единственный раз, сегодня — я обратился к тебе с просьбой сделать то, что получалось у тебя лучше всего! Что это за лепет, Иосиф? «Я не могу», «Я давно этим не занимался»… Ты позабыл слова Службы? Все псалмы вылетели из твоей памяти? Или на Земле ты выучился кокетничать и ждёшь, что я стану тебя уговаривать?
— Иоиль, ради Всевышнего — прости меня! Мои помыслы были заняты Испытанием, — взмолился Иосиф.
— Мы все думаем об Испытании, не только ты! — отрезал Иоиль. — Но это не значит, что можно забыть о своих обязанностях. Ты служишь Создателю, а я поставлен здесь Им, чтобы следить за тем, насколько искренне и добросовестно ты это делаешь. Переча мне — ты перечишь Ему — тебе ли это не знать! В общем — сейчас иди и отдыхай после дежурства, а вечером выполнишь то, что тебе поручено было выполнить!
Иосиф склонился до земли в знак покорности, понуро поднялся и вышел из Хрустального Купола.
Ещё вчера просьба Иоиля была бы для него величайшим счастьем, неожиданным и радостным. Но сегодня он думал только о том — чем для него закончится встреча с Езекиилем. Как тот воспримет его непозволительную, дерзкую мечту? И как только можно было осмелиться возжелать этого?
Алмазный Круг… Не слишком ли высоко замахнулся он в своих мыслях? И ведь не сможет он их запрятать так глубоко, чтобы Езекииль их не разглядел, если верить Кадмиилу.
Иосиф закрыл глаза. Не заслужил ли он Очистительного Огня за свою невозможную мечту? Всё его существо было охвачено тревогой. А Иоиль настаивает, чтобы он солировал в Вечерней Службе. Разве можно с таким настроем петь Службу? Но отказаться он тоже не смел…
Опечаленный Ангел бесцельно брёл вдоль Эмпирейского сада. Спустился в долину по холмистым уступам, где водопадом свергалась вниз Живая река; миновал лазурный грот, неосторожно вспугнул стайку алканостов, поднявшихся багряным облаком и опустившихся на крону ближайшего Дерева Жизни, украсив её точно крупные розовые цветы… а потом чуть не столкнулся с Адриэлом.
— Иосиф, что случилось? — встревожено спросил тот. — На тебе лица нет! Это из-за разговора с Иоилем?
— Он дал мне поручение, которое я вряд ли смогу выполнить… — печально признался златокудрый Ангел.
— Давай поговорим, — предложил ему Адриэл.
Они спустились к берегу Живой реки, устроились на большом, нагревшемся за день камне, и Иосиф поведал другу обо всём: о своей беседе с Кадмиилом, и о том — зачем вызывал его Иоиль. Только о самом главном не решился он сказать — о своей взлелеянной мечте, которой сам так страшился теперь…
— Кадмиил сгустил краски, — выслушав его, заметил Адриэл, — ты совершенно напрасно трепещешь так, ожидая Езекииля. Уверяю тебя — мне никогда ещё не приходилось встречать Херувима более мудрого, опытного и справедливого, чем он. И в Очистительный Огонь за мимолётные мысли никто ещё не попадал. Нужна очень серьёзная причина, чтобы Езекииль счёл необходимым применить для Ангела такую меру.
— Но Кадмиил…
— Кадмиил, можно сказать, занимается самобичеванием — он до сих пор не может простить себя. Его можно понять, не правда ли? Он рассказал тебе о самых крайних случаях. Но на самом деле душа его чиста так же, как и твоя…
Иосиф хотел что-то сказать, но старший собрат жестом велел ему молчать:
— Ты мог бы понять и сегодняшнюю суровость Иоиля. Ты беспокоишься о собственной судьбе — каково же тогда ему? Ведь он отвечает за все Силы! Если что-то случится — то первым в Очистительный Огонь пойдёт он. Чем больше власти — тем больше ответственности. Ему хочется показать Езекиилю лучшее, что есть в Круге, которым он управляет — поэтому именно тебе он поручил сегодня возглавить хор. Исполнив его веление — ты явишь тем самым своё усердие и послушание, и если Езекиилю понравится твоё пение — а я в этом нисколько не сомневаюсь — то он заранее благосклонно отнесётся к тебе. Потому выполнить поручение Иоиля — в твоих же интересах.
— Спасибо, Адриэл. И всё равно… у меня руки дрожат.
— Я знаю способ вернуть тебе душевное равновесие. Кифара Кадмиила!
— Ты думаешь, ему сейчас до игры? — недоверчиво спросил Иосиф. — Разве он согласится? Даже Иоиль отключил фонтаны…
— Куда он денется? Я сам с ним поговорю. А заодно он получит нагоняй, чтобы впредь не доводил до дрожи юные неокрепшие души…
* * *
. …Иосиф окончил последний псалом и перевёл дыхание. Казалось, в воздухе ещё продолжали висеть заключительные ноты молитвы. Он чувствовал, что пел прекрасно, прекрасней, чем когда-либо. Все свои устремления, всю веру, всю любовь он вложил в величественные звуки Вечерней Службы. Лица его крылатых собратьев были одухотворены и торжественны; совместная молитва полностью захватила их. В тайне Иосиф радовался, что грозного Езекииля не было рядом: говорили, что он прилетел перед самым началом Службы и слушал её из Хрустального Купола вместе с Иоилем. Само же действо происходило на открытом воздухе недалеко от Купола. Благодаря этому Иосифу удалось сохранить присутствие духа на протяжении всего пения. Ряды хора распались, многие подходили выразить солисту свою благодарность и признательность, поздравить с успехом. Он благодарил в ответ вполголоса. Никто не расходился: с появлением первой вечерней звезды должно было начаться Испытание. Ангелы разбились на троицы, которыми они дежурили в секторе, и ждали. Умиротворение после молитвы постепенно вновь вытеснилось тревожным ожиданием. Они ждали… Наконец из Купола вышел Иоиль. Спокойно, с оттенком суровости он объявил: — Езекииль готов начать Испытание. А все ли из вас готовы пройти через него? Сонмы Ангелов молча склонили и подняли головы. — Кадмиил, Адриэл, Иосиф! — воззвал тогда Иоиль. Первая троица — ваша. Решайте сами, кто пойдёт первым. Адриэл взглянул на побледневшего Иосифа, на трагически потемневшие глаза Кадмиила и сказал: — Я иду первым. Вслед за Иоилем он поднялся в Купол… Потянулись долгие минуты ожидания. Иосифу казалось, что в голове у него что-то звенит. Он обращался с молитвой к Всевышнему, умоляя дать ему сил и мужества вынести всё это, и с ужасом чувствовал, что путает слова. Глаза Кадмиила были закрыты, руки молитвенно сложены — казалось, он унёсся в иные сферы. Было тихо. Троицы Ангелов, не смея переговариваться громче, чем вполголоса, рассаживались вокруг — на ближайших скамьях, на ступенях Купола, на прозрачных чашах бездействующих фонтанов. Иные стояли — группами и поодиночке, глядя — кто внутрь себя, кто — на вечернее небо с близкими светилами. Наконец Адриэл вышел из Купола, спустился по ступеням (все расступались, освобождая дорогу) — и подошёл к своим друзьям. Иосиф тронул Кадмиила за руку и тот, вздрогнув, открыл глаза. — Ну… как? — волнуясь, спросил юный Ангел. — Всё в порядке, — Адриэл коротко улыбнулся. — Езекииль дал мне совет быть бдительнее… это касается моей работы в секторе, — и, взяв за руку Иосифа, сказал: — А сейчас он хочет видеть тебя. — Хорошо… — тихо согласился Ангел. Рука, которую выпустил Адриэл — безвольно повисла. На дрожащих ногах он поднялся в Купол. Друзья смотрели ему вслед. Кадмиил сказал: — Ты думаешь, это мой рассказ так сильно испугал его? Я открыл ему только правду, Адриэл, и ничего больше. Мне кажется… страх гнездится в нём самом. Похоже, у Иосифа есть тайна, которой он не поделился с нами… И которую ему очень не хотелось бы открывать Езекиилю. Они тревожно переглянулись.* * *
Иоиль встретил его в Куполе и молча указал — куда идти. Иосиф миновал галерею и, войдя под низкий арочный свод, толкнул легко подавшуюся дверь и попал в зал, в котором никогда не бывал прежде. Напротив входа была полукруглая стена с высокими стрельчатыми окнами. В нескольких шагах от неё располагался округлый двухступенчатый помост, крытый белым бархатом. На помосте стояло кресло с высокой спинкой, но не в этом кресле, а прямо на бархатном помосте сидел сам Езекииль… Каким-то образом зал был освещён так, что стены совершенно терялись в полумраке, свет падал откуда-то сверху только на помост и Архангела, сидящего на нём. Езекииль был могуч. Не хрупкий бестелесный Ангел, который мог бы показаться игрушкой света и ветра — нет, Херувим был силён и мощен, словно воин из древней земной легенды, точно сказочный витязь. Пурпурно-алый хитон и такой же плащ, падающий с плеч и закреплённый золотыми браслетами на запястьях — оставляли полуобнажёнными крепкие, бугрящиеся мышцами руки. Льняные кудри выбивались из-под золотого шлема, украшенного крупными рубинами. Венчал шлем символ, похожий на растрои́вшийся язык пламени. Правой рукой Архангел опирался на увесистый жезл, больше похожий на посох. Иосиф понял, что он в оцепенении несколько секунд разглядывает Херувима, вместо того, чтобы почтительно приветствовать его. Он поспешно склонился до земли, и оставался в этом положении, пока не услышал звучный, повелительный голос: — Подойди, Иосиф. Ангел несмело приблизился к помосту и снова склонился перед Езекиилем. Только сейчас ему стало ясно, что никакого освещения в зале не было: это сияли одежды Херувима и нимб над его головой. Крылья у него за плечами были — точно утро, озарённое восходящим солнцем: белоснежные, с золотисто-алыми отблесками. Вид багряных одежд этого Огненного Ангела поразительно действовал на воображение Иосифа: он привык к снежно-белым одеждам своих собратьев, и даже Херувимы, охранявшие вход в Эмпирей — всегда были одеты в белое… Склонившись, он стоял перед Езекиилем, не решаясь взглянуть ему в лицо: он предельно ясно ощутил вдруг, что Херувиму достаточно будет одного взгляда, чтобы испепелить Иосифа, Хрустальный Купол и половину Эмпирея в придачу… Езекииль коснулся посохом плеча юного Ангела: — Встань. Иоиль сказал — это ты вёл сегодняшнюю Службу? Поднявшись и не глядя ему в лицо, Иосиф тихо спросил: — А он не сказал о том, что поначалу я дерзнул отказаться от этого поручения? — Нет. Этого он мне не сказал. А почему ты хотел отказаться? — Я… осмелился высказать предположение, что не смогу, не справлюсь. Мне уже много лет не приходилось солировать. — Но ты ведь справился, — спокойно заметил Езекииль. — Да… но я не имел права возражать Иоилю. — А ты помнишь притчу о двух сыновьях, Иосиф? — Херувим отложил в сторону свой драгоценный посох. — Отец посылал своих сыновей идти работать в винограднике. Первый сказал: «Не пойду», — а потом устыдился и пошёл. А второй сказал: «Иду», — и не пошёл. Кто из них исполнил просьбу отца, Иосиф — разве не первый? И тут Иосиф почувствовал, что цепкая ладонь страха отпускает его сердце. Ему стало легче дышать. И всё-таки он проговорил с горечью: — Христос рассказал эту притчу людям. Ангелу же не годится пререкаться с тем, кому он обязан повиноваться немедленно и беспрекословно. — Что ж, совершенен один только Создатель. Но ты далеко пойдёшь, мой юный друг. — Боюсь, что я и так уже зашёл слишком далеко в своих желаниях… Грозный Херувим невольно улыбнулся, глядя на склонённую перед ним золотоволосую голову. — Иосиф, — сказал он, — ты не решаешься смотреть мне в лицо? Совершенно напрасно: это ещё не Испытание, пока мы просто беседуем. И похоже, что я беседую с твоим затылком… Подними глаза, собрат. И поведай мне — как же далеко ты зашёл в своих желаниях? Иосиф медленно поднял голову и впервые осмелился взглянуть в лицо Езекиилю. Оно было ослепительно прекрасно и исполнено суровой чистоты. Бесстрастный и неумолимый лик Воина, верного служителя Творца. И тогда в первый раз Иосиф решился сказать вслух о своей мечте. — Я был сотворён в чине Архангела, жизнь моя и служение протекали в Восьмом Круге, — начал он, — по-видимому, я обладал неплохим голосом, потому что довольно скоро мне поручили возглавлять наш Архангельский хор. Это и было моей каждодневной службой — прославление Всевышнего в радостных молитвах и трепетных псалмах, во множестве торжественных Утреней и Обедней. Мы часто репетировали, и перед каждой Службой к нам всегда собирались сонмы Ангелов изо всех соседних Кругов — специально, чтобы слышать наш хор… Я был счастлив тогда, потому что был безмерно влюблён в своё дело. Не помню уже точно — от кого я впервые услышал об Алмазном Круге. Наверное, моим собратьям рассказал об этом кто-то из более высоких чинов, и предание это передавалось из уст в уста, пока не достигло и моих ушей. Первый, Внутренний Круг… Что я раньше знал о нём? Что он — самый ближний к Славе Всевышнего, в котором пребывает Он Сам вместе со Своими Серафимами, прославляющими Его и никогда не покидающими своего Круга. Тогда в первый раз я услышал, что Круг этот называется Алмазным, и словно воочию увидел — КАК происходит служение Серафимов… Я увидел Престол Творца, залитый таким ослепительным Светом, что ничьи глаза — даже глаза Ангелов — не могут выдержать его. Престол всего Сущего, воздвигнутый ни на чём и который в то же время не может поколебать ни одна сила во Вселенной. И Самого Творца, Чей облик я никогда не осмеливался себе представить — восседающего на этом Престоле… — Иосиф умолк, задохнувшись от волнения, но потом взял себя в руки и продолжил: — И я представил себе Серафимов — так, как мне рассказали… — юный Ангел возвёл глаза вверх, трепет звучал в его словах: — Их число — двадцать четыре… каждый раз в Алмазном Круге, который они образуют вокруг Святого Престола, находятся двенадцать Серафимов… образовав идеальный хоровод, они денно и нощно кружат вокруг Места Пребывания Отца… — Иосиф глубоко вздохнул и закрыл глаза. — У каждого Серафима — три пары крыл, лицами они обращены к Святому Престолу, но лица эти всегда сокрыты у них сенью первой пары крыл, ибо даже ни один Серафим не дерзнёт взглянуть в лицо Богу… Вторая пара крыл помогает им кружить безостановочно, вокруг Престола — и третьей парой крыл они прикрывают ноги… И они поют… Поют Осанну Создателю, прославляя в веках Его Могущество, Любовь и Всепрощение. Нет ничего во Вселенной прекрасней этой драгоценной молитвы, исполняемой хрустальными голосами Серафимов. Они кружат и кружат, не останавливаясь и не умолкая. Они впадают в молитвенный транс… Шесть месяцев двенадцать Серафимов не едят, не пьют и не спят. Они только поют и кружат, не изменяя скорости и Божественной симметрии движений, и вселенской симфонии дивно слаженных голосов… А через шесть месяцев на смену им являются другие двенадцать Серафимов, тогда первые могут выйти из транса и отдыхать, набираясь сил для следующего полугодового Служения… Иосиф открыл глаза, точно очнувшись от сказочного видения, и тихо признался: — С тех пор я грежу безумной мечтой: хоть одним глазком взглянуть на это невообразимое чудо… Увидеть Служение Серафимов в Алмазном Круге и хоть на минуту услышать их волшебное пение… Глаза его наполнились слезами и, понурив голову, он еле слышно закончил: — Езекииль, я открыл тебе сердце. Покарай меня за эту дерзкую мечту… Херувим молчал, скользя глазами по лицу Ангела, готового разрыдаться. За все годы, в которые он проводил Испытание, такого слышать ему ещё не приходилось. Да, мечта была дерзкой, что и говорить. Но какой прекрасной! — Надо же, куда ты замахнулся, мой золотоволосый друг, — заговорил он. — Алмазный Круг! Даже я не был в нём ни разу, хотя служение моё обычно проходит во Втором Круге. Иосиф всё ниже опускал голову и с трепетом ждал приговора. Но Езекииль сказал: — Ты был откровенен, Иосиф, но это ещё не всё. Я должен проверить твои помыслы, твою душу. Потом я сообщу своё решение, а сейчас начнём Испытание! — Что я должен делать? — слабо спросил Ангел. — Встань на колени и смотри мне в глаза. Езекииль поднялся с помоста и пересел в кресло-трон; жестом велел Иосифу подняться повыше, на первую ступеньку помоста. В левую руку взял свой жезл, правой облокотился о подлокотник и слегка подался вперёд. Иосиф поглядел ему в глаза. Глаза у Херувима были самые обычные — как у любого Ангела — только зрачки золотые. Но тут Езекииль на миг опустил веки… а когда поднял — в них полыхал золотой огонь, и не было уже ни зрачков, ни радужных оболочек. Обомлевший от неожиданности Иосиф хотел отшатнуться, но вдруг понял, что не может даже пошевелиться — точно колени его примёрзли к белому бархату помоста. С трепетом глядел он на золотое пламя, пылающее в глазах Огненного Херувима, и невольно сопротивлялся, мешая чужому сознанию проникнуть в свою душу. — Не бойся, Иосиф, — услышал он голос Езекииля, — я не причиню тебе вреда, и не хочу вторгаться в твоё сознание силой. Но мне придётся сделать это, если ты сам меня не впустишь. И тогда Иосиф расслабился и убрал барьер. Он словно впустил в себя вихрь, который пронёсся по всем закоулкам души. Вихрь был холодным и бесцеремонным. Он распахивал все двери, все створки, он проникал везде и всюду. Но Ангел не противился вихрю. Он доверился ему и больше не боялся… Херувим опустил и поднял веки. Золотой огонь погас и снова лишь еле тлел в его зрачках. Иосиф без сил присел на ступеньку, но тотчас, спохватившись, вскочил. Езекииль поймал его за руку и усадил силой: — Передохни, друг мой. Я понимаю — вынести это не так уж легко… Иосиф пробормотал слова благодарности. Ноги его слегка дрожали от слабости, в голове шумело. Езекииль с задумчивой улыбкой смотрел на него. Душа этого юного Ангела была девственно чиста — как первый снег, как вода в роднике, питающем источник Живой реки. Она была безмятежна, точно в первый день творения. — Ты прекрасно поёшь, Иосиф, — проговорил он. — Зачем же ты отказывался спеть для меня в Вечерней Службе? — Я думал… Об Очистительном Огне, куда ты отправишь меня за мою мечту. Езекииль улыбнулся: — Я уверен, что Очистительный Огонь никогда не коснётся твоих крыльев. Возвращайся. Я ещё поговорю о тебе с Иоилем.
