Октябрьский вызов

      Сторож кладбища. Работёнка жутковатая, но спокойная, а для новичка и нехлопотливая, всего-то и нужно раз в несколько часов делать обход. Конечно, потом должны были начаться трудности с выкапыванием могил и опусканием гробов, но это потом, а пока только ночной обход с фонариком. Да и надолго Василько задерживаться на этой работе не собирался.       Осень выдалась сырая, промозглая. Небо постоянно в серых тучах, в воздухе висит водяная пыль, намокшие листья чавкают под ногами. Это был его первый день в качестве ночного сторожа местного кладбища. Василько был уверен, что ничего не боится, даже время от времени вспоминал отрывок из «Ионыча» и мысленно соглашался с тем, что на кладбище красиво и тихо, только ветер и накрапывающий дождик мешают в полной мере насладиться всеми прелестями этого места. Ещё ему на ум приходили элегии, но их содержание не внушало оптимизма, поэтому Василько всё же решил остановиться на «Ионыче».       Городок был маленький, кладбище небольшим. Ветхие оградки чередовались с бетонными монументами, то и дело луч фонаря выхватывал из темноты мокрые венки и края крестов. Может быть Василько на самом деле и боялся, только не знал об этом, поскольку шагал по узким дорожкам погрузившись в свои мысли. «Город был основан в тринадцатом веке, — рассуждал он, вжимая голову в плечи, чтобы подбородком ощущать тёплое горлышко свитера, — точнее, тогда его впервые упомянули в летописях — люди здесь жили и раньше. Это кладбище единственное, но относительно молодое, я натыкался на парочку крестов восемнадцатого века. А что было до этого? Где всех хоронили?». На этом обрывались его мысли. Вот так, шёл, дышал, думал, шуршал дождевиком, а потом пустота, темнота. Ровно тридцать секунд. Почему тридцать Василько тоже не знал, просто в какой-то момент вспомнил, что может считать, точнее даже наоборот — начал считать и подумал «Ба! Да я же существую!». Ему казалось, что если дойти до тридцати, то что-то непременно случится и это будет лучше, чем вязкое отсутствие действия. Раз, два, три. Василько вспомнил, что может слышать и понял, что кто-то или что-то рядом скребёт дерево. Пятнадцать, семнадцать, восемнадцать. Оказывается, помимо слуха, у него ещё были руки и ноги, которые он, почему-то, не чувствовал. Василько попробовал пошевелить ими и выяснил, что конечности на месте, только замёрзли и затекли. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Он резко распахнул глаза, ожидая увидеть хоть что-нибудь, но вокруг была только тьма. Василько не паниковал, знал, что он сторож кладбища, на дворе ночь, нужно привыкнуть к темени, где-то рядом должен лежать фонарик. Но время шло, а с глаз не спадала пелена мрака. «Может быть, я ослеп?» — подумал Василько. Он попытался поднять руку и понял, что та уже во что-то упирается, более того, это его ногти скребут дерево. Страх осознания накатил одной ледяной волной. «Я в гробу!» — мысль судорожно металась по его черепной коробке, то и дело натыкаясь на Гоголя. Не выдержав, Василько закричал, чувствовал, что разинул рот, напряг горло, но не услышал ни звука. «Воздуха нет, земля давит…» — сам себе объяснил он и успокоился. Затих, позволяя темноте снова поглотить себя.       В этот раз Василько решил считать в обратную сторону. Тридцать, двадцать девять, двадцать восемь. Он слышит стук капель и далёкий лай собак, в носу щиплет от запаха прелой листвы. Восемнадцать, семнадцать, пятнадцать. Василько распахнул глаза и потянулся рукой к выроненному фонарику. Пальцы, мокрые и холодные, не сразу сомкнулись вокруг ручки. Три, два, один. Он поднялся с земли, ощущая, как с него потоками стекает вода. Слева над ним навис выкрашенный серой краской крест без оградки, справа — несколько гранитных надгробий за строгими чёрными перилами. Сколько Василько пролежал на сырой кладбищенской земле? Где в это время находилась его душа? О чём он думал?       Тряхнув головой, Василько поспешил к своей каморке, чтобы укрыться от непогоды. Видимо, ему придётся закончить свою подработку раньше, чем он планировал.