Асфиксия

      Время безжалостно.       Время подобно морю, что бьется волнами о скалы.       Оно стирает стыд, прежнюю радость, имя. Оно изнашивает тело, разум.       Уничтожает людей, словно песчаная буря. Время течет неумолимо быстро, причиняет боль и страдания.       Время насмешливо. Оно заставляет тебя оборачиваться, показывая картины из прошлого, четко указывая пальцем где ты сглупил. Смеется, говорит: «Назад пути нет»       Ты ничего не сможешь исправить.       Ты ничего не сможешь вернуть.       Время измеряется часами. Если ты объят безумием, звук стрелок – секундной, минутной, часовой – триггер.       Ты никогда ничего не сможешь исправить, да и хочешь ли?       Осень – это время умирать.       Он шел по коридору, мимо окон, за которыми осенняя пора уже дожевывала тепло. Сейчас дожует и выплюнет, растопчет, посмеется, заставляя тела кутаться в плед. Осень укрывает землю ковром из поддельного золота, иначе, являлось бы то золото настоящим, его никогда бы не поела коррозия, не покрыла бы ржавчина. Являлось бы золото настоящим, оно бы никогда не источало зловоние, не обратилось в прах, не гнило под ногами.       Любимая шутка природы – умертвлять, а затем возрождать.       Любимая шутка судьбы – умертвлять навеки.       -Мистер Тейлор! – окликнули его.       Оборачивается.       Лучше бы шел дальше.       Мэтт Кидман – вожделение каждой уважающей себя учительницы географии, истории, математики, литературы. Инкуб каждой уважающей себя школьницы, увлекшийся сатанизмом. Сирена, умевшая своими песнопениями увлечь на дно. Ундина, высунувшая свою прекрасную головку из озера, и очаровывающая одним только взглядом. Полудница, увлекшая в поле одним только смехом.       Правда в том, что под водой эта ундина обращалась в старуху, сирена – в скелет, полудница – щекотала до смерти. Инкуб – требовал в виде оплаты душу.       Потеряешь бдительность – чудовище по имени Мэтт Кидман, сожрет тебя и не подавится.       Возможно он Элиасу лишь казался таким. Возможно Мэтт Кидман где-то глубоко внутри был ранимым, плаксивым, умел сострадать и жалеть.       «Возможно» - ключевое слово.       Очаровашка, секс-символ школы, любимчик директора. Огонь разрушивший Помпею, Зевс имеющий в своем новом кабинете вереницу любовниц.       Капкан, в который по своей глупости попалась Люси Робертсон.       Кидман подошел ближе, сказав:       -Там просили журнал, - говорит он, посмотрев Элиасу в глаза – В сто пятнадцатый кабинет.       Мистер Тейлор видит в этих голубых глазах какую-то насмешку. Словно слышит из его уст вопрос: «До сих пор плачет, да?»       Элиас молча кивает, намереваясь уйти. Разворачивается, и слышит вслед:       -Почему Люси не берет трубку?       Эл чуть было не хохотнул, спокойно ответив:       -Сам у нее и спроси, Мэтт.       Еще бы он отвечал на такие идиотские вопросы.       Оставив в одиночестве героя эротических снов каждой уважающей себя женщины, Элиас направился в учительскую.       Учительская почти пустовала, лишь несколько преподавателей проверяли работы, заполняли журналы. Конец рабочего и учебного дня.       Взяв из шкафа нужный журнал, мистер Тейлор вдруг вспомнил, что в том кабинете в этот день проводится родительское собрание одного из начальных классов. Что-то подсказывало - лучше бы ему туда не соваться.       Он шел по коридору, в направлении сто пятнадцатого кабинета. Чувство «не ходи» - не покидало его.       Подошел к двери, поднял глаза на маленькую табличку: «115». Слегка неохотно потянулся к дверной ручке, все еще поглощенный мыслью: «Не надо».       Отворяется дверь, он видит перед собой директрису, которая до его появления распиналась о чем-то важном.       Распиналась о том, как важно начать обучение именно в их школе. Распиналась о том, какую ответственность каждый из учителей несет за каждый саженец, который родители добровольно отдали в эту теплицу.       Директриса забыла сказать о том, что через несколько лет, у тех саженцев разовьется депрессия, нестабильность, как их жизнь разрушит первый отказ. Директриса забыла упомянуть, что через несколько лет их саженцы начнут увядать под гнетом домашних заданий, контрольных, выпускных экзаменов.       -Мистер Тейлор, спасибо. – улыбается директриса.       Старая карга, очарованная Мэттом Кидманом.       Он зашел в класс, вежливо поздоровался. Посмотрел на людей, которые наслаждались ораторскими способностями директрисы.       Лучше бы не смотрел.       Элиас, просто отдай журнал, и вали.       Последняя парта у окна. Мышцы губ Элиаса пытаются разъехаться, пытаются показать эту тупую эмоцию – улыбку.       И время словно остановилось.       Застыло все – директриса, толпа народу в этом чертовом кабинете.       Он сидит на стуле, из окна в кабинет прорвался ветерок. Его черные глаза устремлены на вошедшего, и такое чувство, словно чьи-то руки сжались на горле.       Он наблюдает за тем, как Элиас передает журнал директрисе. Эл ведет себя так спокойно, безучастно, словно и вовсе не заметил его.       Ах нет, Сет видел, как его губы слегка дрогнули. Дрогнули от нападка истеричного смеха.       Элиас видит эту божественную картину – Сет, какая-то женщина рядом с ним, и ребенок. Они втроем словно Отец, Богородица и все еще не выросший Иисус. Им бы надеть на голову венцы, заставить этого маленького мальчика мучиться на кресте, заставить бы окружающих людей бросать им под ноги цветы, плакать стоя перед их ликами.       Сет же видел картину, как в кабинет вошел Асмодей. Как на холст ступил Самаэль, опорочив Еву. Как ветви яблони исследует своим телом Люцифер. Сатана, Левиафан, Белиал – все в одном лице. Прекрасный душегуб Вельзевул, которому стоило лишь подарить взгляд. И взгляд тот обжигал и плавил, и руки те все сильнее сжимались, выкачивая из тела остатки воздуха. И Вельзевул тот превосходно справлялся с путами и веревками, с цепями и плетями.       -Пап? – слышит он.       Легкие прерывисто выпускают воздух. Лицо Сета отворачивается к окну, и его обдает прохладный воздух, но воздух тот не в силах ослабить жар.       -Пап! – тихо говорит ребенок.       Его ребенок.       Мальчик семи лет. Его сын, рядом его жена.       -Сет, - говорит она, поглядев на мужа – Тебе плохо?       -Нет, я в полном порядке. – как можно спокойнее отвечает он.       Поворачивает голову, смотрит на сына. Два черных как уголька глаза, обеспокоенно глядят на него. Сет поправляет рукой темно-русые волосы мальчика, такие же непослушные как у него. Это ведь его сын.       -Ты бледный, пап. – говорит мальчик.       -Все нормально, Элайджа. Сейчас мама посмотрит на твои оценки, и поедем домой, да?       -Ага.       -Если ты учился хорошо… - губы Сета расплываются в усталой улыбке.       -На выходных мы с мамой пойдем на день Рождения Маркуса! – Элайджа солнечно улыбается – Я хорошо учился! Папа, я же хочу быть как ты, как дедушка!       Молчаливо улыбается в ответ, а жена мягко говорит:       -Элайджа, ты станешь таким же как оба твоих дедушки. Только сейчас веди себя по тише, ладно? Закончится собрание, и мы с папой устроим тебе сюрприз.       -Сюрприз? – шепчет ребенок.       -Да, - соглашает Сет, устало улыбаясь – Только слушайся маму, хорошо?       Он глядит на жену, которая мягко улыбнулась ему в ответ. Жена кладет свою ладонь ему, Сету, на руку, которую он положил сыну на плечо.       Такая библейская картина о том, как Отец любит Иисуса Христа, как любит Иисуса Христа Богородица.       Настолько библейская, что скручивается желудок. Настолько библейская, что поверят даже самые заядлые скептики.       Дева Мария и Иисус Христос не знают, как на их полотно ступил Асмодей, Белиал, Вельзевул.       -Я пойду, прогрею машину. – говорит Сет.       Встает со стула. Родительское собрание как раз подходит к концу, и все родители жаждут посмотреть журнал с оценками своих саженцев.       Директриса солнечно улыбается Сету, как только он проходит мимо нее, тот улыбается ей в ответ, но улыбка скорее вежлива.       -Мистер Войд. – говорит ему директриса – Ваш Элайджа, такой прелестный мальчик! Кстати, - она отводит мужчину в сторону – Элайджа просто потрясающе воспринимает немецкий, и я уже говорила с миссис Войд, по поводу того, чтобы отдать вашего сына еще на какие-нибудь дополнительные языковые занятия.       -Например? – выдавливает из себя вопрос Сет.       -О, французский! У нас прекрасный учитель, мистер Тейлор! Ах! Это он только что принес журнал!       Сет едва заметно нервно повел желваками, отводя от директрисы взгляд в сторону.       -Он прекрасный специалист, ни смотря на его молодость, мистер Войд! – уговаривает директриса. – Уверяю вас! Просто, если у вашего сына такие способности к языкам, его талант нужно развивать, согласитесь!       -Безусловно. – сипит Сет.       -Вам дурно? О, здесь и впрямь душно!       -Я уже собирался на улицу, а о дополнительных побеседуйте с моей супругой. – улыбается.       -Конечно. – рот директрисы поражает широкая улыбка.       Кивает ей на прощание, и уходит.       -Сет постой! – окликает его знакомый мужской голос в коридоре.       Он нервно кашлянул, продолжая идти.       -Слушай, по поводу той истории с бухгалтерией. – продолжает собеседник.       Сет на него не оборачивается.       -Я все исправил, и… - продолжает голос.       Голос – его бизнес партнер.       -Хорошо. – как можно спокойнее отчеканивает Сет.       Собеседник несколько секунд молчит, мистер Войд слышит его шаги за спиной, как вдруг собеседник поравнялся с ним, и тихо сказал:       -Слушай, а твоя секретарша…       Сет задумчиво насупил брови.       -Ну та, симпатичная, которая приходила к тебе передать бумаги, помнишь? Октобер кажется…       -Октобер не моя секретарша. – озлобленно отвечает Сет.       Останавливается. Гневно глядит на собеседника, а тот, в свою очередь нервно хохотнув, ответил:       -Бог мой, я подумал что она секретарша! Прости, а кто она?       -Начальница экономического отдела. – отчеканил Сет злобно. - Какое тебе до нее дело?       -А, ты уже прикарманил эту прелесть себе?       Сет хмыкнул, и злобно улыбнувшись, ответил:       -Ты, Майкл, кажется суешься не в свое дело, и нормальные мужики зовут девушку на свидание не через десятые руки, а самолично.       -Сет... – опешил тот самый Майкл.       Но мистер Войд двинулся далее по коридору.       -Сет, я ведь не знал, что ты так разозлишься! – оправдывается бизнес-партнер – Я ведь просто спросил, нет ли у нее кого-то!       -Есть. – рыкает Сет продолжая идти.       -Она замужем?       -Да.       Вранье.       Он пытался заставить себя не слышать идиотские вопросы. Идя на парковку, он все пытался прийти в себя, пытался выбросить из головы дурные мысли.       -Сет! – пытается окликнуть его кто-то.       Улица. Ветер, похоже на что-то разозлившийся, пахнул прямо в лицо, пытаясь сдуть жар. Потоки воздуха лишь заставляли угли его лица разгораться с новой силой. Кто-то кричит позади, пытается оправдаться, просит каких-то извинений. Парковка – такая серая, мрачная, небо вот-вот начнет рычать. Ему просто стоит поехать домой, чтобы укрыться от предстоящей бури.       Дом его из крепкого кирпича.       Люси повернула голову в окно и увидела, как Сет следует по парковке. Шок разошелся по ее лицу, словно обжигающая волна, и она попыталась ее утихомирить. Мышцы лица застыли, слегка впалые щеки дрогнули.       Стук в дверь.       Арти вздрогнула от неожиданности, ибо в классе стояла гробовая тишина. Рука дернулась, хотя она вовремя успела убрать ее от торшона, кисть с акварелью чуть было не брызнула краской. (прим.автора: Торшон – бумага, предназначенная для акварельной живописи)       Арти глядит в окно, пытаясь увидеть то, что видели глаза Люси несколько мгновений назад. Она слышала, что в кабинет постучался Элиас, попросив мисс Робертсон выйти к нему на минутку. Глаза девушки удивленно расширились при виде Сета, которого она узрела на парковке. Она пыталась не смотреть, приковать свой взгляд к чему-то другому, но в голове роилась мысль: что он тут делает?       Лучшим решением было вернуться к работе. Она поглядела на свой рисунок – черная лошадь, в которой проглядывалось какое-то спокойствие, умиротворение, хотя обывателю могло показаться, что рисунок мрачный. Черные, серые краски были везде, и лишь алые, кроваво-красные глаза лошади были ярким акцентом картины. Не то, чтобы Арти увлекалась рисованием, но лошадь эта вышла довольно профессиональной, к тому же, стиль артхауса помогал Арти сглаживать недостатки – размытые контуры, подтеки.       Арти всего на секунду показалось, что эта ее черная лошадь дышит. Она так проработала морду животного, что она казалась даже более чем реальной.       Люси вышла в коридор, тихонько прикрыв за собой двери. Элиас был бледный, зеленые глаза нервно блестели, и подруге даже показалось, что он состарился на несколько лет. Антуражу добавляла и тьма коридора, которая клубилась в этой части школы годами.       -Я видела. – шепчет Люси нервно поведя желваками. Обхватив собственное тело своими тонкими белыми руками, она с каким-то сожалением поглядела на Эла.       -Знаешь, что самое смешное? – шепотом отвечает мистер Тейлор.       Его желваки дрогнули. С губ вот-вот сорвется смех.       -Что? – шепотом спрашивает Робертсон.       Оба оборачиваются, и видят как по коридору следуют женщина и ребенок. Элиас улыбнулся во все свои тридцать два, и поглядел на Люси, которая посерела, глядя на женщину с ребенком так, словно они не шли, а лежали во гробах.       -Тебя это взволновало? – спрашивает она, наконец отведя взгляд от этой картины.       -Почему-то да. – кашлянул Элиас, пытаясь удержать свое лицо в спокойном положении. Плохо выходило. – Ты обо всем знала?       -Отчасти.       Дева Мария, держа за ручку своего Иисуса Христа скрылась у выхода. Скрипнула дверь, а затем закрылась с грохотом. Люси вздрогнула.       -Я не знала, что его сын учится здесь. – сказала виновато Люси – Лань… - она прерывисто выдохнула – Лань сказала кто этот Сет. Всякий в городе знает, что семья Войд печется о продолжении своего рода… Короче, это ебучая династия, которая будет править всеми в этом убогом городишке. Я не знала, что ты… Не знала, что это был именно Сет Войд, даже когда я увидела его впервые. Я не стала тебе говорить, потому что это не мое дело. Прости.       -Ты не виновата. – говорит Элиас немного успокоившись. – Я и сам не хотел о нем ничего знать. Это просто стечение обстоятельств.       Робертсон закивала, виновато поджав губы.       Ему пришла смс. Эл и Люси смотрели друг на друга несколько секунд, и оба, как по волшебству догадались кто это был. В принципе – очевидно.       Элиас, на самом деле, не хотел слышать никаких оправданий, потому что то, что происходило между ними с Сетом было ничто иное как развлечение, и ничего более. Иисус и Дева Мария – да плевать на них.       «Ты свободен сегодня вечером?»       Эл гипнотизировал глазами текст сообщения, раздумывая над ответом. Пальцы сами набрали ответ:       «Да»       -Что? – спрашивает тихо Люси, кивнув на смартфон Элиаса.       -Спрашивает не занят ли я. – признался мистер Тейлор, заблокировав экран.       Люси кивнула, облизав сухие губы. Она спрашивает тихо:       -Ты злишься?       -Нет. – отвечает он.       Он с трепетом погладил ее по плечу, словно хотел таким жестом показать – как он спокоен.       Истерика прошла. Он спокоен как пульс покойника.       -Иди, закончи урок. – спокойно говорит Эл.       -Да. – отвечает мисс Робертсон. – Поедем домой вместе?       -Конечно вместе…. …Гостиница. Он называет в администрации номер, его просят следовать наверх.       Коридор, в котором клубятся одинаковые двери. Все как на подбор – одинаковые, и комнаты за теми дверями скрывались одинаковые, как под копирку. Словно архитектор и дизайнер нажали комбинацию клавиш «скопировать-вставить». Это, чтобы не париться. Это – чтобы доводить людей до безумия, чтобы заставлять людей теряться в пространстве.       Однако, не исключено, что ежели приглядеться, можно было бы разыскать в этих копирующих друг друга комнатах что-то особенное, то, что их отличает друг от друга.       Какая-то дверь, номер которой начинался на цифру три.       В комнате накурено. Элиас видит, как Сет сидит в кресле, и лицо его полно спокойствия.       С чего начинать разговор?       «Ты правда женат?»       А зачем? К чему задавать глупые вопросы, если и сам знаешь на них ответ?       Выслушивать какую-нибудь слезливую историю о том, что жена ему не дает? Или дает не совсем то, чего ему, Сету хочется? Какой смысл?       Просто Сет Войд, глава ведущей мировой корпорации, доставшейся ему по наследству, брал то, что хотел в другом месте. Не дома. Не в пределах своих крепких кирпичных стен.       Он брал что хотел в гостинице, на чердаке импровизированного "центра психологической помощи".       Осуждал ли его Элиас? Нет. Элиас и сам брал от жизни что хотел, и никогда этого не скрывал. Хотелось ему сегодня спать с женщинами – он делал это. Хотелось с мужчинами – аналогично. Хотел он завтра напиться до беспамятства – он просто покупал в ближайшем магазине бутылку виски.       Элиас медленно снял с себя пальто, и бросил его на стул.       Самый обычный стул, такой стоял в каждом номере. Такой стул имел привычку размножаться пачкованием.       -Хочу что-то сказать, но боюсь. – спокойно признается Сет. Из его красивых губ струится серый сигаретный дым.       -Говори. – спокойно разрешает Элиас.       Он медленными шагами подходит к своему любовнику. Сет сидит неподвижно, лишь глазами наблюдает за движениями мистера Тейлора.       Мистер Войд расслаблен в кресле, словно хотел показаться непринужденным, не обеспокоенным. Замер как античная статуя, в этом стареньком кресле, которое имело свойство размножаться и бродить по соседним комнатам.       Элиас подошел совсем близко, и вдруг опустился на колени. Усевшись на полу, у ног Сета, он поднял свои спокойные зеленые глаза на него. Руками обхватил собственные колени.       Сет выдыхает сигаретный дым, спокойно спрашивая:       -Придушишь меня?       -Да. – мягко кивает Эл, слегка опустив веки на глаза.       Сет глядит на него сверху вниз, докуривает сигарету. Мистер Тейлор боковым зрением видит, как он тушит ее в пепельнице, затем спокойно кладет свою руку на подлокотник.       -Я проводил лето за городом. – говорит спокойно Сет. – Каждое лето. В юности.       Элиас стал спокойно слушать историю. Свои руки он положил Сету на колени, а затем сел в более удобную позу, продолжая все так же смотреть Сету в глаза – спокойно, без какой-либо насмешки, и даже с интересом. Неподдельным.       -Это было прекрасное место. – спокойно продолжает Сет.       Руки Элиаса медленно и плавно скользнули к его бедрам, а рассказчик продолжил:       -Там я мог почувствовать себя свободным – продолжил рассказывать мистер Войд – Бывают ведь в жизни такие моменты, когда ты хочешь сбежать как можно дальше от людей, у меня такое часто случалось. Там были широкие поля, изумительный воздух, кристально чистые реки, каких я более в этом мире не встречал. Нигде боле не дует такой ветер, который обдувает кожу ласково, играючи, даже если ветер тот злится.       Руки Элиаса скользнули к его ремню. Тонкие пальцы аккуратно расстегнули бляху, Сет не сопротивлялся.       -Это было именно то место, про которое писали поэты, драматурги, прозаики. – спокойно продолжает мистер Войд. – Там росли многие культуры, но самым прекрасным местом было лавандовое поле.       Элиас всего на секунду остановился, его губы слегка приоткрылись, а глаза с интересом продолжили глядеть на Сета.       -И поле то, простиралось шикарным фиолетовым ковром, цвет которого не повторит ни один в мире художник. – говорит мистер Войд – Ни один парфюмер не заточит этот аромат во флакон, даже самый искусный. И те лавандовые цветы так бережно покачивал ветер, распространяя тот аромат на тысячи километров. Напротив того поля росла пшеница. Золото и фиолетовый бархат были двумя бескрайними озерами, и сливались воедино, создавая меж собой приятный глазу контраст. Словно кто-то нарочно взял два шелковых покрывала, и расстелил их напротив друг друга. Если стоять между теми полями, то можно было услышать как ветер перебирает колоски, и одновременно распространяет этот умопомрачительный запах лаванды. Я словно был на краю мира, в Эдеме, где все было идеально сбалансировано, было так тихо, где сама природа рисовала самыми дорогими и качественными красками.       Элиас аккуратно расстегнул ширинку на его черных брюках, отодвинул резинку боксеров вниз, тем самым достав его член. Сет продолжал смотреть ему в глаза, ощутив руку Элиаса – немного холодную, но достаточно мягкую, приятную.       -В пшеничном поле, на небольшом пригорке, росло дерево. – продолжает Сет. Элиас продолжает глядеть ему в глаза, поглаживает рукой его член, который уже тверд даже без его махинаций. – Единственное. Персиковое. Оно было старо как мир, и росло там кажется испокон веков, но никто не желал вырубить его, позволяя расти ему средь золотого ковра пшеницы. Когда расцветал этот персик он пестрил розовыми красками, постепенно выбеливая их, и казалось то дерево во время цветения, розовой жемчужиной, в золотой раковине. Под этим деревом было так спокойно, все мысли словно испарялись из головы. Под тем деревом можно было наблюдать тот самый лавандовый ковер, и тогда лаванда сплеталась в синхронном танце с запахом персиковых цветов.       Лицо Элиаса приближается к его паху, от чего Сету пришлось слегка поддаться бедрами вперед. Его ладонь легка мистеру Тейлору на голову, пальцы скользнули в его русых волосах, у корней, и Эл как-то неосознанно двинул своей головой словно кот, просивший погладить.       -Тех полей больше нет. – тихо произносит Сет, поглаживая Элиаса по голове, дарил то, что у него просили. – Их уничтожили. Дерево тоже. Ныне там растут другие культуры – серые, печальные и неприветливые. Какой-то ублюдок испоганил эту изумительную картину.       И правда, ублюдок.       Элиас обхватывает губами головку его члена, Сет чувствует его горячий и влажный язык. Веки моментально становятся тяжелыми, сердце нервно постукивает, дыхание пытается сбиться. Рот мистера Тейлора умело изучает член Сета – нежно ласкает головку, руки нежно поглаживают ствол, так неторопливо и мучительно.       -Любовь придумал Сатана. – говорит Сет. Его черные глаза то и дело пытаются закатиться, он дышит чаще. – Не нарочно. Откуда он мог знать, что вылепив из глины Адама и Еву, сам попадется в эту ловушку? Откуда он мог знать, что отправится вслед за Гордыней? (прим. автора: По одной из версий, Сатана (не путать с Люцифером) сделал первые слепки Адама и Евы, после чего Господь даровал этим слепкам жизнь. После Сатана возжелал Еву, и был сослан в Ад, став олицетворением греха «Вожделение к собственному творению». Люцифер же, олицетворение «Гордыни»)       Сет толи окончил свое повествование, толи его сильно увлекло то, что делал Элиас. У мистера Тейлора не было в мыслях его отвлекать от рассказа, просто вдруг проснулся какой-то порыв нежности и чувственности. Он нежно изучал языком все чувствительные места, плавно поглаживал рукой ствол члена Сет, погружая их обоих в безумие. Медленно и бесповоротно.       Сет, казалось видел то самое лавандовое поле, ощущал запах цветов персика. Ему казалось, что сейчас он закроет глаза, и воспоминания захлестнут его, и там, под тем персиковым деревом с ним не Элиас, а кто-то другой.       Как бы не мелькала картина двух шелковых полотен – золотого и лавандового – он почему-то осознавал, что перед ним именно Элиас. Комната словно растворилась, рассыпалась на тысячи мелких осколков. Нет гостиницы, архитектор которой не хотел заморачиваться, нет шумной улицы за окном, мир вообще исчез.       Нет Девы Марии и Иисуса Христа. Они остались за крепкими стенами из кирпича, словно в темнице.       Никто не знал, в каком грехе тонет их Отец, их любимый муж. Казалось и сам Господь Бог не в курсе происходящего.       Лишь этот Вельзевул перед ним на коленях, и Вельзевул никому ни о чем не скажет.       И Вельзевул тот, так умело соблазнял его, Сета, так умело ласкал его языком и губами, что можно было сойти сума. Возможно Сет просто долго и нетерпеливо ждал этой встречи, что слишком сильно возбудился, но отрицать сложно – Элиас порождал внутри него какую-то слишком уж сильную похоть, с самой первой встречи. Каким-то чудом Сет с первого взгляда понял, что перед ним его погибель, которая утащит его в недра лона разврата. Почему-то в тот вечер Сет знал, что Элиас сделает все, что он пожелает.       «Хочешь сдохнуть?»       Именно этого он и желал. Сдохнуть. Задохнуться в его крепких объятьях.       С каждым движением его губ, его языка, его ладони, Сет просто сходил сума, срывался с цепи, становился все нетерпимее. Элиас то заглатывал его член как можно глубже, от чего Сету даже хотелось попросту схватить его за голову, и насадить его рот еще глубже, то Эл снова дразнил его, изводил свои языком так, что хотелось разнести все вокруг.       Лавандовое поле.       Сет томно дышал, как вдруг Элиас остановился, и резко потянул его лицо к себе.       Он поцеловал Сета, как-то жадно, горячо, с напором. Сет даже покрылся мелкой дрожью, больше не в силах это выдерживать.       Их поцелуй был долгий, резкий, какой-то жадный, словно каждый из них не целовался добрых сто лет. Словно их последняя встреча произошла сто лет назад, и словно после той столетней разлуки им выделили секунду.       Одну секунду, на самый жадный и горячий поцелуй после такой долгой разлуки.       Элиас кое-как подхватил Сета на руки, тот обхватил ногами его талию, все не отрываясь от его губ. Брюки Эл кое-как предварительно с Сета стащил, отшвырнув их куда-то. Откуда-то у обоих вспыхнуло желание – дикое, рьяное, как только что вспыхнувшие в костре щепки. Костер внутри них трещал и разгорался с каждой секундой.       Они повалились на кровать, только в этот раз было не до смеха. Сет как можно скорее хотел раздеть Элиаса, чуть ли не сдирал с него кофту, все припадая жадно к его губам. Элиас так разыгрался, что даже рыкнул, и прикусил его нижнюю губу. Слегка и играючи.       Пришлось остановиться, найти где-то в кармане лубрикант.       Затем снова – жадные поцелуи, Элиас словно хотел разорвать его на части – вжимался в кожу пальцами, покусывал его шею, забыв что на ней могут остаться следы. Сет тоже не вспомнил этого.       Воздух в этой комнате, что размножена пачкованием, вновь накалился. Сету казалось, что в ней витает аромат того поля. Воздух словно нагрелся жарким июньским солнцем, словно тот самый Вельзевул согревал его своим томным дыханием. И Вельзевул этот норовил сбросить его вниз, в пропасть, из которой не было возможности выбраться. И Вельзевул этот, норовил отправить его в жаркие пустыни, в которых он будет вечность скитаться. И падал он в Тартарус, прямо в лапы церберов, подставлялся под их острые челюсти.       Элиас пытался быть нежным, пытался сбавить свой пыл и напористость. Какой-то черт вторил ему – сдави сильнее. Какой-то бес хихикал ему – сделай больно. Какой-то Асмодей заставлял его погрузиться в похоть с головой. Какой-то демон заставлял его желать причинять боль, и эти чувства, эти нашептывания, пробуждали в нем того самого демона. Демона, который спал столетиями.       Как-будто его раньше не просили придушивать.       Как-будто раньше ему не встречались мазохисты.       Но этот был другой. У этого имелась персональная Дева Мария и персональный Иисус Христос. Этот разжигал в нем похоть и желание причинять боль. Этот заставлял его содрогаться от прикосновений где-то на крыше «центра психологической помощи».       И других таких не было. И других таких не существовало.       Элиас совершил плавную фрикцию.       И только этот как-то так под ним выгибался, как никто другой. И только этот стонал как-то особенно, стонал так, что хотелось продолжать доставляться ему удовольствие.       И только этот был и Богом и Дьяволом в одном лице.       И имя его – богоподобное. Имя предателя.       И он предатель, потому что заточил свою Деву Марию и Иисуса Христа где-то за крепкими кирпичными стенами.       Но оба они, даже не помнят о их существовании.       И Элиас хотел трахать его так, чтобы потолки содрогались. Хотел чтобы от их стонов дрожала земля, и чтобы от их криков тускнел свет. Чтобы о том, что они делают в этой комнате, знал весь мир, чтобы слышали их даже Серафимы, чтобы слышали их бесы и Падшие.       -Дыши. – рыкает томно Элиас, ритмично двигая бедрами.       Он входит в Сета глубоко, двигается ритмично, набирает темп. Он хотел вдалбливаться в его тело как в последний раз. Он хотел иметь его так, словно завтра уже не наступит.       Хотел иметь его так, словно они не виделись сто лет. Хотел иметь его так, словно им после столетней разлуки дали одну секунду на эту встречу.       И Сет дышит – часто. Из его груди вырываются стоны, фрикции мешают сосредоточиться. В голове все пульсирует, словно мозг просится выйти наружу, мозг стучит по вискам, по затылку. Словно тараканы забрались ему в голову, да чешут череп изнутри. По телу то и дело расходятся волны удовольствия. Он знает что сейчас будет. Он предвкушает этот момент. Наконец ему дадут то, чего он так жаждет – смерть.       Секундная смерть.       Его умертвят, и возродят через несколько секунд, но те жалкие секунды покажутся ему вечностью.       -Дыши. – снова рыкает Элиас.       И она дышит – часто. Вбирает своими легкими этот горячий воздух, и жар этот обжигает изнутри. Делать ритмичные вдохи все тяжелее, он сквозь них сипит:       -Глубже.       Он сквозь свое сбивчивое, но глубокое дыхание сипит, умоляет:       -Не останавливайся.       Закрывает глаза. Выравнивает дыхание, но голова уже идет ходуном. Горячие руки сжимаются на его шее, и плавят, словно восковую статую. Ему кажется, что он тает, как ледяная скульптура, кажется, что те руки расплавят его кожу, затем мышцы, гортань, шейные позвонки. Те обжигающие руки отделят его голову от тела.       Тьма. Тьма такая мягкая, нежная, обволакивающая. Тьма словно шерсть, обворачивает все его тело. Тьма говорит ему: «Засыпай, Сет». Тьма любит его, и дарует свои объятья.       Удар. Он резко вдыхает в себя воздух, и из его черных глаз словно посыпались звезды. В его черных как ночь глазах – целый звездопад, а перед глазами северное сияние. Перед его взором словно кто-то выбросил на снег самоцветы, и самоцветы те, играли отблесками на ледяных стенах. Самоцветы показывали свое радужное представление.       Оргазм накрывает его с головой. Он продолжает чувствовать член Элиаса внутри себя, и Эл не сбавляет темп. Эл и сам уже на пределе.       И оргазм тот яркий, слишком уж необычный. Слишком насыщенный, чувственный. И оргазм тот, заставляет дрожать и даже всхлипывать. Звезды из его глаз катятся по вискам. Северное сияние застилают слезы. Внутри все дрожит и мечется, внутри него тысячи цикад, что бьются о ребра. В ушах стоит какой-то приятный гул, похожий на тихий шорох.       Последние толчки – самые приятные и глубокие. Горячая сперма заполняет его изнутри. Элиас кое-как смог удержать свое тело, чтобы не навалиться на него. Сет сам обхватил его бедра ногами еще сильнее, обхватил руками его плечи, заставив лечь, заставив прижаться, заставив быть ближе.       Элиас слышит, как Сет прерывисто дышит, пытаясь восстановить собственное дыхание. Ему, Элиасу, нужно дать ему возможность отдышаться, но так не хочется. Хочется просто чувствовать как Сет дрожит под ним, словно его пробрал до костей холод.       Просто хочется, чтобы секундная, минутная, часовая стрелки в этой комнате остановили время…       …Элиас вернулся домой лишь утром. Как и ожидалось – Сет покинул гостиницу раньше, чем он проснулся.       От чего-то Элиаса это не то, чтобы разозлило, но заставило приуныть. С другой стороны, он понимал – стены из крепкого кирпича могут разрушить.       Он вошел в квартиру, снял с себя пальто, обувь, и направился в ванную.       Зашумела вода. Он сел на бортик ванны, дожидаясь, пока она наполнится водой. Пар заструился к потолку, постепенно заставляя запотевать зеркало. Эл увидел часть своего отражения, которое постепенно скрывалось за испарениями горячей воды.       Жар тоже умел писать картины на стеклах, хотя у холода получались узоры более изящными.       Он разделся и лег в ванну, как только она наполнилась нужным количеством воды. Опустился под воду с головой.       Открывать глаза в горячей воде было бы самоубийством. Наверно.       Под толщей воды он слышит, как открывается дверь в ванную. Выныривает.       -Доброе утро. – спокойно говорит Люси.       Элиас трет глаза, зачесывает волосы назад, и наконец глядит на подругу, говоря ей:       -Доброе.       Другая бы спросила: «Как прошло свидание?», но только не Люси Робертсон. Возможно, у нее и возникало подобное желание, но она знала – если Элиас захочет, то сам расскажет какие-нибудь подробности.       Люси опирается копчиком на раковину, подкуривает сигарету.       -Пойдешь ко мне? – спрашивает Элиас.       Она выдыхает дым, он снова пахнет какими-то лесными ягодами, заполоняя и без того маленькую ванную. Девушка кивает.       Кладет на бортик раковины только подкуренную сигарету, снимая с себя домашнюю футболку. Элиас молча наблюдает за тем, как она раздевается, оглядывает ее белую грудь с розовыми сосками, затем она стягивает с себя штаны вместе с трусиками. Кладет все это в корзину для белья, что стоит на стиральной машине.       Переступает ногой за бортик ванной, затем другой. Эл наблюдает за тем, как ее бедра и лобок опускаются в горячую воду. Она садится, забрасывая свои ступни ему на бедра, пытаясь погрузить их в воду, от чего Элиасу пришлось подняться чуть выше. Она опускается на другой край ванной спиной, и ее белые волосы медленно намокая, погружаются в воду. Руки она положила Элиасу на колени.       Затем она возвращается к своей сигарете, что медленно тлела на бортике раковины. Делает тягу, выдыхает дым, стряхивает пепел в раковину. Эл оперся мокрым затылком на кафель ванной, сказав:       -Он говорил, что в юности каждое лето посещал прекрасное место.       Робертсон спокойно поглядела на мистера Тейлора, снова сделав тягу. Внимательно слушала.       -Там было поле. Лавандовое, а напротив него – пшеничное. – продолжает Элиас – Он сравнивал эти два поля с шелковыми полотнами. На золотом шелковом полотне росло персиковое дерево, и когда цвело то дерево, оно превращалось в розовую жемчужину. Ему нравилось сидеть под тем деревом, и видеть то самое лавандовое поле. Цветы персика и лаванды источали удивительный аромат, который ни на что в этом мире не похож. Такой аромат не повторит ни один парфюмер, и ни один художник не найдет тот самый лавандовый цвет.       -Я найду. – говорит спокойно Люси выдохнув сигаретный дым.       -Найдешь? – спрашивает Эл.       -Да. – кивает Робертсон. – Хочу найти тот цвет. Там что-то случилось с ним?       -Не знаю. Возможно. Он просто сравнивал поля с шелковыми полотнами.       -Значит случилось.       Элиас кивнул, продолжая глядеть на подругу.       -Он снова попросил придушить его. – говорит он – Сначала рассказал о шелковых полотнах с жемчужиной, а затем попросил дать ему возможность задохнуться.       Люси повернула голову в сторону стиральной машины, уставившись задумчиво на ее барабан. Локтем она оперлась на подлокотник ванной, удерживая тонкими пальцами тлеющую сигарету.       -Я выполнил его просьбу. – говорит Элиас. – Снова. На самом деле, мне было страшно.       Люси делает тягу.       -Никогда не встречал кого-то подобного. – говорит Эл. – Пока я отсасывал ему, он рассказывал о лавандовом поле.       -Романтично. – соглашается Робертсон, продолжая задумчиво пялиться на барабан стиральной машины.       -Я тоже так подумал.       Люси медленно кивает, делает тягу, выдыхает едкий дым.       -А затем он сказал, что кто-то уничтожил и розовую жемчужину, и эти два шелковых полотна – лавандовое и золотое. – говорит мистер Тейлор.       Люси переводит на него взгляд, и ее брови с какой-то грустью сдвигаются к переносице. Элиас спокойно смотрит на нее, и девушка замечает мимолетную грусть в его зеленых глазах.       -И видимо, больше ему негде скрыться от мира. – продолжает размышлять Эл. – Как и всем нам.       Девушка медленно и грустно закивала.       -Он тебе нравится? – спрашивает она.       Эл кивает, медленно, спокойно отвечая:       -В каком-то смысле да.       Люси снова отворачивает голову в сторону барабана стиральной машины. Затягивается сигаретой, стряхивает пепел в раковину, и выдыхает едкий дым. Едкий дым, пахнущий лесными ягодами.       -Персиковое дерево в его собственном Эдеме. – говорит она.       Эл кивнул, и устало прикрыл глаза, вдыхая едкий дым, пахнущий лесными ягодами.