Асфиксия

      О чем мечтает каждый?       Об уютном большом доме, красавице жене или муже, о служанках и теплом джакузи.       Каждый будучи ребенком говорит фразу: «Я заработаю много денег»       Каждый в этот момент не понимает смысла этой фразы.       Деньги – это все и ничего одновременно. Деньги дают тебе статус и власть, но есть вещи, как бы банально это не выглядело, которые не купишь за золотые монеты.       Великие государства – Египет, Греция, Рим. Они когда-то купались в золоте, процветали, захватывали миры, мечтая добраться и до соседних галактик. Строили пирамиды, возводили статуи, хоронили себя во гробах из золота. Гробы из золота попадали на поля Иалу, простые же – на суд в Дуат. В самые недра Дуата.       Заковывая себя в золотой саркофаг, ты перестаешь радоваться мелочам. Ты становишься волшебником – щелкаешь пальцами, и весь мир у твоих ног, но нужен ли тебе тот мир? Люди падают пред тобой на коленях, надевают на голову золотой венец, бросают к твоим ногам цветы, приравнивая твой лик к богоподобному.       Нужно ли тебе быть богом?       Тебе все это нужно лишь тогда, когда ты не одинок. Если рядом есть тот, кто подставит плечо, тот, чьему приходу ты несказанно радуешься, тот, от вида которого радость трепещется в груди – все имеет ценность. Имеет ценность и деньги, и власть. Имеют ценность даже нищета и бедность. Если рядом есть тот, с кем приятно заснуть, а на рассвете проснуться – ты испытываешь счастье, даже если покоишься в золотом саркофаге.       Одиночество – не лучший друг. Просто кажется, что одиночество защищает от мирской суеты.       Одиночество – это медленное увядание в четырех стенах, медленное разрушение в толпе людей. Одиночество – это серые краски, в которые окрашивается окружающий мир. Одиночество – это глухота, ибо ты не слышишь смех, слезы, мольбы.       Ты глух, ты слеп, ты беспомощен.       Вокруг мрамор, дорогое дерево. В руках фарфоровые чашки, серебряные ложки. В фарфоровых чашках дорогой кофе, привезенный черти откуда, купленный за заоблачную сумму. Кофе такой противный, безвкусный, хотя должен иметь богатую палитру.       Быть может у него сломались вкусовые рецепторы.       Дева Мария говорит:       -Прелестный кофе.       Сломаны вкусовые рецепторы.       Вокруг мрамор, дорогое дерево. Тосты из свежего хлеба, привезенные кухаркой из какого-то шикарного супермаркета. Хлеб не имеет вкуса.       -И тосты божественные. – говорит Дева Мария.       И все-таки, сломаны вкусовые рецепторы.       И стол в столовой, сделан на заказ. Какой-то он слишком вычурный, слишком тяжелый, грузный, слишком богатый. И картины на стенах из крепкого кирпича в позолоченных рамах, вот только картины те мертвые. Картины написаны мертвыми, на картинах нет изображений.       Видать, зрительные нервы повреждены.       И глаза на тех картинах не глядят, а умерли. В мертвых глазах на портретах – смерть. Там пустота, конец, ничего. И на пейзажах птицы умерли давно, трава там застыла. Если пейзаж городской – там даже повесилась последняя проститутка. В полях сгнили последние цветы.       Быть может у него дальтонизм.       И на окнах его крепости нет решеток, а он их видит. И за окнами его крепости не ходит стража, а он слышит ее шаги. И никто не вешал на входную дверь замок, но он четко слышал, как тюремщик гремел ключами.       Шум в коридоре. Сет как-то слегка оживился, когда услышал голос:       -Мистер Войд!       Отодвигает в сторону фарфоровую чашку, в которой налит безвкусный кофе – просто черная вода, не имеющая даже вкуса воды.       -Что там? – интересуется Дева Мария.       А Сет уже встает со стула, который тоже вычурный, дорогой. Стул в стиле Людовика, который должен стоять в музее, а не в его охраняемой крепости. Не в его тюрьме.       И коридор – мраморный, вычурный, пафосный. Бесцветный. Дева Мария видит цвета, а у него ведь повреждены зрительные нервы. Он не различает цветов, вкусов, запахов. От Девы Марии пахнет какими-то дорогими духами, а он их не чувствует. Ее одежда пахнет каким-то дорогим стиральным порошком, выглядит элегантно, а он не видит, не чувствует.       Он не живет.       В коридоре картина, огромных размеров. Такой бы висеть на выставке.       А она висела. Висела, и люди впивались в нее своими слепыми глазами. Их языки говорили: «Вот это картина!». Его язык не двигался, и глаза видели не краски, не мазки, не реалистичность. Они видели, как изображение движется.       Он снимает серое полотно с холста.       Его глаза видят кромку голубого неба, и его зрительные нервы исцеляются. Он чувствует на своем языке вкус того самого дорогого кофе, ощущает аромат дорогих духов.       -Ой! – говорит Дева Мария. – Повесим ее в гостиной! Какая прелестная! Сет, а ты где ее взял?       -Отнесите ко мне в кабинет. – говорит Сет.       Слух возвратился к нему, но он не видит ее в гостиной.       -Сет, там нет места! Куда ты ее повесишь? – протестует Дева Мария.       Дева Мария – то его жена. Иисус Христос кстати на факультативах.       -Отнесите в кабинет. – спокойно повторяет Сет.       Кромка голубого неба скрывается за серым безжизненным полотном, и мир снова утрачивает цвет. Вкус дорогого кофе испаряется, духов он боле не чувствует.       -Сет, - говорит Дева Мария – Нам нужно поговорить.       Она берет его под локоть, намереваясь увести в столовую, и допить черную жидкость из фарфоровых чашек, которая даже не имела вкуса воды.       -Оливия, давай позже. – спокойно отвечает он.       -Нет, сейчас. – говорит жена.       Он отдергивает руку, несколько гневно глядит на нее. Его жена, самая обычная женщина на этом свете – такой он видит ее. Окружающие вторят: «Какая красивая у вас жена, мистер Войд», а он видит перед собой блеклое пятно, словно в глазах у него бельмо. Он не видит ее лица, не слышит интонаций ее голоса, не чувствует ее запах.       -Сет, - шипит Оливия – Я понимаю, что тебе все дозволено, но у нас ребенок, понимаешь? Если у тебя кто-то появился, то тебе лучше бросить ее, пока я обо всем не рассказала твоему отцу. Мы должны быть показательной семьей, нами должны восхищаться, а ты тратишь свое время не на меня, а на каких-то непонятных девок. Я не собираюсь это терпеть. Как бы ты не противился, а мы уже женаты, и развода я тебе не дам, да и твой отец тоже не даст тебе сделать подобную глупость. Смирись, и наслаждайся тем, что у нас есть, а не примешь – ты знаешь, что с тобой будет.       Он холодно глядит на нее, слыша продолжение угрозы:       -Твоя Октобер, с такой скоростью покатится вниз, и набьет себе таких синяков… - словно угрожает жена – И больше ты ее никогда не увидишь. Тебе просто повезло, что я терплю ее, и что ее терпит твой отец.       Он язвительно хмыкает, глядя в ее бесцветные глаза. Она всегда имела при себе оружие против него.       Разворачивается и уходит. Оливия говорит ему вслед:       -И этот учитель французского тоже.       И где он оступился? Как позволил ей завладеть еще одним оружием?       Шаги тюремщика за спиной. Тюремщик гремит связкой ключей.       Он скрывается в кабинете. Слышит вопрос:       -Куда повесить?       Отвечает:       -Просто поставьте здесь.       Кивая при этом на пустующую стену у входа.       Серое полотно ставят на пол, серое полотно даже баррикадирует дверь. Он вымучено говорит:       -Можете идти.       Остается один. Наконец все звуки исчезли, и он даже рад что снова оглох. Бережно снимает серое полотно, в которое укутано окно.       Окно в параллельную Вселенную.       Отбрасывает полотно в сторону. Оно летит на какой-то вычурный шкаф со стеклянными дверками. В кабинете темно и холодно, но когда он глядит на кромку голубого неба – согревается. Когда он глядит на кромку голубого неба – комната озаряется светом.       Он идет к своему столу. Стол тот – вычурный, какой-то безобразный, но такой дорогой. За столом тем дорогое кожаное кресло, но он не желает садиться в него.       Он садится на пол – на дорогой пушистый ковер, привезенный черти откуда. Спиной облокачивается на заднюю часть стола. Он знает название этой картины. Люди вокруг него шептались, спрашивали друг у друга:       «Почему такое название странное? Такой прекрасный пейзаж, а название…»       А название ее – «Асфиксия».       И только он тогда, стоя средь толпы, знал значение. Только он отгадал – почему.       Все вокруг шептались:       «Какая-то странная она, эта Люси Робертсон»       И только он знал – не странная. И только он знал – она волшебница. И только он знал – она ведьма, у которой кисти заколдованы.       И когда он увидел Люси Робертсон на той выставке, когда встретились их глаза, он так хотел спросить ее: «Как?» Он так хотел знать: «Как она это сделала?».       А она просто взглядом дала понять ему: «Ничего не спрашивай». И когда он только хотел сказать, что хочет ее картину выкупить, она ясно дала понять ему глазами: «Забирай, она твоя. Она для тебя».       А они даже не были знакомы. А они даже не сказали друг другу ни слова.       И перед ним сейчас то самое лавандовое поле. Лавандовое поле, закованное в рамки, но рамки те, исчезают, испаряются. За его спиной не письменный стол, а персиковое дерево. Дерево то цветет, распускается. Дерево то истощает умопомрачительный аромат.       А на картине – лавандовое поле, и фиолетовые ветви покачиваются на ветру. Голубая кромка неба над ним – движется, облака вынырнули из-за пазухи Бога, словно белые барашки.       Утро. Он сидит под персиковым деревом, слышит приятный шум ветра, шорох персиковых лепестков. И голова его очищается, разум становится таким ясным, девственным. Тело его в раю.       Рамки лавандового поля растворяются, открывая портал.       И ковер – не привезен из чужих стран. Ковер – это зеленая трава, проросшая под персиковым деревом. И птицы начинают чирикать вовсе не за окном кабинета, а в том самом поле. Птицы не отправляются на юг, они возвращаются сюда, домой. И бабочки кружатся в синхронном танце где-то над его головой, и шмели бережно опыляют цветы того самого персика.       Природа в едином синхронном танце. Природа вальсирует – медленно, не спеша. И кузнечики где-то резвятся в зеленом поле, мечутся в колосках, поют друг другу трели.       Кто-то кротко стучится в дверь, затем она отворяется. Окно в прошлое слегка качнулось вперед, но даже не намеревалось упасть.       Поле лаванды всколыхнул ветер.       Имя ветру тому – Октобер.       Она осторожно вошла в кабинет, и увидела картину у стены. До ее ушей долетает трель кузнечиков, до ноздрей – аромат персика и лаванды, в волосах бродит приятный ветер.       Руки ее разомкнулись, посыпались на пол бумаги. Пальцы инстинктивно щелкнули замок на двери.       И щелчок замка того, окончательно унес их обоих на два шелковых полотна – фиолетовое и золотое.       Она снимает с себя ненавистные туфли на каблуке, отшвыривает их куда-то в сторону серого полотна, что когда-то укрывало собой окно. Окно в другое измерение. Босые ноги, на которых одно препятствие – телесный тонкий капрон, но она и с ним прекрасно чувствует мягкость этой травы, по которой ступает нога.       Она садится с ним рядом. Теперь они оба находятся под персиковым деревом, и их глаза синхронно глядят на то, как колышется лаванда. Их уши синхронно улавливают трель кузнечиков. Их обоняние синхронно улавливает аромат персика и лаванды. Запах травы. Кожа улавливает трепетный ветерок.       Только ранее, синхронно видели их глаза, как персиковое дерево косится, ломается, рушится. Только ранее синхронно видели их глаза, как стирается с лица земли лавандовое поле. И ветер затих в один миг, и затихла в один миг трель кузнечиков, не в силах остановить Апокалипсис. И шмели яро пытались защитить покосившееся дерево, истошно жужжа, истошно умоляли остановиться.       Их Эдем за несколько дней превратился в Тартарус.       А в эту секунду, он снова расцвел, снова источает аромат, и снова ветер колышет колоски, цветы лаванды.       И Октобер поняла почему у картины такое название, еще на той выставке.       Вот только, Сет раньше не был таким. Раньше в честь него вообще не называли картин, раньше он вообще не нуждался в некроманте.       Раньше все было по-другому.       Раньше они могли лежать под персиком, с закрытыми глазами. Раньше они могли как два Маленьких Принца просто мечтать, лежа на траве, но сейчас…       Она положила голову ему на плечо, прикрыла глаза. Сейчас она может позволить себе помечтать.       -Сет, я хочу, чтобы ты был первым.       -Хорошо.       И персик цветет, распускается. И она раскрывается перед ним, словно жемчужная раковина.       И Времени нет, Бога нет, Люцифера нет. Нет ни отцов, ни матерей.       Есть только он, она, ветер, запах лаванды и цветы персика.       Она берет Сета за руку, он нежно отвечает на прикосновение. Его глаза видят как колышется лаванда на ветру. Чувствует, как нежный ветер прикасается к лиловым лепесткам, и бережно передает им обоим этот аромат.       И она изгибается под ним в первый раз. Второй, третий.       Оба они наслаждаются друг другом под тем персиковым деревом.       А потом она слышит из его уст: "Мне сказали, что я не могу жениться на простолюдинке".       Ему ставят условия.       Ему нанимают тюремщика со связкой ключей. И Тюремщик, и отец его, и мать, вторят что разрушат все что он трепетно и бережно укрывал своими ладонями, и он верил им.       Так бы и уснуть здесь, в этом бреду. Уснуть под запах лаванды и персика, уснуть от прикосновений ветра, от его убаюкивающих покачиваний. Уснуть в этом Раю, и не проснуться никогда.       Свобода выбирает смерть.       Она резко приходит в себя, убрав голову с его плеча. Подобный жест озадачил Сета, ведь все было так замечательно - они ведь снова в просторах прошлого.       Они прошли сквозь портал.       Октобер убирает от него свою руку, глазами нервно впивается в картину.       Да, то самое лавандовое поле. Тот самый легкий ветерок нежно скользит по коже, где-то вдалеке шумит прохладная вода в реке.       Она пытается собраться с мыслями, насильно выталкивает себя в реальность. Нельзя поддаваться какому-то ностальгическому порыву.       Поле давно засеяно более полезной для населения культурой. Персик тот уже давно пережевала пасть цербера.       Она поправила блузку, облизала сухие губы. Слышит его хрип:       -Октобер.       По коже бегут приятные мурашки. Глаза впиваются в поле лаванды, и она вдалбливает в собственный мозг: "Это лишь картина"       Она видит темную комнату - кабинет своего начальника. Она ведь привезла ему документы, а вместо обсуждения рабочих моментов, расселась с ним на полу.       Сет сидел на траве.       Октобер на дорогущем ковре привезенным черти откуда.       -Я там документы привезла. - говорит она холодно, поднимаясь на ноги.       -Постой. - тихо говорит он.       Девушка чувствует, как он нежно взял ее за запястье, призывая вернуться на место.       -У тебя завтра важное совещание. - говорит она, пытаясь придать своему тону деловитость.       -Да плевать я хотел...       Эта фраза окончательно выдернула ее из бескрайних просторов фиолетового и золотого полотна. Губы ее так и норовили расплыться в улыбке.       Хотелось смеяться, и плакать одновременно. Истерически смеяться ему в лицо.       Видать он сошел сума.       Чтобы не погрузиться в его безумие, она выдернула руку, и заставила себя подняться на ноги.       -Октобер. - тихо говорит он, словно находится в каком-то приятном бреду, словно его окутывает ностальгический туман, словно его с головы до ног окурили той самой лавандой.       -Знаешь что, Войд? - говорит она поджав губы.       Глаза девушки несколько злобно впились в картину, губы так и норовили разорваться от безумной улыбки, а рот ее норовил выдать истеричный смех.       -Я много думала. - начала она, поправляя юбку - Все время думала.       Сет молча глядел на нее с каким-то недопониманием, и в глазах его даже поселился страх.       -Думала, почему ты такой козел? - продолжает Октобер. - Ты же козел. Самый настоящий.       Она идет по направлению к своим туфлям.       -Октобер... - сипит он.       -Не-не-не-не, хватит нести херню! - хихикнула она истерично, и даже пришлось рот рукою зажать. - Знаю я твои старые песни о главном. Я все про тебя знаю.       -Если ты из-за Элиаса...       -А при чем тут он? - и она вдруг обернулась на него.       Ее глаза как-то бешено сверкали, словно у разыгравшейся кошки.       -Он просто не знает какой ты козел. - говорит Октобер, и мышцы ее красивых губ не выдерживают, расплываясь в улыбку - Надеюсь, он не такой же законченный идиот, как и я. Или он уже тебе поверил?       -Во что поверил... - заикнулся Сет.       -В твои сказочки о том, что скоро все кончится, и все будут жить долго и счастливо. - она шмыгнула носом, и снова отвернула лицо - Я давно перестала верить тебе, Сет. Каждый год, да что год! Каждую неделю ты пытаешься донести до меня, что скоро все изменится, ты уйдешь от Оливии, и мы будем жить как принц и принцесса, но ты привязан к ней! Я не осуждаю твой выбор, но просто мне до сих пор непонятно - для чего ты кормишь окружающих обещаниями, которых не можешь выполнить? Ты хоть раз задумывался о том, а нужна ли мне эта работа? Нравится ли мне каждый день приходить в этот убогий офис, и смотреть на эти наигранные улыбки? Я там только ради тебя, я только и жду, когда наступит то "завтра", которое ты обещаешь мне уже сколько? Лет десять? Когда мы с тобой поперлись на ту выставку... - она поглядела на стекла шкафа, в котором было ее отражение - Я все осознала. Все это время, я словно была обездвижена. Все это время я думала: "Что скажет Сет?", "Как отреагирует Сет", "Как мне поздороваться с Сетом так, чтобы его не разозлить?", "Как мне начать диалог с Сетом так, чтобы он не злился на меня?". Глядя в твое холодное лицо, я всегда боялась того, что ты злишься, но сейчас я поняла - тебе просто все равно.       -Мне никогда не было на тебя наплевать...       -Ложь. Да, пусть это и выглядит как бабская истерика, или как еще это дерьмо назвать... Пойми ты наконец, ни одна женщина на свете не желает быть "второй". Ни один человек на свете не желает быть запасной лодкой, а для тебя, я играю именно эту роль - запаски. Если тебе плохо - ты бежишь ко мне. Одиноко - ко мне. Встретив Элиаса, ты нашел утешение в нем, и я стала третьим планом. Найдя себе новое увлечение, ты забыл про человека, который любил тебя больше всего на свете, который был готов пожертвовать для тебя всем, лишь бы тебе было хорошо. Лишь бы ты улыбался, лишь бы ты радовался. Я понимаю, что просила от тебя невозможного - быть со мной, бросить все, и жить так, как хочется, а не так как предписали твои родители, но ты хотя бы мог не мучить меня, не держать меня рядом с собой...       -Ты думаешь мне не было больно? - сипит Сет, и из него вырвался какой-то тихий истеричный смешок.       -Ты сам запер себя в клетку, Сет. - говорит Октобер тихо - Я множество раз предлагала тебе выбраться из нее, но ты упорно оставался фениксом, раз за разом перерождаясь в той самой клетке. Я думала - кто я такая, чтобы указывать тебе, как жить, но... Я не железная. Я не могу быть всю жизнь привязанной к тебе, я не хочу сидеть у тебя на поводке...       -А я тебя об этом просил?       Ее глаза глядели в пустоту. Глаза устремились в стекла шкафа, и стекло дверок запечатлело ее слезы, что катились по щекам.       -Я сама виновата. - тихо говорит она - Нельзя было любить тебя слишком сильно, чтобы не пришлось по итогу стоять здесь, и строить из себя жертву. Мне нужно было давным-давно послать тебя к черту, и жить своей жизнью...       -Я дал тебе все. - говорит Сет.       -Можешь забирать. Никто не станет добиваться ту, что и так стоит на коленях.       -Что ты несешь...       -Правду. Все это время я кормила себя иллюзиями о том, что ты никогда не исчезнешь, но смысл в том, что тебя и не было, Сет. Хотя бы этого мальчика пожалей, не мучь его. Хотя бы к нему приди, сядь напротив, и скажи: "Я тот, кто кормит своих близких иллюзиями". Мне жаль не тебя, а его.       -Послушай. - сипит Сет. Его глаза блестят от подступивших слез - Октобер, я все исправлю...       -Поздно рассуждать.       Она наконец идет подобрать свои туфли.       Обувшись, девушка пошла к двери. Щелкнул замок. Октобер говорит:       -Прощай Сет.       -Не уходи. - сипит он ей вслед.       Но ее силуэт скрылся за дверью.       Вот он остался один.       Они сидят вшестером - он, стены, и картина.       Он смотрит на это лавандовое поле, слышит в коридоре ее шаги. Лаванда словно шепчет ему: "Она больше не вернется"       И она правда не вернется. Это была их последняя встреча. Это была его последняя возможность выполнить обещание.       Обещание - выбраться из клетки.       Он считал ее своим персональным сокровищем, отгонял от нее охотников. Она была его сундуком полным золота, и золото то вдруг расплавилось, утекая сквозь пальцы. Золото то растворялось в траве, на которой он сидел.       Он опоздал.       Только сейчас к нему пришло осознание того, что все это время она ждала лишь его.       Его ждет Элиас.       Он нужен всем вокруг, и только сейчас, сидя на этой траве, под персиком, который сбрасывал с себя гниющие листья, он осознал, что ему никто не был нужен. Он хотел чувствовать себя нужным, хотел, чтобы его любили, но никогда не проявлял взаимности.       Он заставлял себя не замечать взгляд Октобер, заставлял себя не замечать любви в ее глазах. Заставлял себя не видеть ее восхищение.       Он затмевал всех вокруг, и она позволяла сиять ему ярче остальных. Лишь благодаря ей он сиял, лишь благодаря ее любви он поднялся так высоко.       Ныне он падал.       Падал в жерло вулкана. Его крылья с корнем вырвали, и развеяли по ветру. Всю его силу забрали, и теперь он понимал - что именно то была за сила.       Его желание только что вышло за дверь. Его желание только что превратилось в фантом.       Он предал свое желание.       Предавал свое желание каждый день.       Раньше он думал, что защищал ее, но на самом деле - она его щит. Она укрывала его от невзгод, была его соломкой, на которую было так мягко падать, и сбивал колени не он.       Он, обрушиваясь на нее, ломал ее кости. Ломал ее терпение.       Он сломал ее.       Найдется ли тот, кто сможет исцелить ее израненное тело?       Раньше он думал, что был целителем, но все было иначе. В его голове была мысль о том, что он никогда не хотел отпускать ее от себя, всегда прикрывался ей, избегая болючих и ядовитых стрел.       Октобер была смелая, она была его крепостью. Она укрывала его от гроз и бушующих ветров. Лишь она радовалась его достижениям - искренне. Лишь она говорила: "я люблю тебя" - искренне.       Что примечательно, он всегда молчал в ответ.       Молчал, потому что нечего было сказать.       И сейчас, когда он держал в руках эти три слова, которые тлели как затухающие угли в печи, пытался раздуть их до пожара - они ей не нужны, потому что она не верит ему.       Он знал это.       Ему это шептала лаванда.       Свобода выбирает смерть.       Звонит мобильный, и звук тот, заставил его очнуться.       Он снял трубку, и услышал:       -Мистер Войд, наша сделка прошла успешно.       И лавандовое поле утратило свой цвет. Теперь перед ним была просто картина. Фантом, который был его надеждой и щитом, сам собой ускользал из его головы - растворялся как утренний туман.       Он снова холодный, непроницаемый. Левиафан в трубке говорит:       -Вам нужно лишь поставить подпись.       И после окончания разговора он поставит подпись. После того, как он распишется на дьявольском контракте, ему позвонит отец, поздравив с выгодной сделкой.       К обеду должен вернуться Элайджа. Элайджа - Иисус Христос, который все еще являлся жизнерадостным. Иисус Христос все еще мог резвиться на золотом полотне пшеницы, ощущать запах лаванды.       Смысл в том, что Иисус Христос через время займет его место - станет Богом.       Левиафан говорил, что нужно лишь поставить подпись в дьявольском контракте.       И он подписывал тот контракт собственной кровью.       Средь документов, которые так бережно подготовила для него Октобер, он находит бумагу, на которой выведено ее красивым почерком:       "Заявление на увольнение"       В груди что-то екнуло.       Сквозь его окаменевшую душу норовит проникнуть свет, а фантом, который ранее был его щитом, растворился окончательно.       Он снова припал глазами к картине. Лаванда колышется на ветру, источая умопомрачительный аромат. Он будет чувствовать его, будет слышать шум ветерка, и это будет преследовать его.       Это сведет его сума.       Его сведет сума его же упущение.       Он попытается все исправить, но на том конце провода лишь будет слышать:       "Абонент недоступен"       И будет слать ей письма, на которые даже не получит ответ.       И будет искать ту, что была его щитом, будет искать того, кто заставил его почувствовать себя живым, но оба его щита боле ему не принадлежат.       И никто не полюбит его сильнее, чем Октобер.       Дорогой кофе, как и прежде не будет иметь вкуса. Дорогие тосты будут пресными. Это его наказание, его личный девятый круг.       Боги тоже расплачиваются за свои ошибки.       И даже его собственный сын, когда-нибудь снимет с него его же шкуру.       Он никогда не думал, насколько важна искренность.       Однажды, сидя под персиковым деревом, он поймет - насколько важно то самое чувство. Чувство, когда ты кому-то нужен. Он впервые в жизни ощутит потребность в человеческом тепле. Он впервые испытает чувство настоящего одиночества.