Что такое Искусство?

После пар Юнги утомлен, расслаблен, как-то совершенно лениво пересматривает работы еще раз. Дверь тихо приоткрывается, звук отдается эхом по пустой аудитории, Чонгук входит, тоже уставший, в помещение. Оставляет папку на столе, идет за мольбертом. Прикрепляет лист, достает карандаш и ластик, спрашивает тихо: - Натура скоро подойдет, Юнги-сонсенним? Юнги чувствует вину, такую вязкую и противную. Ему не хочется с Чонгуком ссориться, не хочется быть несправедливым. Может быть, ему впервые хочется с учеником отношений более теплых, чем «здравствуйте, до свидания». Ему хочется вдруг объяснить свое поведение. Он не зла желает, он лишь за то, чтобы работы Чонгука были достойными, были уровнем выше, чем все остальные. Он знает, что Чонгук этого достичь сможет, если только уберет из них этот чертов маленький недостаток. И Юнги в этот момент, наверное, сдается, когда поднимает взгляд на младшего и просит: - Подойди сюда, Чонгук-а. Тот подкрадывается плавно, совсем как котенок, еще и в черном весь, и Юнги правда жаль, что сорвался. - Смотри сюда, - показывает ему чужую работу, что вообще-то, запрещено делать, - найди ошибку. Чонгук смотрит внимательно, а затем безошибочно тыкает карандашом в неверную линию, поясняя: - С этого ракурса линия не может быть здесь… смотрится неестественно поэтому. - Хорошо. А вот здесь? – и Чонгук все же встает у Юнги за спиной, почти касаясь его, старший вдруг чувствует его запах, такой приятный, перемешанный с кофе, глубокий и… старается вдыхать тихо, чтобы не показывать так уж явно, насколько сильно он наслаждается этим моментом. - Здесь перетемнили. Понятно, что это тень, но все фигуры светлые, а тень…темновата, на мой взгляд. Но работа отличная. Перетемнили-то чуточку всего, один тон буквально. Юнги слушает глубокий голос, все еще чувствует Чонгука спиной, тепло его тела, руки вдруг ложатся по обе стороны на стол, Юнги чувствует себя в ловушке, но в такой приятной, что не может собрать мысли в кучу. - А теперь на этой работе, - полушепотом. Свет приглушен, обстановка почти интимная. Вечер, и в институте почти никого уже нет. Юнги так уютно, что хочется задержаться в этой минуте на вечность, пожалуй. Работа, которую он показывает – портрет Нары, с того же самого дня, но другого ученика. Пусть Чонгуку ошибки начнут резать глаза, пусть увидит чужие, и тогда, возможно, ему станут настолько же заметны свои. - Нос немного… не ее. В целом невероятно красиво. Я не знал, что Ханбом так рисует…, - тоже шепотом, с хрипотцой чуть-чуть, и Юнги старается не заострять на этом внимание, чтобы это все не стало неловким, каким для него уже является, но… - Здесь, - единственное, на что хватает, голос предательски срывается. Потому что перед ним лежит работа Чонгука. А сам Чонгук за спиной. Эта работа первая, это Нара, и Юнги вглядывается так пристально, как никогда. Кто она, эта девушка? Его девушка… Кто она? С этого момента она появилась. С этого рисунка, вот они, глаза холодные, губы эти, которые все испортили. Кто же это? Юнги откровенно ведет от этих искр, пробегающих между ними, от того, что ситуация походит на немного неприличную, но это никак не обозначено, они будто бы на какой-то грани, и Юнги почти уверен, что сейчас они смогут ее перейти, потому что руки Чонгука слишком близко, потому что стоит Юнги чуть повернуть голову, и он сможет коснуться губами шеи младшего, потому что…потому что сейчас ему так невероятно сильно хочется, чтобы Чонгук признал свою ошибку, признал ошибку в этой девушке, в этой работе. - Здесь…, - Чонгук склоняется, вдруг чуть касается макушки Юнги подбородком, и наклоняется еще ближе, ставя руки на локти, так, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. Юнги чувствует себя вдруг маленьким, но старается не подать виду, что происходящее немного сводит его с ума, - Здесь все в порядке, хен…, - и отстраняется, выпрямляется резко. Магия разрушена. Юнги будто бы холодной водой окатили. В горле комок, который так тяжело сглотнуть, по телу пробегают отрезвляющие мурашки, он вдруг вздрагивает, будто бы очнувшись от наваждения, от той приятной неги, воцарившейся между ними на ту минуту. Да и была ли она? Лишь помутнение рассудка, это легко будет забыть. Юнги вдруг становится страшно. Что было бы, поддайся он искушению коснуться, откинуться спиной на грудь Чонгука, посидеть вот так вот подольше в теплоте и поразбирать работы? Чтобы не нужно было ничего объяснять и говорить, чтобы было и так все понятно? Но Чонгук только что своими словами доходчиво показал Юнги его место. Все в порядке. В порядке… с каких пор ее присутствие на работах стало порядком? Чонгук этим показывает, что ему так нравится, что он обо всем знает, что он делает это намеренно, что не собирается это исправлять никак, хотя может, он ведь может, и Юнги почему-то хочется сжаться в комок и… Но он на то и преподаватель, что не позволяет всему вороху эмоций отобразиться на лице. Внешне он все также холоден, безразличен, лишь вертит карандаш в пальцах, знак нервозности, но мелкому-то откуда знать? - Все уже ушли, Чонгук. У нас, к сожалению, нет иного выхода, кроме как назначить твоей натурой меня. Но я тебя предупреждаю, - взгляд острый и режущий, а слова настолько твердые и уверенные, что содрогнуться можно, - если ты попробуешь хоть что-то во мне заменить на нее, хоть один чертов локон, Чон Чонгук, мы будем сидеть здесь еще очень и очень долго, пока ты не соизволишь отказаться от своей глупой, никому ненужной затеи. Он ожидает чего угодно: упрямо вскинутого подбородка, возмущения, споров, но только не того, что происходит: Чонгук улыбается так тепло и искренне, и даже счастливо, и говорит совсем уж легко для такого случая «Не буду, сонсенним!». Садится за мольберт, свет так и не включают, но Юнги пересаживается ближе к лампе, от который идет мягкий тусклый свет. За окном темно, и они оба уже сильно устали. Юнги приваливается спиной к стене, садится максимально удобно, чтобы не дергаться. Он уверен, что работать им придется еще очень и очень долго – мелкий же у нас упертый донельзя. Чонгук, можно сказать, на него даже не смотрит. Бросает взгляды, но не вглядывается пристально и долго, как обычно рассматривает новую натуру. Юнги готовится к тому, что тот в отместку за все хорошее вовсе нарисует не его. Что впервые нарисует мордашку его девчонки полностью, не оставив ему ни малейшего права существования на этом листе. Карандаш скользит быстро и уверенно, но сам Чонгук выглядит чуть иначе, чем на парах. Он сильнее напряжен, он весь в работе, практически не поднимает голову от листа, чтобы все же посмотреть на натуру, а когда поднимает, то делает это резко и даже с некоторым испугом в глазах, будто бы опомнившись. Карандаш скользит по листу быстро, уверенно, будто бы для Чонгука рисовать его проще простого, как если бы все эти движения карандаша были доведены до автоматизма, как если бы он уже однажды рисовал его. И Юнги удивляется донельзя, когда наконец раздается тихое: - Готово, хен, - и Чонгук открепляет лист, подходя к нему. Опять почти вплотную, - простите, что я нарисовал так быстро, просто вы устали, и будет лучше, наверное, скорее пойти домой. Я мог бы рисовать вас намного дольше… Юнги замирает. Это…он. Он даже недоверчиво подходит к столу и специально включает свет. Рассматривает каждую черточку, каждый чертов локон, его не провести этим больше, но видит на работе только лишь себя. И какого себя… Это…слишком красиво. Юнги не такой. Чересчур красиво. А может быть, Чонгук как-раз этим способом и хотел сюда свою девчонку впихнуть? Красотой? Мол, на, смотри, ты говорил, она страшная. А я сделал тебя красивым, и это от нее. Но это уж совсем как-то по- детски, действительно глупая придирка, и Юнги никто еще до этого не рисовал…вот так. Так точно и так по-особенному, линии выведены настолько аккуратно и нежно, и кажется, Чонгук даже не использовал ластик. У Юнги нет слов, и мысли опять в кучу, ему нужно выйти на воздух, подальше отсюда, а Чонгук смотрит внимательно, пожалуй, слишком внимательно, и ждет его реакции. - Можешь ведь, когда захочешь домой бежать. Я поставлю за это «отлично», чтобы хоть как-то исправить те «удовлетворительно», которые ты успел у меня нахватать. Можешь идти. Но, Чонгук… я больше не хочу видеть ту девушку в твоих работах. А я ее вижу, ты слышишь? Но Чонгук, кажется, не этого ответа ожидал. Он отводит взгляд от Юнги, быстро собирается и уходит, пробормотав сухое «до свидания, сонсенним». И не знает, что Юнги будет еще долго-долго разглядывать работу, так и не найдя в ней ничьих черт, кроме своих собственных, выведенных по-особенному осторожно.