Что такое Искусство?

Как можно было предположить, Чонгук не сдался так просто. Мелкий был упрямым, и если раньше все его «промахи» были случайными и неосознанными, теперь он точно понял, почему Юнги злился. Точно понял, но, кажется, ему это начало доставлять удовольствие, и с каждым разом он наглел все больше, потому как в его работах теперь будто бы было два человека. Ничем неизмененная, прекрасная натура, и его любовь, просачивающаяся сквозь самые точные линии чем-то осторожным и насмешливым. Чем больше смотришь на эти работы, чем живее и ярче натура была представлена, тем сильнее хотелось отодвинуть ее, как назойливую муху, открывая того, другого человека, скрытого за ней. Чонгук был мастером своего дела, придраться было как всегда не к чему, а Юнги устал ругаться. Он тенью скользил по аудитории, мимо мольбертов, помогая то одному студенту, то другому, но как только дело доходило до Чонгука, он лишь смотрел пристально на работу, видя в ней наглую насмешку, и спешно отворачивался. Будто бы она, та девушка, все видела. Знала о том вечере с Чонгуком, знала те мысли в голове Юнги, которые предательски не желали исчезать совсем, и знала также, что она выиграла. Чистейшая и безоговорочная победа. Юнги оставалось лишь хмыкать горько, но с каждым таким хмыком, с каждым разом, когда Юнги отворачивался, уходил, не замечая Чонгука, тот становился все упрямее, все отчаяннее, а в глазах его все больше проскальзывало что-то похожее на тоску. И он продолжал вписывать в свои работы кого-то чуждого для Юнги, надеясь на то, что учитель однажды признает это как данность, поймет что-то. Но Юнги лишь сильнее возмущался и все еще не понимал. Не видел. Однако с этим нужно было что-то делать, потому что конец семестра, и у золотого мальчика была явная проблема с предметом, который вел Юнги. Ни одной положительной оценки за семестр. Юнги чувствовал свою вину как преподавателя, потому что видимо всегда требовал от Чонгука больше, чем он мог отобразить на холсте. Он требовал чего-то идеального, потому что знал, что Чону это подвластно, а тот это идеальное променял на девушку, довольно-таки хваткую, однако, потому что если раньше работами Чонгука все просто восхищались, то теперь на просмотре любили подолгу стоять напротив, кажется, видя в них то же самое, что видел Чонгук. То, что Юнги было не по силам понять. Студенты искренне недоумевали такой переменой в отношении преподавателя к Чонгуку. Казалось, чем больше он рисовал в работах кого-то чужого, тем больше они нравились остальным, тем высшей оценки все ожидали, но когда одногруппники спрашивали Чона что он получил за то, что им казалось шедевром, он отвечал легко и без злости: «удовлетворительно», улыбаясь мягко. Оценки нужно было пересмотреть, потому как ставил их Юнги из вредности. Просто потому, что сам хотел другого. И так как он не мог эти работы оценить объективно, обратился за помощью к другому преподавателю. Чон Хосок встретил его на пороге своей аудитории, Юнги стоял с зажатой в руках стопкой работ Чонгука, с растерянностью во взгляде. От Хосока веяло теплотой и солнцем. Никто никогда не мог сказать, почему они вообще дружили, и как Хосок смог найти к Юнги подход. Но он нашел его давным-давно, и теперь они работали вместе, и Юнги до последнего откладывал тот момент, когда проблемой придется поделиться, но все же пошел только к нему и ни к кому другому, когда наконец решился. Хосок выслушивает внимательно, чуть удивляясь эмоциональности Юнги на словах «и он продолжает это делать, понимаешь! Я вижу ее на каждом чертовом холсте! А он мог бы лучше, больше, он мог бы… он очень талантливый, понимаешь? И это…все портит». - Давай-ка взглянем, - произносит Хосок успокаивающе, тянется к работам, аккуратно перекладывает одну за другой, рассматривая мельчайшие детали. Хосок тоже видит, недаром же он преподаватель, и его улыбка становится в миллион раз ярче, когда он с легкостью узнает обладателя черт, так нагло просвечивающих через любую натуру. - Ты же видишь, да? – нетерпеливо спрашивает Юнги. - Да…Определенно вижу, - задумчивый ответ, даже загадочный, и Юнги хочется справедливо возмутиться, почему это все вдруг смотрят на него так хитро после этих работ?? - Что, Хосок, что? Скажи, что мне делать с этим! Мы с ним не разговаривали целый семестр, я даже не подхожу к нему больше, он просто рисует сам по себе… - И у него это довольно неплохо получается, а? – теперь тот уже откровенно ухмыляется, - Ну, а ты что ему сказал на это? Вы же это обсуждали, да? - Обсуждали, - Юнги обреченно вздыхает, понимая, что правду придется договорить, - Если честно, я ему ясно дал понять, что не потерплю в его работах вот этой вот…, - и он вовремя прикусывает язык, чтобы с него не сорвалось «порнографии», но черт, Хосок слишком хорошо его знает! Он смеется так заливисто, все еще разглядывая работу, переводя взгляд с Юнги на нее и обратно. - Ну, а он-то что? - Он на это обижается, - хмуро признается Юнги, - и продолжает вот это вот рисовать. - Ты его ругаешь, да? А ты не пробовал его хм...похвалить? – звучит даже осторожно, потому что Хосок знает, какая реакция на это последует. Внутри у Юнги все взрывается от возмущения. - Похвалить? ПОХВАЛИТЬ? Он будет дальше включать в портрет натуры то, что ей не принадлежит, а я буду хвалить его за это? Каким образом это поможет? Ты в своем уме, Чон Хосок? Такими темпами он решит, что ему все позволено, и что дальше? Он забьет на натуру и будет просто фигачить мне свою сучку на каждом холсте? Хосок еще сильнее смеется на «свою сучку», чуть ли не до слез, а Юнги теряет терпение. Он хватает работы со стола и уходит, напоследок услышав задорное «ты все же попробуй, хен».