Октябрьское выгорание

      Детский лагерь — лето, новые друзья... заткнись!              Ада тщетно пыталась отхлебнуть хоть маленький глоточек от горячего чая из скорее супницы, чем кружки. С неустойчиво взятого куска батона стекала на тарелку сгущенка, и покрасневшие от гашиша глаза вперились в расплывающуюся лужицу. Струйки сладкого молока складывались коротким веерком и проваливались так, что в конце концов обращались одной большой каплей. Опьяневший сосед по общаге тайком рассматривал язык, проходящийся по липкому краю самопального десерта. Ада рассеянно встретилась с бесстыдником взглядом и сбежала к дяденьке-магистру, что вещал посреди комнаты наперевес с крепкой «Охотой». Да лучше бы не слушала.              — ...и он его на сухую, прикинь? И я стою, шкет семилетний, только моргать не забыл.              — По сколько им было? Подростки? — не верит басням ребенка девяностых Ада, откладывает батон и забывает про чай. В горло не лезет.              — Подростки.              И эти люди потом называют своих жертв опущенными и петухами? А ты сам-то не петух такой же, раз встал на мужика?              Как хорошо, что те годы позади и эта история из лагеря ныне гораздо вероятнее останется редчайшей редкостью.              — Я просто думаю о том, как у этого пацана раздолбана психика на всю жизнь, — промолвила Ада уже на лестнице курилки и стряхнула пепел под перила.              — Ты че, загрузилась?              С того дня было решено отказаться от покуров гашиша с товарищами в общаге, потому что он уже в который раз подряд загонял не на шутку. Ада считала, что лучше бы навестила ребят в блоке на соседнем пролете, они бы угостили травкой на воднике. И только мысль о вечере без алкоголя или легких наркотиков не мелькала как сносный вариант, чтобы прикончить время до сна.              Можно было бы валяться в кровати без возможности встать, иногда выплакивать накопившиеся пару слез, запихивать в себя булку раз в сутки. А можно выползти, осыпать мозг чем-нибудь покрепче и делать вид, как тебе интересно мусолить устройство Советского Союза с ворами мнений и аргументов из комментариев тредов в тематических пабликах. Иногда даже изображать смех или вставлять красное словцо, чтоб не заподозрили в презираемом упадничестве.              Ада не пошла вслед обратно в комнату и закурила вторую.              — Как тебе гаш? — замирает тот самый наглец рядом и как бы невзначай касается коленки.              Мне насрать.              — Да норм. Ты иди, я приду сейчас.              Ложь срабатывает, и горе-поклонник уходит. Плечи поеживаются от вспыхнувшего омерзения к человеку, который все эти недели звал по-дружески братаном и здоровался приличным пожатием. А с одной ляпки пожирнее уже вписал братана в обычных шкур.              Ада поднялась на три этажа выше — оттуда можно было выйти в другое крыло — и пошла наверх до упора. Там, в извечно темном углу, стояло потрепанное годами кресло, прожженное кое-где на подлокотниках. Воздух здесь — сплошной никотиновый дым, но такой привычный аромат уже не выделялся на нюх. Отсюда открывался вид на заброшенный цирк в мрачных парковых лесах, за ними высились огни неспящих окон, а вдалеке мигала Останкинская башня госушным триколором. И если очень постараться, то в безоблачные сумерки разглядятся и плевочки безмерно неблизкого сияния. Тишину снизу разбивают только жалобы тоненьким голоском на штраф за невыход на смену, отхваченный из-за внезапного зачета по сопромату.              Соколенок? Вороненок? Как тот лагерь назывался?              Сухие рыжие иголочки раскиданы в траве. Обсыпанные кроны шелестят в заходах ветра. Аду путают с мальчиком из-за короткой стрижки. Девочки рассказывают страшилку про проклятого парня-кошку, забирающего детей, спящих возле окна на первом этаже. Одна соседка врет, что живет со своей семьей в целом доме, где владеет всеми квартирами. Другая, самая старшая, дразнит самую младшую, похожую на мальчика из-за прически. Кичится владением таблицы умножения и ржет над той, кто просто не проходила еще этого в школе, ведь эту долбаную таблицу объясняют лишь во втором классе. Делает умнейшие заключения об интеллекте и личности зашуганного ребенка из-за такого естественного незнания. Вот бы на нее упал потолок.              Окрашенные фломастером кончики волос становятся удачно близко, Ада выбирает нужный момент и нога мягко отскакивает от живота обидчицы. Жестокие садистки наконец пугаются и оставляют в покое. Но из рук иконка никуда не девается, и соленые капли просят Бога о помощи.              Тогда в него еще верилось. И позже вечером соседки, напротив, лебезят и клянутся больше не обижать во имя привезенных по счастливой случайности конфет от родителей. Ради выживания приходится согласиться, ведь попроситься уехать кажется чем-то постыдным.              Больше никаких лагерей.              Пятка упирается в спинку кресла, вспоминая мгновение триумфа. В горле отвращение сменяет горечь обиды. Пальцы сминают окурок и промахиваются с трехочковым в урну.              Ада выбирает бесцельно лежать в постели.