Триста шестьдесят пять

      Когда утром Поэт вышел из дома, закончив все те немногие дела, которые имел внутри него, первым, что он увидел, была жёлтая коробка, перевязанная красной лентой, которую прямо в лицо имениннику сунул Хохмач. Литератор с опасением развязал ленту, прекрасно зная, что там может быть, и… коробка, как и следовало ожидать, взорвалась.       — Сюрпри-и-из! — засмеялся Хохмач, наблюдая на почерневшем от взрыва лице Поэта выражение сильнейшего неодобрения, — на самом деле, твой настоящий подарок тут, — он вытащил из-за спины коробку чуть побольше, на сей раз белую с синей лентой, и сам открыл её, — с Днём рождения!       И, оставив подарок перед ещё не оправившимся юбиляром, побежал прочь.       Поэт отбросил в сторону остатки взорвавшейся коробки и, вытерев тыльной стороной руки лицо, заглянул внутрь настоящего подарка. Там был пергамент. Причём им была забита абсолютна вся коробка сверху донизу.       — Спасибо, — сказал Поэт, пытаясь глазами найти убежавшего шутника.       Вернувшись домой и переложив всё это огромное количество пергамента («Боюсь даже представить, сколько я ещё сегодня получу…») в ящик, где Поэт его хранил, смурфик обнаружил на дне коробки картонный кружочек. Юбиляр протянул руку, чтобы достать его, и в этот самый момент коробка начала источать весьма неприятный запах.       — Что ж, этого следовало ожидать от Хохмача, — сказал Поэт сам себе, когда вышел на улицу, спасаясь от воцарившейся в его жилище вони.       Смурфики, которых он встречал на улице, приветствовали его поздравлениями и тоже вручали подарки, более безопасные, чем те, которые он получил сегодня от Хохмача. Однако содержание не отличалось особым разнообразием: кто-то преподнёс письменные принадлежности, кто-то — открытки, некоторые подарили безделушки вроде талисманов, в правдивости которых сами сомневались, или самодельное (и не всегда вкусное) печенье. Смурфетта подарила ему перо попугая, несомненно самое красивое из всех перьев, когда-либо полученных Поэтом, хотя насчёт его использования смурфик сомневался. Следопыт подарил ему небольшой гербарий. Мастер сознался, что хотел сделать перо, которое не надо было бы постоянно макать в чернила, но что-то пошло не так и ничего не получилось, так что изобретателю пришлось как-то выкручиваться и дарить новый стул. Растяпа подарил красивый камень, который, как он сам сказал, ему пришлось очень долго искать. Портной преподнёс имениннику, как он обычно делал всем и на все праздники, новый комплект одежды. Лентяй превзошёл себя и вручил Поэту подушку.       Юбиляр вежливо благодарил всех за подарки и за внимание, которое он, на самом деле, предпочитал получать за его творчество, а не за то, что энное количество лет назад он появился на свет.       Поэту пришлось прийти на главную площадь раньше, чем он планировал (хотя он вообще не планировал туда приходить: ему было прекрасно известно, что там сейчас начнутся шум и суматоха, вещи, которые он недолюбливал и которых старался избегать). Его привели туда Сластёна и Растяпа, говоря, что праздник должен быть незабываемый и что они прямо очень-очень сильно постарались. Поэт ответил, что верит им на слово, но сбежать не удалось. Площадь была украшена многочисленными фонариками и гирляндами. Посередине стояли сдвинутые столы, а на стене лаборатории висел поздравительный плакат, находившийся там только из-за того, что про него забыли и в тот момент, когда Мастер заметил его, свободного места нигде не было.       — Вы серьёзно? — возмутился Благоразумник, видя, что на главной площади собралось полдеревни, включая именинника, — кто устраивает вечеринки перед завтраком?       — Да не занудствуй ты, — отозвался Силач, — какая разница, во сколько праздновать.       — Благоразумник абсосмурфно прав, мои маленькие смурфики! — вмешался Папа, — ну-ка, кыш! Кыш отсюда!       Каждый раз, когда приходило время праздновать, смурфики хотели делать это с утра и до позднего вечера, и Папе-Смурфу приходилось самостоятельно контролировать ситуацию.       — Сейчас ещё слишком рано, мои маленькие смурфики! Праздник начнётся ближе к вечеру! Всё, это не обсуждается!       Пока разочарованные смурфики расходились по сторонам, Папа подошёл к Поэту и тоже поздравил его, вручив ему баночку чернил, меняющих цвет.       Когда солнце начало спускаться, глава деревни дал добро на начало вечеринки. Поэта, который успел уже уединиться на берегу озера, приволокли на место праздника, хотя он и не был слишком рад такому повороту событий. Все собрались на площади, смурфоркестр поднялся на сцену, готовый играть, а Сластёна, с помощью Силача, принёс огромный торт и поставил на середину стола.       Папа-Смурф, как каждый раз на День рождения кого-либо из смурфиков, взобрался на гриб, с которого часто вещал, и, подозвав к себе Поэта и поставив его рядом с собой, призвал тишину.       — Минуточку внимания! — объявил он, хотя все и так его слушали, — сегодня, как мы все знаем, День рождения нашего замечательного смурфика Поэта. Поэт, — обратился он к виновнику торжества, — думаю, ты прекрасно знаешь, что я собираюсь сказать, и тебе эти слова уже успели порядком надоесть, но мы от всей души желаем тебе успехов во всём, что бы ты ни делал, здоровья, счастья, исполнения твоих желаний, верных друзей и всего прочего, что можно только пожелать. Мы все очень рады тому, что ты с нами, и очень тебя любим. С Днём рождения!       Смурфики подхватили и трижды по весь голос прокричали: «С Днём рождения!», причём это было так громко, что многим даже приходилось затыкать уши. После того, как эти громогласные поздравления стихли, а слегка порозовевший именинник пробормотал слова благодарности, потонувшие в троекратном «ура», возникнувшем по никому не известной причине, Папа-Смурф отпустил Поэта, смурфоркестр заиграл весёлую мелодию и смурфики разбрелись кто танцевать, кто болтать, кто снова поздравлять юбиляра.       Поэту было, несомненно, приятно слышать все эти тёплые слова и чувствовать себя важным. Но речь Папы-Смурфа была почти одинаковой каждый День рождения и уже успела поднадоесть, быть важным Поэту хотелось за его достижения, а не «просто за то, что ты есть», да и шумные праздники с многоэтажными тортами он недолюбливал. В плане получения такого невероятного количества внимания за ничего литератора отлично понимал Художник. Его тоже раздражало, когда на его chefs-d’œuvre* никто смотреть не хочет, а на свой День рождения он, как по волшебству, становится «важным и ценимым» и «несравненным художником».       Это, наверное, отчасти и было причиной того, что, когда Поэт оказался возле Художника, сидевшего на выдвинутом из-за крайнего стола стуле, тот не кинулся заваливать его комплиментами, а обошёлся одним только «Joyeux anniversaire»**. Возможно, конечно, он сделал это лишь из отсутствия желания, но Поэт всё равно был благодарен ему за это.       — Спасибо, — отозвался литератор на лаконичное поздравление.       — Снова не удалось сбежать, да?       — Увы, — улыбнулся Поэт.       Всё-таки Художник, возможно, понимал его больше других, хоть и проводил с ним не больше, а, скорее, даже меньше времени, чем остальные. Или он был просто чуть более внимательным, что не удивительно для живописца, который должен замечать и изображать малейшие детали. Прежде, чем смурфики успели обменяться ещё хотя бы парой слов, другие решили, что пришло самое время, чтобы юбиляр задул свечи на торте.       — Поэт, иди задувать свечи!       — Загадывай желание, Поэт!       Именинника подтолкнули к столу, посередине которого возвышался огромный торт со свечками (всего семью, ведь на большее количество не хватило бы ни свечек, ни места). Чтобы Поэт смог добраться до верхнего этажа торта, пришлось принести стремянку. Смурфик уже начал взбираться на неё, как вдруг произошло непредвиденное.       Первые пару секунд никто ничего не понимал. Откуда-то сбоку просто подуло чем-то тёплым и тухлым, но смурфики не обратили на этого никакого внимания, мол, ну завоняло и завоняло, может это Грязнуля приблизился. Когда же некоторые повернулись в сторону, откуда исходил запах, они были шокированы: между двумя домиками, совсем близко к праздновавшим, притаился, приоткрыв рот, из которого текла тонкой липкой струйкой слюна, кот Азраэль. Повисла гробовая тишина. Ни кот, ни смурфики не двигались. Спустя несколько секунд спокойствия, Азраэль, почувствовавший, что его присутствие обнаружили, прыгнул прямо в толпу.       — Бегите, мои маленькие смурфики! — тут же закричал Папа-Смурф.       Впрочем, всё население деревни и так уже рвануло во все стороны. Даже Лентяя, до этого дремавшего на скамейке, схватили за руку и потащили с собой, не пытаясь ему, проснувшемуся от шума и весьма озадаченному, объяснить, что происходит. Смурфики неслись как сумасшедшие, не разбирая, куда бегут и даже не задумываясь о том, как Азраэлю удалось найти деревню. Не до этого было. Все спешили в лес, единственное сейчас безопасное место, чтобы укрыться там в кустах или на деревьях, где кот их не сумеет достать.       Поэт, ранее вынужденный спрыгнуть со стремянки прямо на стол и не сумевший приземлиться на ноги, тоже мчался к спасительному лесу. Он бежал в одиночку и сравнительно медленно: во-первых, с его слабой дыхалкой, как её называл Силач, и весьма хилым телосложением любая спортивная активность превращалась в проблему, а во-вторых — литератору не посчастливилось удариться во время прыжка со стремянки. Единственной причиной, по которой его ещё не схватил Азраэль, было то, что кот, сбитый с толку носившимися во всех направлениях смурфиками, метался между домиками, не успевая поймать никого.       Тяжело дыша, юбиляр добежал до мостика через небольшой ручей, ведущий к полям Фермера, и остановился, держась за грудь. Глубоко в душе он понимал, что это не самое умное решение, но бежать он больше не мог.       — T’arrête pas! *** — прокричал рядом с ним голос, и, прежде, чем Поэт успел осознать, что происходит, его схватили за руку и потащили дальше.       — Художник… остано…       — Ты свихнулься или да?! Кг’асавчика из-за того, что он на секунду остановилься, тють не сцапали!       Около полуминуты спустя оба смурфика нырнули в кусты и оказались у подножья дерева. Поэт, задыхаясь, опустился на землю. Художник отряхнул левый рукав от невидимой пыли и, тяжело дыша, уставился на дерево. Нельзя было сказать, что он был намного лучшим спортсменом, чем Поэт, но бегал чуть быстрее и был более выносливым.       — Пошевеливайся, мы не можем оставаться тут! — сказал живописец, — он может найти нас!       — Дай… мне… сек… секунду… — ответил Поэт, всё ещё не восстановивший дыхание.       Когда ему это наконец удалось, он поднялся на ноги. Задыхаться он уже перестал, но лицо его по-прежнему оставалось покрасневшим.       — Ты хочешь сказать, что мы должны залезть? — спросил Поэт, с ужасом глядя на дерево.       — Oui.       — И как, по-твоему, мы это сделаем, умник?       — Г’уками. Вон грибы, по ним можно пг’ыгать.       Поэт посмотрел повнимательнее и действительно заметил грибы, по которым можно было бы без проблем забраться. Где-то за спиной, откуда доносились до этого стихающие крики, раздался хруст, будто Азраэль сломал что-то в деревне. Нужно было поторапливаться.       — А я всё-таки умнее тебя, — с гордостью заметил Художник.       Поэт был согласен с тем, что живописец проявил себя гораздо лучше него, но ни за что на свете не сказал бы это вслух.       Смурфики забрались на самую нижнюю ветку дерева через показавшийся им бесконечностью промежуток времени. Это было весьма непросто для них, несильных в атлетике. Прыгать иногда приходилось на достаточно большие расстояния, выбирая, куда прыгать и стараясь оценить, не отвалится ли гриб. Один раз Художник прыгнул на гриб, кусок которого тут же полетел вниз, и смурфик упал на другой гриб, этажом ниже. После этого долгого и тяжёлого путешествия вверх по стволу дерева, Поэт и Художник оказались на ветке, где кот их точно не сумел бы ни достать, ни даже увидеть, и откуда им открывалась панорама деревни. В ней не было видно ни единого смурфика: все, подобно Художнику с Поэтом, убежали в лес, где и спрятались. Азраэль продолжал бегать по улицам, выискивая своих жертв, что усложнялось огромным количеством разнообразных запахов. На стенах некоторых домиков виднелись царапины, несколько крыш было надломлено, а на мельнице не хватало одного крыла. Столы, поставленные на площади для праздника, были перевёрнуты, а именинный торт, вернее, то, что им когда-то было, валялся на полу.       — Quel dommage que ta fête soit finie comme ça, — произнёс Художник, облокотившийся о ствол дерева и стоявший, скрестив руки.       Поэт, сидевший на ветке и наблюдавший сию невесёлую картину, обернулся.       — Ты ведь прекрасно знаешь, что я ни слова не понял.       — Какая жалость, что твой пг’аздник так законтилься, — перевёл Художник.       Поэт ничего не ответил и снова принялся смотреть на деревню внизу и бегающего по ней кота. Да, было действительно неприятно, что Азраэль выбрал именно этот день и этот момент, чтобы появиться. Он испортил не только праздник, который, как бы Поэт их не любил, был важен для него, но и подразрушил деревню. И откуда он вообще взялся?..       — Всё нормально, — шёпотом отозвался Поэт.       В конце концов, он не так уж и любил все эти глупые вечеринки и суматоху. Или нет?       На некоторое время установилось неловкое молчание, в течение которого литератор продолжал смотреть на деревню, а Художник, не зная, что ему делать, просто стоял на месте.       — У тебя вообсе-то втег’а пытались узнать, что ты хотешь, — сказал он ни с того ни с сего.       — Я знаю, — мгновенно ответил Поэт, — сложно было не заметить.       Художник с удивлением уставился на собеседника.       — Так затем ты тогда пг’икидывалься идиотом?       Поэт ответил не сразу.       — Я не прикидывался идиотом. Я избегал ответа. Это разные вещи.       — Да какая г’азница! — Художник уже начинал раздражаться, — пг’осто объясни мне, к тему весь этот театг', и всё!       — Ни к чему, — он грустно вздохнул, — просто я сам понятия не имею, чего я хочу.       Этого ответа живописец никак не ожидал. Раздражение мгновенно сменилось удивлением.       — Ты-то? Втог’ой метьтатель дег’евни?       — Да, представляешь. Я тоже могу не знать, чего я хочу.       — Пг’ямо совсем-совсем? — недоумевал Художник.       — Совсем-совсем. У меня есть всё, что мне нужно. Каждое утро я просыпаюсь и чувствую, что нет в этом мире ничего того, чтобы я хотел получить на День рождения. Особенно от вас.       Поэт выделил это слово какой-то странной, непостижимой для Художника интонацией. Последний пытался понять, что же имел ввиду его собеседник, но, похоже, это было вне пределов досягаемости его разума. Кого имел ввиду Поэт? Смурфиков? Всех живых существ? Ничего не понимающих идиотов? Художнику не удавалось это понять. Поэта вообще понять было сложно.       — Я иногда даже не уверен в том, что знаю, чего я хочу от жизни, — тихо сказал Поэт.       — Но ты ведь всегда говог’ил, что метьтать и желать необходимо, чтобы остаться смуг’фиком! — не сдавался Художник, начиная испытывать к имениннику какую-то жалость. Мало того, что ему праздник испортили, так он ещё и не знает, чего он хочет в этой жизни.       — Мало ли, что я говорил, — пробурчал тот.       Художник не знал, что ещё можно сказать в такой ситуации; Поэт, по-видимому, говорить вообще не желал. Солнце медленно опускалось. Некоторое время спустя Азраэль, обшаривший уже всю деревню и все близлежащие кусты и никого не обнаруживший, покинул Смурфидол, бросив на поцарапанные им самим домики презрительный взгляд.       Поэт и Художник оставались на дереве, отчасти из-за того, что боялись возвращения кота, отчасти из-за того, что никому из них не хотелось прерывать задумчивое молчание. Они встрепенулись лишь когда из деревни раздался пронзительный звук трубы, оповещающий о том, что можно возвращаться. И действительно: со всех сторон к деревне возвращались синие точки.       — Пошли, — сказал Поэт, поднявшись на ноги, — а то нам надо ещё убирать мусор.       Голос его показался Художнику чересчур бодрым для смурфика, чей именинный торт был сейчас частью того мусора, который им необходимо было убирать. Особенно если учесть, что несколько минут назад он грустно говорил о том, что не имеет желаний.       — Ты стг’анный, — не сдержался Художник.       Поэт обернулся и посмотрел ему прямо в глаза.       — Из всех вещей которые мне сказали в этот день я на все сто процентов уверен в искренности лишь этой.       Живописцу было, что ответить, но он решил промолчать.