Предел 2. Лето 1992

Два дня назад. Я стояла, практически упираясь носом в стену. Цветные круги перед глазами всё никак не желали проходить, и что-то шумело в голове. Мне потребовалось время, чтобы сообразить, что пятна, которые я вижу – это цветочки на обоях. А не от потери зрения. Перенос порталом через несколько тысяч километров прошёл успешно. Я чувствовала себя варёной, словно рыба, но всё же, живой. Мои руки ощупали стену. Родную кухонную стену родной однокомнатной квартиры. – Фууух… дома… – прошептала я. Закрыла глаза, и ткнулась лбом в дурацкий рисунок. – Наконец-то я дома… Портал, кстати говоря, сработал неточно. Меня должны были перенести туда же, откуда забрали, а забирали меня из комнаты. А не из кухни. Вдобавок, просчитайся они ещё на пару сантиметров – и моё тело оказалось бы вмуровано в стену. – Бр-р-р-р! – произнесла я хриплым голосом и передёрнула плечами. Вместе с тем, как к конечностям возвращался контроль, каша в моей голове тоже становилась похожей на мозги. Даже гул стал складываться в слова. – ...какой-то шум... – ...да нет, всё тихо… «Так, стоп, кто это сказал? Кто в моей квартире??? – запаниковала я. – И как они зашли, если дверь была опечатана?» – Маш, ты только подумай, Жека хорошие деньги заплатит, – продолжал уговаривать мужчина. И, судя по голосу, это был дядя Саша, мой опекун. Де-юре. – А как же Лена? – возражала женщина. – Неправильно это. Возражавшую звали тётей Машей, и была она двоюродной сестрой моей матери. «Ага, родственники, значит, пожаловали, – сообразила я. – Хорошо хоть дверь открыли ключами. Ну, послушаем, может, что-то интересное услышим»… – Твоя Лена за бугром, у неё там всё в шоколаде! – не выдержал мой опекун. – В отличие от нас с тобой! «Лена – это я. Малинина Вилена Олеговна, их подопечная. Мозгу – восемнадцать, телу – двенадцать лет от роду». – Она скоро приедет! – не сдавалась тётя. – Вот и поживёт пока у нас, – продолжал убеждать дядя Саша, – в благодарность, что мы её опекаем. Тётя хмыкнула. Ну да, так-то мы почти год не виделись, какая уж тут опека. – Будем сдавать жильё и получать за это деньги, – снова сказал дядя. – Я уже почти договорился. – Сань, я сказала – нет, – упорствовала тётя. – Но нам же тоже надо как-то выживать, Маша! «Шарик с Матроскиным начинают раздел имущества, – подумала я и невесело усмехнулась. – Как всё интересно складывается!». С одной стороны, я понимала родственников. Когда гиперинфляция и рекет, жить сложно. И деньги лишними не бывают. Вот только знала я и их «поживёт пока у нас». Сначала поживёт, потом ещё поживёт, а потом «ты же, наверно, останешься там у себя, зачем тебе квартира тут?» Или так: «А не жирно ли тебе, малявка, целую хату иметь?» Но, вероятнее всего, так: «Хоть бы кто помог! У меня дети, им нечего есть, а у тебя целая квартира год стоит пустая!» В общем, вариантов много, смысл – один. Если честно, я бы не отказала своим родственникам в помощи. И действительно, сдавать жильё было бы разумно. Но не сейчас. Ведь как я могла выступать арендодателем, если не являлась собственником? И даже не могла им стать, потому как лет моему телу исполнилось слишком мало. «Если я пущу квартирантов, то, в скором времени, останусь вовсе без жилья. Его по-тихому оформит тот, кто пошустрее, и кому уже есть восемнадцать. Скажем, тот же «Жека», – предположила я. «Хороший пример «хитрожопости», кстати! Откуда у него «неплохие деньги» в девяносто втором?» – заметил внутренний голос. «Где-то подсуетился, что-то организовал, – ответила ему. – Тут можно и без подробностей. А раз он такой придумщик хороший, то быстро мою квартиру в оборот пустит. Нет уж!» Пусть мораль и этика были на моей стороне, но закон, к сожалению, не был. Не потому, что такой плохой, а потому, что недоработанный. В нём просто не указали, что детям тоже должна принадлежать доля имущества. Поскольку СССР выделяло жильё исходя из количества человек в семье, а дети, слава богу, – тоже считались людьми. По закону. «И вообще, с какой стати я должна отдавать то, что заработали МОИ родители? Я – их дочь и наследница! Мало ли, кому там плохо, мне тоже нелегко». Чужого я бы не взяла, но и со своим прощаться не собиралась. – Нехорошее это дело, Сань, – продолжала возражать тётя, но уже как-то вяло. – Да квартиру спецслужбы опечатали. – Ну да, но… – дядя замялся. И тут я поняла, что они оба всё ещё боялись силовых структур. И правильно делали, кстати говоря. «Хорошо бы их ещё больше напугать, чтобы не совались», – подумала я. «У тебя в сумке артефакты. И разрешение ими пользоваться», – напомнил Голос. Решение моментально созрело в голове. «Точно! – я едва не хлопнула себя по лбу. – И как я сама забыла про своё «задание на лето»? Ну, сейчас я вам устрою!» – подумала я, потянувшись к сумке. Фигурка птицы позволяла летать, а шляпа была шляпой-невидимкой. Да, неоригинально. К тому же, с поправкой на аномальную зону, работали этих вещички неэффективно. Но вот насколько именно – мне предстояло проверить. Я поднесла птицу к груди, и её очертания расплылись. Фигурка задрожала в воздухе, стала прозрачной и впиталась в моё тело. Стало щекотно, как будто под ребрами намазали гелем для узи. Я отдала мысленную команду, и, по моему желанию, тело аккуратно взлетело к потолку. Шляпу я надела уже в воздухе, перед глазами словно опустилась вуаль. «А теперь, пора за дело. Только постепенно, иначе не получится нужного эффекта». На кухне оказалась открыта форточка. Я похлопала ею пару раз и затаилась. – Что это? – спросил опекун. – Форточка, наверно, – ответила опекунша. «Нет, это – ваша подопечная вернулась», – мысленно поправила я. Я досчитала до пятнадцати и опрокинула поочерёдно сначала одну табуретку, потом другую. На звук прибежала тётя Маша. Она огляделась, подняла мебель, но меня, зависшую над столом, не увидела. – Может, кошка, – женщина пожала плечами, – кис-кис-кис… «Ну-у-у, второй этаж, чисто теоретически, да – это могла бы быть и кошка…» – Ну, что там? – нетерпеливо крикнул дядя, шлёпая ботинками по полу. – Похоже, в доме кошка, – сказала тётя в ответ, и они оба принялись искать несуществующее животное. Я во второй раз пихнула носком туфли несчастную табуретку и, пролетев у родственников над головами, зависла в прихожей. Включила там свет. Я собиралась найти материну помаду. Она, как обычно, стояла на полочке, только запылилась. Я выключила свет. Четыре буквы легко получилось написать и в темноте. – Не нравится мне всё это, – произнесла тётя Маша. Родственники застыли на месте, глядя на само собой загоревшуюся и погасшую лампочку. Потом, судорожно передёрнув плечами, всё же пришли в себя и вернулись в комнату. В которой я аккуратно закрыла сначала одну створку балконной двери. Потом вторую. Повернула ручки. – А-а-а-а-а-а-а-а! – не выдержала дядя Саша. И я его понимала. Пришли они с женой в квартиру, а она – на солнечной стороне. И в ней, конечно, оказалось жарко. Лето же. Хотели проветрить, открыли балкон… Отлучились ненадолго, а когда вернулись… Балкон вдруг сам по себе закрылся, да ещё и на замок. На их месте любой нормальный человек испугался бы. Тётя Маша ещё хорошо держалась. «Ничего личного, дядя и тётя. Просто Жека обведёт вас вокруг пальца. А я не хочу пострадать из-за вашей наивности», – я мысленно объяснила своим родственникам ситуацию. И, для пущего эффекта, ме-е-едленно задёрнула штору. Оба моих опекуна бросились вон из комнаты. Не знаю, кто из них включил в прихожей свет, но кричали они уже вдвоём. «НКВД» – красовались на двери ярко-красные буквы. «А то ещё подумают на какого-нибудь домового. И, чего доброго, приведут попа, – подумала я. – Чтобы кадилом помахал и прогнал злых духов. Мне оно надо? Мне оно не надо. А вот организация – это серьёзно, от неё свечкой не отделаешься». «Давай, выгоняй, а то они не решаются подойти к двери», – посоветовал Голос. Я в это время висела в комнате под потолком. «Самое время для злодейского смеха», – решила я, и успешно его озвучила. Потом спустилась на пол и стала нарочито громко топать. Изображала медленно приближающиеся тяжёлые шаги. Входная дверь открылась довольно быстро, хотя и я уже почти «дотопала» до прихожей. Через несколько секунд родственников в квартире как не бывало. «А это не слишком?» – спросила я своего самокритика. «Нет. Моральные установки твоих родичей уже расшатаны. Из эффективных мер воздействия остался только страх, – объяснил ВэГэ. – И с комитетом внутренних дел ты правильно придумала». «Но это всё равно всего лишь отсрочка, – тяжело вздохнув, сказала я. – они придут ещё раз, через неделю или две». «С родными не ссорься, чтобы не отправиться в приют», – предостерёг он меня. «И не собиралась, – заверила я его. – Я, вообще-то, им даже помочь хотела, – и, тяжело вздохнув, добавила. – Но пока я даже себе помочь не могу». На этой грустной ноте я чихнула. А потом ещё раз. Под конец, разразилась целой тирадой чихов. «Правду думаешь», – прокомментировал ВэГэ.