Предел 2. Лето 1992

В тот день я точно поняла, почему ночь называют тёмным временем суток. Во всех смыслах. Я запомнила это один раз, и на всю жизнь. Мы совершенно не знаем, что такое страх. Нам почему-то кажется, что он линеен. Нарастает постепенно. Какая глупость. Страх может нарастать постепенно. А может – мгновенно. Он может быть липким, гнетущим, тяжёлым, пронизывающим... Вариантов много. Можно до смерти перепугаться одного, потом успокоиться. Потом, через какое-то время, вновь испугаться, но уже другого. И каждый раз ты будешь думать, что «так, как сейчас, я не боялся никогда». На самом деле – боялся, просто других событий. А степень ужаса запросто мола быть одинаковой. Что-то в летней ночи жалобно вздрогнуло и задёргалось. И это что-то оказалось теплом. Оно словно превратилось в огромную многоножку и, спешно перебирая конечностями, поспешило прочь. От прикосновения его лапок по коже расползлись тысячи мурашек. Вздыбились волоски на руках в тщетной попытке удержать тепло. А потом сделалось холодно. Сразу, резко. Ночной пейзаж, и без того нагнетавший тоску, как будто утратил объём, стал просто картинкой. Ничего не значащей декорацией. Но если окружающее перестало играть сколько-нибудь важную роль, то что же тогда было важным? Почему с потерей чувства реальности исчезла надежда на то, что всё закончится хорошо? Холод густел, становился почти физически ощутимым. Я чуть шевельнула кистями рук, рефлекторно. Ощущения – будто погрузилась в воду. От накатившей паники стало не по себе, и я перестала дышать. На краткий, словно вспышка угасающей свечи, миг, мне захотелось бороться. Сопротивляться, сражаться, убегать – сделать хоть что-нибудь, что бы помешать непоправимому случиться. Но фатум на то и рок, что неумолим. – Плохо, Лена, – обречённо проговорил Голос, а передо мной из мглы и холода сформировалось нечто. – Он проснулся. Фигура пробудившегося существа чем-то напоминала человеческую. Но очень отдалённо. А ещё оно, пожалуй, походило на осьминога. Или, скорее, паука... И нельзя было понять, где заканчивалась земля, а где начиналась его паутина. И его лапы. И его… крылья? Чёрт, да, крылья! Я больше того скажу: казалось, что всё небо – это и были его крылья. Фигура словно вросла во всё вокруг. А может быть, наоборот, всё вокруг выросло из частей его тела? Или из его… одежды? Паутина на самом деле очень походила на плащ… И я вдруг отчётливо ощутила, что стою не на земле, а на ткани. На складках савана. Что же это за существо такое!? – Это – Хозяин кладбища, – объяснил ВэГэ, и говорил он так, будто объяснялся со мной в последний раз. – И Он голоден. Существо переместилось ко мне мгновенно. Собственно, в месте, где оно – Царь и Бог… Было бы странно, если бы оно по какой-то причине не сумело этого сделать. Я ничего не успела. Да и не смогла бы, если честно. С моими силами – и противостоять высшей сущности – это даже не смешно. Должно быть, Хозяин удивился, что такая мелкая тварь, вообще, смогла его разбудить. Больно не было. Ни прикосновений каких-нибудь «холодных пальцев», ни, тем более, повреждений на теле. Даже «вся жизнь» перед глазами не пронеслась. И на долю мгновения во мне проснулась обида. Но она очень быстро исчезла вместе с остальными эмоциями. Вместе со страхом тоже. И злость, и горе, и скорбь, и разочарование – всё, что снедало меня в последние несколько часов перестало мне принадлежать. Просто в один миг меня стремительно покинули силы. Я напоминала себе берёзовый прутик, на который вдруг надели тело из чугуна. Гнать по жилам кровь моё сердце отчего-то устало, веки закрылись… Единственное, о чём я успела подумать, это о своём резерве: «только не до конца…» ***** Тонкая струйка воды затекла за шиворот – мерзкое ощущение. Я поморщилась и открыла глаза. Ни грамма ясности мне это не принесло – всё расплывалось. Было совершенно невозможно определить, что я вдела. И где, вообще, находилась. Я закрыла глаза и провалилась в полусон-полубред. Когда я вынырнула из забытья во второй раз, то догадалась, что на дворе день. Это меня обрадовало. Но голова всё ещё болела и кружилась, и я вновь провалилась в беспамятство. Очнулась от очередной затёкшей за ворот струйки воды. «Дождь, вернее, морось», – подумала я и попробовала пошевелиться. Не тут-то было! Оказалось, что всё моё тело затекло от лежания в одной позе. А ещё – я ужасно замёрзла, пока пребывала в отключке. На земле в отсыревшей одежде. К тому же, меня тошнило и, одновременно, мучила жажда. – Пить, – прохрипела я, открывая рот, чтобы поймать моросящие капли. Онемение начало проходить, и по телу побежали мурашки. – М-м-м-мха-а-а-а-ах-ха-ха-а-а-а! – застонала я. Тысячи маленьких иголочек забегали по моему телу. Будь их меньше – было бы даже приятно, как будто лёгкая щекотка. Но в таком количестве – боже упаси! Щекотка превратилась в пытку, я дёргалась и хрипела. На глаза навернулись слёзы. Ещё и тело постоянно соприкасалось с холодной одеждой и мокрой травой. Незабываемые ощущения! Кое-как, но управление конечностями ко мне вернулось. Я перекатилась на бок, потом встала на четвереньки и огляделась. Кладбище. Могилы. «Воды…! Где здесь вода?» – думала я, всё ещё подрагивая в судорогах. Ловить ртом падающие капли было долго и бесполезно. Из-за прокатившейся по телу бодрящей щекотки я временно перестала чувствовать холод. Но нужно было скорее утолить жажду, без воды человек не живёт. А то скоро я вновь замёрзну, и сделать это будет сложнее. На городские погосты воду привозили специально: приезжала машина и наполняла бочку обычной жидкостью из водопровода. Для ухода за памятниками и поливом цветов родственникам покойных и служащим этого хватало. Но до бочки нужно было ещё добраться, стояла она не то, чтобы далеко, но прилично, а в моём теперешнем состоянии.. Я огляделась и увидела овраг. И, если мне не изменяла память прошлой жизни, по этому оврагу должен был протекать ручей. То есть, родник. Через несколько лет он перестанет существовать по каким-то своим, естественным причинам. Но теперь, в девяносто втором.. И я, не поднимаясь с колен, поплелась к оврагу. Тот был, безусловно, ближе, чем бочка, но дорога всё равно показалась мне долгой. Может быть, потому что я постоянно заплеталась в собственных конечностях? Хотя, почему «может»? Так оно и было: и заплеталась, и останавливалась. Хорошо, что с пути не сбилась. Во всяком случае, несмотря ни на что, я добралась до края обрыва. И услышала журчание воды. Заглянула вниз, где среди зеленеющих кустов виднелась вода. Оставалось лишь спуститься. Я жаловалась на долгую дорогу? Спуск оказался вполне себе быстрым. Я поскользнулась и выставила вперед руки, чтобы задержать падение. Но завалилась на бок, да так и съехала прямо в ручей, по пути слегка оцарапавшись. Вода, как во всяком уважающем себя роднике, была холодной. Я от неожиданности ахнула. И едва не захлебнулась. Зубы заломило, язык онемел. Хорошо, что погрузилась в ручей не полностью, а только руками и головой. А то окочурилась бы прямо там, от шока и холода. Я невольно усмехнулась, представив эту картину. «Утонула в ручье, прямо на погосте. Мдааа… – подумала я. – А что, удобно: нести далеко не надо». Я приподнялась, зачерпнула пригоршню воды и уже нормально выпила. Второй раз глотать было не так холодно: когда знаешь, чего ждать, уже морально готовишься. Я вновь набрала полные ладони. Жажда отступила, самочувствие улучшилось, и жить стало как-то легче. Я хотела было подняться на ноги, но вернувшееся головокружение подсказало, что не стоило пока это делать. И вновь на четвереньках я принялась карабкаться наверх. Отступившая жажда сменилась голодом. Я ползла и прикидывала, можно ли съесть траву, и, если можно, то какую. Полынь точно есть не стоило – её я вкусила ещё в прошлой жизни, на спор с ребятами во дворе. Редкостная горечь, как оказалось. «А что ещё мы там жрали? Американский клён? Да, его молодые побеги были даже чуть сладкими на вкус, – я огляделась и разочарованно вздохнула, – поблизости не растёт. Ещё можно есть цветки лилейника, оранжевые такие. Вкус у них приторный, но мне не выбирать. Вон у той могилки, кажется, растут такие цветы». Я немного отклонилась от маршрута в сторону привлёкших моё внимание растений. Но пока ползла, увидела слева знакомые листья. И красные ягоды под ними. – Виктория! – радостно провозгласила я и протянула руки к сокровищу. – Я спасена! Пусть будут благословенны те, кто придумал сажать на могилах предков садовую ягоду! Виктория – это, кстати говоря, правильное название. Так этот сорт назывался в Англии ещё в XIX веке, или даже раньше. Оттуда позднее был завезён к нам. Так-то, эта ягода, вообще, земляника. Просто окультуренная, выведенная для сада. «Впрочем, это не так уж важно! – я отодвинула листья, сорвала ягоды и засунула их в рот, – М-м-м-м! Божественно!» Сорви себе стебель дикий И ягоду ему вслед, – Кладбищенской земляники Крупнее и слаще нет. (Марина Цветаева «Прохожий») «Вот уж точно! И вкусная, и крупная, и, главное, никто кроме меня её не собирал!» Так я и сидела перед могилкой, копошась в листьях и жуя ягоды. Потом посмотрела на табличку и поблагодарила смотрящую на меня старушку. И поднялась на ноги. О, как же приятно было снова стоять на двух ногах! Я не сдержалась и покружилась. – Спасибо! – я широко раскинула руки и посмотрела в небо. – Спасибо, что я жива! Ноги понесли меня обратно, к моей могиле. То есть, к могиле моих родных. Нужно было попрощаться и уходить, заодно забрать сумку, которую я нечаянно прихватила с собой при переносе. Прутики ограды, скамеечка и стол. Я присела на скамейку и посмотрела на лица родителей и бабушки. В моём сердце навсегда поселилась тоска по близким, но горечи я больше не испытывала. Я была благодарна им за подаренную мне жизнь, я отпустила. Уверена, они бы хотели видеть меня счастливой, а не убивающейся от горя. Взгляд скользил по изображениям в овальных рамках и выведенных ниже ФИО. Потом остановился на датах смерти. С табличками бабушки и матери всё было по-прежнему, а вот у отца.. Вместо цифры «один» стояла «три». Я сползла с лавки на землю, потом пересела ближе к памятнику и коснулась рукой таблички. На ощупь – металлическая пластина с краской. Типографской краской – цифра была вовсе не «намазюкана поверх». Её словно такой и напечатали. Но ведь это же я её намалевала. Выходит, у меня.. получилось? Из глаз потекли слёзы радости и некой лёгкости. Словно огромный камень упал с моих плеч. Я, правда, не понимала ещё, какие это давало возможности, и что я буду с этим делать. Но это было не важно! Дело сдвинулось с мёртвой точки. Если я правильно выбрала изменяемый объект, то дата должна быть исправлена на ВСЕХ документах. Не важно, оригиналах или копиях, будь они хоть трижды заверены подписями или печатями. Даже на самой захудалой фотографии, если кому-то пришло в голову снимать могильный памятник, год смерти отца должен был измениться на девяносто третий. «Вот прямо сейчас и проверю!» – решила я и потянулась к сумке. Она лежала под столом и в ней я хранила всё самое ценное. В ней же лежали свидетельства о смерти моих родителей. И если я угадала с памятником, то в отцовском свидетельстве о смерти тоже должна стоять другая дата. И она там стояла.