Под сердца стук и шепот шестеренок

Часы отбили семь вечера. Ужин. У Шляпников сейчас шумно, беспокойно, и вкусно пахнет жаркое, которое принято подавать по четвергам. У Рудбоя сегодня, как и несколько предыдущих дней, не ужин, а одно название. Не очень-то он и голоден. Хотя желудок, за годы привыкший к определенному режиму питания, уже бунтовал. Ваня кинул на пергамент оставшуюся половину лепешки, сверху положил кусок вяленого мяса, присыпал солью. Отправил все это на верхний уровень печи и мысленно попросил себя не забыть вовремя достать, чтоб не спалить все к чертям. Пусть ужин и аховый, но другого все равно не было. Рудбой прекрасно понимал, что ведет себя глупо, незрело и, наверное, невежливо. И что прятаться всю жизнь — на своей-то территории, в своем-то городе — он не сможет. Но вечно он и не планировал, подумывал о месяце-другом, не больше. Возможно, за это время с чужаком что-то случится, он случайно рухнет в шахты, свернет себе шею на одной из коварных лестниц дома или выведет из себя Юрку. Так что нет, Ваня не прятался. Он просто выжидал, когда его проблема решится сама собой. В нос ударил едкий запах горелого. Черт. Рудбой принялся спасать еду, обжигая пальцы и ругаясь на себя самого. Лепешка подгорела только с одного края, мясо, конечно, пересохло, но ничего страшного. Сойдет. Оставив пищу остывать, Ваня быстро спустился в подпол и достал пару бутылок темного стекла. В самой лаборатории пиво чуть ли не закипало от жара и становилось противным, а вот холодным оно было просто бесподобное. Даром, что варилось не на европейских заводах, а тут, буквально за углом. При всем своем скептическом отношении к Джигли, не признать, что тот знает толк в хмельных напитках, Ваня не мог. Ну и что, что иногда он откровенно увлекался дегустацией. В конце концов, в этом городе не было людей без греха. Совсем. Дожевывая свой нехитрый ужин на ходу, Рудбой заглянул в записи, бросил взгляд на часы и, в этот раз не забыв о защитных перчатках, снова пошел к печи. Датчики показывали пограничную температуру, еще чуть-чуть — и детали перегреются и попросту расплавятся, а Ваня на них убил почти двое суток. Ему сейчас очень не помешал бы помощник: заслонка печи не хотела держаться, поддон с деталями казался неподъемным. Но Рудбой справился. Как и всегда. Звать Коляса на помощь он больше не собирался никогда. Отхлебнув пива и с неудовольствием отметив, что оно уже не такое холодное и приятное, Ваня снял перчатки. Поправил очки, пристроив к левому глазу увеличительную линзу, и взялся за пинцет. Безнадежной оказалась только одна шестерня из тридцати двух, почему-то зубцы на ней растеклись, а вместо круга получилось что-то вроде сердца. Рудбой покрутил ее под лампой, попытался подправить щипцами форму хоть немного, но та не поддавалась. Почему-то рука не поднялась выкинуть, и он отложил ее в специальную коробку для бесполезной чепухи. Все остальные шестеренки получились сносными. Одни получше, другие придется доработать и пройтись наждаком, но главное, что новый способ закалки сработал. Ваня чокнулся с самой крупной деталью, довольно выхлебал последние глотки пива и сделал пометки в записях. Дважды перепроверил все и только потом двинулся в соседнюю комнату. В темноте завешанные тканью фигуры выглядели пугающе, но не для Рудбоя, конечно. Это были его изобретения, его дети. Многие заброшенные, ожидающие своего часа уже недели, месяцы и даже годы, но каждое по-своему любимое. Ваня мог и с завязанными глазами тут ориентироваться, не то что в темноте, но все же дернул за шнурок, отвечающий за освещение. Первой с тихим треском вспыхнула лампа над дверью, следом по цепочке, друг за дружкой загорелись остальные. Помещение залило мягким розовым светом. Рудбоя любили поддразнивать этой его тягой к ярким цветам, но ему было откровенно плевать. Этот проклятый мир и так был слишком серым и безрадостным, чтоб отказывать себе в таких мелочах. Время поджимало, три монитора для связи нужно было закончить еще на той неделе, но Ваня очень не дружил с графиками и точными сроками. Мирону это было прекрасно известно, так что он всегда рассчитывал с запасом. Сначала не задалось с основными закаленными экранами — они получались то слишком хрупкими, то такими крепкими, что не пропускали изображение. Потом резонаторы стали гореть даже от простого прикосновения пальцами, не говоря уже о передаче информации. Как только Рудбой победил и то, и другое, оказалось, что он совершенно разучился делать шестеренки, хотя и отливал их всю свою сознательную жизнь. Они отказывались вставать на нужные места, ломались от малейшего давления, мялись, словно бумажные. Сейчас у Вани была уверенность, что он закончит. Вот только выбросит из головы все лишнее, сосредоточится на конечном результате и сразу же закончит чертовы мониторы. Только поздоровается с кое-кем. Он стоял в самом дальнем углу не потому, что Рудбой его прятал, или стеснялся, или хотел убрать с глаз долой. Вовсе нет. Просто он был бОльшим, чем любое из Ваниных творений. Был с Ваней в самые темные моменты жизни и в самые счастливые, выслушивал исповеди и грязную брань, хранил тайны и давал советы. Безликий Нечто, которого Рудбой вряд ли когда-нибудь решится закончить. Темная простынь, прятавшае Нечто от чужих глаз, послушно скользнула на пол с тихим шорохом. Жуткая улыбка от ярких бегающих огоньков задорно сверкнула белыми клыками. Ваня тяжело вздохнул, нерешительно занес руку над кнопкой на груди создания — у людей в этом месте сердце — и отступил. Он пока не готов выговариваться даже перед тем, кто не разболтает. Даже перед самим собой не готов. — Прости, приятель. Рука скользнула по прохладному карбоновому корпусу, прошлась по тяжелой челюсти и огладила острые сверкающие зубы. На секунду показалось, что из пустых черных глазниц на Рудбоя осуждающе смотрели, но, конечно, это было полной чушью. Именно так он себя успокаивал, накидывая обратно темную ткань, но зачем-то все равно еще раз мысленно извинился. Ваня ушел в другой конец комнаты, щелкнул включателем теслы, подкатил в нужное место каталку, на которой лежали разобранные мониторы. Треск машины привычно раздражал, и руки сами собой потянулись к стоящей неподалеку музыкальной шкатулке. Клавиши мягко поддались, тихо скрипнули развешанные по всему помещению рупоры, и секунду спустя Рудбоя окутала мягкая тягучая музыка. Вот теперь можно и заняться мониторами. Здесь было не так жарко, как в основной лаборатории, где неустанно работали печи и шумели меха, но очень скоро Ваня взмок от затылка до поясницы. К концу сборки первого монитора гогглы уже давили на переносицу, руки подрагивали, а спина противно ныла. Но вот последняя шестеренка встала на место, помпа выкачала лишний воздух, пахнуло озоном — и по выпуклому круглому экрану пошла рябь. Рудбой выключил музыку, коротко щелкнув по нужной клавише, и механически, даже не задумываясь над частотой, крутанул колесико настройки и отжал рубильник. Меньше, чем через минуту, в окошке появилось удивленное лицо Эдди. — Ты закончил? — Да. Первый пока. Но с остальными не будет проблем. — Вот видишь! Я говорил, что все получится. Ну конечно, он говорил. Всегда верил, что Ваня справится, что Ваня сможет. Даже если сам Ваня бросал начатое, Эдди находил слова поддержки и стимулы, чтобы начать все с нуля. Иногда Рудбой ненавидел это его качество — святую, почти религиозную веру — но именно сейчас она была очень кстати. — Говорил. Спасибо, друг. — Я сообщу Мирону. Сам не выходи на связь, надо будет все проверить. — Конечно. Рудбой почти уже отключился, но Эдди вдруг снова заговорил. — Вань… — Что? — Тон Эдди сразу насторожил. Он редко разговаривал с Рудбоем вот так: осуждающе и виновато одновременно. Следующий вопрос угадать было несложно. — Как твой новый сосед? — Понятия не имею. Мы не виделись. — Ваня. — У меня куча работы. — Он бросил показательный взгляд на стену, туда, где висела карта с приколотым булавками графиком поезда. Все даты, интервалы и маршруты он знал наизусть. — До отправки меньше недели, а я мониторы еще даже не доделал. — И давно тебя волнуют сроки? — Мне пора. Ваня оборвал связь, резко дернув рубильник. Монитор возмущенно загудел, и казалось, что вот-вот повалит дым и придется начинать все сначала. Но повезло. Рудбой принял это за знак, что стоит продолжать. Утер пот со лба первой попавшейся тряпкой, потом, подумав, приспособил ее как повязку — убрал ею волосы, чтобы они в глаза не лезли, а пот не затекал под резинку гогглов. Рубашку снял и ею же обтерся, промокнул грудь и подмышки. Сразу стало легче дышать. Расслабляться было не время, раз уж работа спорилась. Так что Рудбой только отпил воды из кувшина, который оставался холодным благодаря крошечному паровому рефрижератору, и прикурил папиросу. С удовольствием затянулся и пустил несколько облачков дыма в потолок. Не выпуская из зубов папиросу, Ваня сходил в печную комнату и забрал остатки остывших уже деталей. Даже ту, кривую и безнадежную с собой захватил. Снаружи внезапно что-то грохнуло, а в окне, кажется, мелькнула тень. Но рабочая горячка, когда руки хотят работать, а мозг сам собой подкидывает решения, не дали Рудбою об этом задуматься. Да и нет тут на долгие мили вокруг никого, кто мог бы представлять опасность. Все свои. Почти. — Тук-тук. Ваня от неожиданности дернулся и плеснул жидким сплавом прямо на стол. Но это оказался всего лишь Юрка. Рудбой с неодобрением на него взглянул через плечо, и, взяв острую спицу, быстро растянул металл по поверхности в бессмысленный узор. Получилась то ли птица, то ли дракон. Ерунда какая-то, но вполне симпатичная. Рудбой дождался, пока узор застынет, и поддел край все той же спицей. Фигурка отделилась и весело сверкнула в розоватом свете. Ваня тихо усмехнулся, нашел испорченную шестеренку и приложил ее к птичке. Если приладить вот так… — Тук-тук, говорю. — Я слышу. — Ванечка, а ты чего нас совсем забросил? — Юра подошел вплотную, громко чмокнул Рудбоя в потный затылок, и заглянул через плечо на почти законченный монитор. — Анна Серговна тебе поесть передала. И сказала, что если не явишься завтра на ужин, она притащит тебя силой. За яй… За волосы, я хотел сказать. Рудбой раздраженно выдохнул, дернул плечами. От Юрки отговориться еще можно было. Отговориться от его супруги — нет. Часы гулко отбили два удара, и Ваня пораженно уставился на свои наручные. Один из циферблатов действительно показывал, что время давно перевалило за полночь. — Я зайду днем. — Эй. Удели мне время, гаденыш. От Юрки терпко пахло алкоголем и дымом. А еще — потом, солью и мускусом. У Рудбоя даже вопросов не было почему. Снова с Пашей. И, судя по его приподнятому настроению, там наступило время редкого в последнее время взаимопонимания. Вот и чудно. Иметь дело со злым Музыченко было невозможно. А моральная сторона… Что ж. Это давно уже не волновало Ваню. Если Анну Серговну все устраивало, то уж точно не ему вмешиваться. — Я правда занят, Юр. Обещаю, что зайду завтра. — Пошли-ка покурим. На улицу. Потом я увижу своими глазами, что ты поел, и оставлю тебя творить дальше. Иначе меня домой не пустят и мне придется остаться здесь. Перспектива Ваню почти напугала. Если злой и недовольный Юрка был невыносим, то в хорошем настроении он становился еще хуже. Рудбой искренне Юру любил, ценил его дружбу и кипучую энергию. Но сейчас хотелось творить и тишины. Хотелось отрешиться, просто забыть обо всем, что находится за пределами этой комнаты. Если для этого нужно было перекурить и поесть, Ваня потерпит. Оказалось, что зима почти наступила. Снег еще не лег, но воздух был уже совсем стылым, капельку колючим и злым. Разгоряченный, взмыленный Рудбой остудился за секунды, тут же замерз и заклацал зубами, даром, что тулуп накинул. Но убегать обратно в натопленную лабораторию пока не хотелось. Крыльцо выходило прямо на реку, ступеньки от воды отделяла какая-то пара метров. Когда только строили дом под лабораторию, специально проектировали все так, чтобы вода всегда была под рукой. Первую весну Рудбой, конечно, опасался паводка, но ничего, отделались дополнительными сваями и дренажными канавками. Ваня с удовольствием устроился на ступенях, Юрка сел рядом, вплотную. Даже положил голову на плечо, но курить так неудобно было, убрал почти сразу. Чуть ниже по реке уютно гремело колесо, неустанно перегонявшее воду для пивоварни. В окошке на втором этаже горел свет, значит, не только Рудбой сегодня полуночничает. Чуть дальше, вниз по сплаву, пыхтел паром крошечный кораблик. На нем рабочие из шахты прибывали в городок немного развлечься, выпустить пар и, если повезет, найти ласку и тепло. Везло, впрочем, редко. Сейчас, видимо, готовились обратно отплывать — смены в шахтах начинались засветло. — Как он тебе? — Вопрос прозвучал неожиданно даже для самого Вани. Юрка и вовсе громко засмеялся, отчего откуда-то с берега испуганно взвилась птица. — Светло? Тезка твой? — Угу. — Себе на уме. Знаешь, бывают такие приличные мальчики, глаза в пол, кроткие, как ягнята, а у самих черти пляшут во всех местах. — Знаю. — Вот, он из таких. К нему стоит присмотреться. Но Пашка в восторге. Рудбой даже дымом поперхнулся. Он удивленно посмотрел на Юру, но тот выглядел еще довольней прежнего. Хотя ревнивым был до жути. — Почему? — Нашел родственную душу. Разлученные в детстве близнецы. — И чему ты радуешься? Музыченко долго не отвечал. Он почти улегся на крыльцо, сильно запрокинул голову, рассматривая низкое ночное небо, усыпанное крупными яркими звездами. — Он оттаял впервые с отъезда Ани. Сначала чуть не сцепился с этим Светло из-за какой-то ерунды. Потом пришли к общему мнению. А на следующий день уже спелись и рассуждали хором о недостатках академической игры на фортепиано и стихотворных строфах. Рудбой как-то слишком остро реагировал. Он это понимал. Но поделать с собой ничего не мог. Любые перемены его раздражали, любые люди, вторгающиеся в его мир и его семью, казались бельмом на глазу. На языке вертелся бестактный вопрос: «Не самое ли время приревновать?» И кому-то другому, не Юрке, Ваня бы его уже задал. Только разрушать уютную речную тишину и хорошее настроение друга не хотелось. — Звучит отвратительно. — Так и есть. — Юрка снова громко заржал. Потом затих на некоторое время и продолжил уже совершенно серьезно. — Я взбесился сначала. Думал, Светло этому рожу начищу, чтоб не лез. — Да? Почему не начистил? — Пашка сказал, что кроме меня у него ничего не осталось. И он имеет право вести дружеские беседы с кем-то, кто не я. Со стороны кораблика раздался шум голосов, захлопали по воде лопасти. Причал находился слишком далеко, чтобы звуки мешали разговору, но Ваня все равно дождался, пока суденышко отчалит. И только потом положил руку Юрке на плечо, ободряюще сжал. — Он прав. — Да. Рудбой уже совершенно продрог, пальцы, держащие папиросу, сильно дрожали, в носу засвербило. Свет в окне пивоварни погас. — Кто там собирался меня кормить? — Точно. Пошли. Когда глаза устали так, что слезились почти безостановочно, а болью простреливало не только спину, но и плечи с копчиком, Ваня закончил. Он нутром чувствовал, что все получилось идеально, даже лучше, чем было задумано. Один из аппаратов хуже передавал картинку, но скорость у него получилась выше из-за особой сборки. Оставалось еще проверить на безопасность и шифровку, но это могло подождать. С громким стоном Ваня потянулся, попытался размять затекшие мышцы. Вышло не очень. Завтра будет не разогнуться, но это такая ерунда в сравнении с эйфорией, пробивающейся через усталость. Получилось. Удалось. Вот этими самыми руками сделал что-то новое и важное. Своими мозгами придумал с нуля что невиданное и действительно полезное и довел до конца. Не сдал назад. Это сильней всего тянуло на дно последнее время: у Рудбоя так часто опускались руки почти у самого финиша, так часто он откладывал на потом, которое никогда не наступало, свои творения. В какой-то момент просто терял силы и не находил в себе искры, убирал в долгий ящик недоделки, а сам принимался за очередные чертежи. За чертежи, большинству из которых не суждено стать чем-то большим. Забивал пустоту в груди и свободное время скучными бытовыми игрушками, без которых вполне можно обойтись, просто чтобы не маяться от безделья. Ваня стянул с волос повязку, протер ею сначала влажный лоб, потом — запотевшее от жары зеркало. Посмотрел на себя почти с удовольствием. Уставший, со следами от очков на лбу и под глазами, перепачканный сажей, но наконец-то без потухшего взгляда. Как мало для счастья надо, а. Он даже подумал, что можно и домой пойти спать, но вспомнил, что его дом теперь не только его. Против воли поморщился, но тут поймал для себя неожиданную мысль. Может, к лучшему все? Даже если нет, Ваня с этим обязательно разберется. Чуть позже. А сейчас он ополоснется немного, выпьет последнюю припрятанную в подполе бутылочку пива и завалится спать. Тут, на кушетке. А завтра покажется на глаза Анне Серговне, пока она и правда не отправилась на его поиски лично.