Под сердца стук и шепот шестеренок

Закончив разговор с Мироном, Ваня попытался через экран вызвать Эдди, но ответа не получил. Можно было доехать до станции, чтобы поговорить лично, но Рудбой решил, что тот наверняка уже в курсе последних новостей, а обсудить их можно и позже. Пара часов уже ничего не решала. Столицу лихорадило от арестов и обысков, Государь терял доверие приближенных, не говоря о давно уже разочарованном народе. Ване не было дела до подковерной возни, его совершенно устраивала размеренная жизнь, в которой никто не диктовал ему правила и законы. Но он не мог не волноваться за Мирона. Тот был самой очевидной кандидатурой на престол, хоть и всячески это отрицал. Рудбой как никогда ясно понимал, что время утекает. В любой момент за Мироном могли прийти, и хорошо, если дело окончится арестом. Только таких людей надежней было убирать совсем, а не отсылать подальше от Столицы. Простая истина. Ваня совершенно равнодушно признавал, что не хочет перемен. Ему давным-давно стали чужды дворцовые дела и политика, его жизнь шла по совсем иному пути. Он вовсе не мечтал видеть Мирона на престоле, потому что это слишком тяжелая ноша, а власть рано или поздно развращает любого, даже самого честного и справедливого. И думать о том, что однажды их сонный мирный городок придется превращать в надежную крепость, не хотелось совсем. Хватило бы одного слова, чтобы стать по правую руку от Мирона в его будущем правлении, но Рудбой никогда этого слова не произнесет. Да, давал советы и не отказывал просьбам, но только потому, что не мог оставить друга, а не из каких-то своих личных интересов. Ване иногда казалось, что и Эдди, и Мирон принимают его решение за некоторое кокетство, а не за осознанный выбор. Список первоочередных дел висел рядом с картой, и Рудбой с тяжелым вздохом отложил в сторону безделицу, которую все никак не мог закончить. Из бракованной шестерни и крыльев не получалось сделать что-то понятное, но Ване почти удалось заставить ее летать. Или птичка, или ангел с изломанными крыльями. Не до нее сейчас было, следовало заняться более важной работой. К сожалению. Рутина плохо помогала не думать. Рудбой проговаривал про себя порядок соединения элементов, почти не сверялся с расчетами и пытался отрешиться. Злость, грусть, страх. Давно у Вани не было такой сумятицы в душе и мыслях. Он переживал за свои семьи — и за родителей, оставшихся в Столице, и за нынешнюю семью по духу, ставшую таковой по воле судьбы. Он волновался за Мирона и многое бы отдал, чтобы его оградить от всего плохого. Но сильней всего… Сильней всего Рудбоя переполняло раздражение на самого себя. Прекрасно понимая, в чем кроется причина постоянного дурного настроения, Ваня ничего не делал, чтобы это исправить. Приезд Светло оказался вызовом, на который был Рудбой не в состоянии достойно ответить. Казалось бы, просто очередной человек из прошлого, очередной изгнанник, которому нужен надежный приют. Но не так однозначно все было, совсем. Обычно Рудбой не читал досье, которые собирали для Эдди, пока решалась судьба ссыльных — заслуживают ли они доверия, чтобы обосноваться здесь. Агентурная сеть не давала сбоев, как и Ванины устройства, передающие данные на большие расстояния. Ему оставалось только пропустить все через шифровальщика, а Эдди уже получал аккуратные лаконичные досье. Рудбой не интересовался прошлым людей, не особенно его волновало и их будущее, но в тот день все пошло наперекосяк. Ваня накануне засиделся с Юркой допоздна, дегустировали новые сорта продукции пивоварни Джигли и чуть-чуть увлеклись, а наутро не он смог вовремя продрать глаза. Сводки и донесения летели непрерывным потоком, смешиваясь в одну кучу, а ни о каком порядке и речи не шло. Так что Рудбою пришлось просматривать данные, чтобы привести их в нормальный вид. Сначала он зацепился взглядом за упоминание семинарии, потом посмотрел года и фамилию. Снимок был не очень хороший, а человек на нем прилично повзрослевший, но все же Ваня его узнал. И как-то незаметно для себя самого Рудбой прочитал досье от начала до конца, не только основные выдержки, которые уйдут Эдди, а все, что на Светло насобирали. Ваня мало кого помнил из семинарии, тем более парней с младших курсов. Но Светло помнил. Он часто влипал в какие-то проблемы, спорил с педагогами, при этом казался совершенно искренним в своей вере. А еще он засматривался на Рудбоя, беззастенчиво и так явно, что не замечать этого было нельзя. Вот Ваня и замечал. Но тогда это был один из толпы, кто мечтал о его внимании, только очередная галочка в списке поклонников, до которых он никогда не снизойдет. Хотя не был Светло его поклонником — просто поедал глазами издалека, даже не пытаясь как-то сблизиться. Ваня же, вспоминая свои семнадцать, прекрасно понимал, что в лучшем случае он бы такого ухажера обсмеял, сделай тот хоть одну попытку разговора. Да. Рудбой был классическим отпрыском из хорошей семьи с бесконечной уверенностью в своей неотразимости и верой, что весь мир будет лежать под его ногами. Интересно, знай Ваня, куда его приведет жизнь, вел бы он себя иначе? Подошел бы он сам к Светло и попросил бы его сохранить хоть каплю чистоты и наивности, несмотря ни на что? Вряд ли. Можно лишиться титула и денег, можно потерять статус и возможности, но нельзя переписать себя с нуля и превратить в другого человека. Рудбою было искренне жаль того юношу с хитрыми темными глазами, в которых не отражалось смирения и кротости. Но такова жизнь, которая не щадит никого и ничего. Для большинства учащихся закрытие семинарии и перевод религии в статус стыдной глупости не стали особой трагедией. Светло же совершенно точно потерял почву под ногами. Это так явно было видно по его последующей жизни, по беспорядочным попытками найти свое место и свое дело, что Ване становилось горько. Появление Светло здесь, в городке, который Рудбой создал почти с нуля и превратил в свой дом, было неудобным, неправильным. Лишним. Ваня не мог сказать Мирону: «Нет, ему тут не место», ведь знал, что у друга есть причины для подобных решений. Но и заставить себя принять Светло, как он принимал всех остальных, он не мог тоже. Потому что из-за него Рудбой не мог перестать вспоминать, не мог перестать чувствовать. Ваня раздраженно отшвырнул от себя пинцет и увеличительное стекло. Мелкие детали посыпались на пол с обиженным звоном, часть наверняка закатилась под стеллаж, и придется делать их заново. Ну и к черту. Он взялся все-таки за свою корявую недоделку. Лампой прогрел крылья, приварил к ним тонкие перья, острые и тонкие, как иголки. С каждой новой деталью фигура все меньше походила на птичку и все больше — на человечка. Рудбою это неожиданно понравилось. Хрупкие руки-ноги добавил, еще одну маленькую шестеренку между крыльев. Чтобы приладить заводной механизм, пришлось долго искать брошенное в сердцах увеличительное стекло, но больше оно Ваню не раздражало. Человечек вышел грустный, с изломанными неровными крыльями, которые словно обглодали хищники. Мятое сердце-шестерня крутилась, несмотря ни на что, и пускала в ход все остальное туловище. Два неловких шага, взмах, снова шаг, еще один взмах. Не взлетел. Рудбой задумчиво покрутил свою кривую задумку в руках, не зная, зачем вообще в нее вцепился. Прикинул вес и сам себе кивнул — так не полетит, но можно крылья усилить, вес убрать. Поправимо. Сходит сейчас к Джигли за пробковым деревом, заменит кое-что тяжелое. Еще бы сделать что-то с лицом, которого вовсе не было. Глаза заменили половинки гайки, но вышли разные по размеру — одна оказалась чуть больше. Вместо носа — срезанная шляпка гвоздя. Уже лучше, хотя все еще не хватало чего-то. Тонкая проволока легла затейливым изгибом на место рта, два коротких мазка углем над глазами и еще один по подбородку. Надолго этого не хватит, конечно, надо будет прокрасить, но лицо сразу будто ожило. Небольшой человечек, размером не выше двух Ваниных ладоней, все еще выглядел грустным, но теперь вдобавок к этому и упрямым. Намного лучше. Ваня улыбнулся, довольно кивнул и сделал еще одну попытку. Снова не взлетел, но это было ожидаемо. Все же нужна легкая пробка вместо металла. Колесо уютно стрекотало, словно диковинная птичка, не побоявшаяся холодов и не улетевшая вместе с остальными на зимовку. Звук казался громким и одиноким на фоне тихого городка. В домах и лавках шла своя жизнь, здесь же, на берегу реки, время словно замирало и не хотело никуда двигаться. Как и ее хозяин, мельница была сонной и немного не от мира сего, пусть и не лишенная какого-то своего обаяния. Казалась не подходящей обустроенному, пусть и небольшому городку, но добавляла определенного колорита. Рудбой не стал бы признаваться в этом вслух, но ему здесь нравилось не только из-за вкусного хмельного напитка. Под ногами хрустел иней, и Ваня пожалел, что не накинул тулуп, хоть и идти было всего ничего. Каждый раз, заглядывая к Джигли, Рудбой удивлялся, насколько разный дух у кузницы и мельницы, а ведь находились друг от друга в каких-то пяти минутах хода. Тот же берег, та же самая река, а будто в другом мире оказываешься. Чудно. Ваня коротко постучал, подождал ответа, снова постучал. Ничего. Как обычно. Он толкнул дверь и сразу словно нырнул в теплые запахи хлеба и солода. На мельнице с роду ничего не пекли, но именно так тут почему-то пахло. Казалось, что только-только из печи достали огромный противень румяных золотистых батонов с хрустящей коркой и мягкой сердцевиной. В пекарне почему-то в воздухе стояли запахи сладкой сдобы, корицы, еще чего-то навязчиво пряного, но не хлеба. А тут — да. На входе Рудбой обо что-то споткнулся. Как и всегда. Джигли не волновали такие прозаические вещи, как порядок и удобство. — Эй, есть кто живой? Тишина в ответ. Ваня сразу подумал, что хозяин мельницы в своей каморке наверху, но по пути к лестнице все же не удержался и заглянул в большую светлую комнату, где располагались бочки с пивом и настаивались наливки. В огромном чане тихо булькала вода, из него по тонким трубам медленно перебиралась темная, густая, словно мед, жидкость. Большие датчики с циферблатами, собранные Ваниными руками, мерно отсчитывали секунды и контролировали температуру, не давая аппаратам перегреваться. Одну из стен почти целиком занимал здоровенный шкаф из темного непрозрачного стекла и металлических пластин. В нем хранились разлитые по бутылкам напитки, которые надо было держать в холоде, чтобы не забродили. Рудбой надеялся, что Джигли угостит его парочкой. В конце концов, Ваня тоже немало потрудился, чтобы пивоварня работала без сбоев, а не взлетала на воздух раз в пару недель из-за мечтательности своего хозяина. Уже поднявшись по лестнице и приблизившись к открытой двери, Ваня понял, что Джигли не один. Он коротко стукнул костяшками по дверному косяку. — Можно? Помощь небольшая нужна. — Конечно, проходи. Мы тут с Ванечкой как раз философские, жизненно важные споры ведем. Рудбой чуть не сбежал. Замер на месте, мысленно чертыхнулся, но все же нашел силы вести себя как взрослый человек. — Пробкового дерева немного одолжишь? — Да-да, но ты сначала садись! Светло посмотрел на Ваню чуть расфокусированным взглядом. На щеках у него играл румянец, волосы были растрепаны. Судя по всему, философские споры сопровождались длительным распитием напитков. Рудбой, слегка поколебавшись, все-таки присел за стол. С того момента, как он Светло застал у Шляпников, они и не пересекались больше. Стоило уже прояснить все до конца, конечно, но Ваня сознательно оттягивал момент. Джигли, непривычно оживленный, выставил перед Рудбоем невысокий стакан, плеснул туда какой-то настойки темно-красного цвета. Ваня с опасением заглянул внутрь, понюхал. И даже отшатнулся чуть-чуть, настолько резким и крепким оказался запах. — А можно пива? — О. Можно. Сейчас. — Да я и сам схожу. — Сиди! Я как раз кое-что новое придумал, надо опробовать. Звучало так себе, но все равно лучше, чем необходимость пить ядреную настойку со зверским запахом. Джигли, слегка покачиваясь, ушел вниз. — Добрый вечер. Рудбой, честно говоря, не ожидал, что Светло с ним заговорит после той сцены. — Добрый. Только день еще. — Да? На часах еще не пробило и трех пополудни, за окном хоть и стелился по земле туман, но было еще достаточно светло. Ваня кашлянул, пытаясь скрыть смешок. — Да. — Мишаня страшный человек. Очень опасный. Михаил, оказывается. Рудбой и не знал, какое у Джигли имя настоящее. Светло горестно вздохнул, подпер рукой голову и принялся еще внимательней разглядывать Ваню. От этого пристального, пусть и несколько рассеянного взгляда, было неуютно. Рудбой покрутил в руках стакан с настойкой, тихонько щелкнул по нему ногтем. Потом вспомнил, что пришел не просто так, а по делу, выложил из сумки своего недоделанного человечка, посмотрел на него свежим взглядом. И только теперь понял, на кого он получился похожим. Широкие, не слишком аккуратные брови, темное пятно бородки, капризно изогнутый рот и хитрые, словно прищуренные глаза. Вот же черт. Ваня не успел со своим открытием свыкнуться, как Светло неожиданно потянулся через стол, схватил человечка и стал его рассматривать. Он передвинул лампу, чтобы было больше света, повертел фигурку в разные стороны и вдруг широко, ярко-ярко улыбнулся. — Красотища. Вот умеют же люди! — Светло осторожно потрогал крылья, провел подушечкой пальца по острому перышку и тихо ойкнул. А потом вдруг вскочил со своего места и громко, абсолютно трезво продекламировал: — О, падший ангел! Ты расправь скорее крылья! К стремительным высотам вознесись. Пускай печаль с тревогой станут просто былью. Лети с добром к любви и счастью ввысь! Потом Светло так же быстро осел обратно, протянул человечка Рудбою и снова горестно вздохнул. — Твои стихи? — Нет. Не знаю. Чьи-то. — Думаешь, это ангел? — Падший. И грустный. Почему все такие грустные, а? Я грустный, вы, Иван Игоревич, грустный. Миша тоже. И ангел. — Я не… — У Вани словно воздух выбили из легких. Хотелось возразить, что вовсе он не грустный, но вдруг посмотрел на себя самого со стороны, и понял, что «грустный» — отличное описание его существования последнее время. — Я давно не Иван Игоревич. — А кто? — Рудбой. Здесь меня все зовут так. Светло удивленно дернул бровями и на некоторые секунды снова показался Ване совершенно трезвым, но потом пошатнулся, чуть не упав со стула, и иллюзия развеялась. Джигли знал толк в алкоголе. — Ох уж эта мода на Британию. Я тоже хочу себе английское прозвище. Миша мне сказал, что у всех тут прозвища. И мне надо. — Не у всех. Но у многих. — Вооооот. — Светло опять потянулся через стол и потыкал пальцами в человечка. — Буду как он. Буду падшим. Fallen? Фаааалеееен. А? Звучит? Рудбой решил не отвечать. Он и так не пойми зачем торчал тут и вел бессмысленный разговор с человеком, от которого хотел держаться подальше. Именно в этот момент вернулся Джигли, гремя бутылками. Светло ему искренне обрадовался, принялся воодушевленно рассказывать, что Иван Игоревич Рудбой помог ему придумать отличное прозвище. Ваня, прихлебывая темное пиво, свежее и с легкой горчинкой, в разговоре не участвовал. Джигли и Светло вели себя как давние друзья и словно говорили на каком-то своем языке. Языке глубоко нетрезвых людей, да. Рудбоя почему-то задевало, как быстро Светло завоевывал людей. Даже Юрка, который относился очень ревностно к своей большой и шумной семье, уже испытывал к нему некоторую симпатию. С Юрки мысли ожидаемо скользнули туда, куда не очень стоило. На тот вечер, когда Ваня застал Светло у Шляпников. Он злился на Пашу с Юрой за то, что они слишком расслабились, полностью потеряли осторожность. Да, здесь было безопасно и только близкие люди рядом, те, кто не осудит и не предаст. Да, они давно уже разобрались в хитросплетениях своих семейных отношений. Но это совсем не значило, что можно становиться настолько безрассудными. Он и на Светло злился, конечно. Как не злиться, если кто-то чужой лазит по дому, выискивает что-то и высматривает, да еще и застает нечужих Ване людей в очень деликатном положении? Никак. Только помимо этого Рудбой и о другом не мог перестать думать. Он вспоминал лицо Светло, на котором не было ни капли отвращения. Удивление, потрясение, неверие. И явное, откровенное возбуждение. Он казался натянутой струной, готовой лопнуть от любого неаккуратного движения. И эту картинку — возбужденный Светло со сбитым дыханием и раскрасневшимися щеками — Ваня, как ни пытался, все никак не мог выбросить из головы. В их изолированном от большого мира городке совсем иначе смотрели на многое, в том числе намного проще относились к любви и связям. Никто не лез с советами и моралью, мол, не дело путаться с кем-то не своего круга или же своего пола. Если в Столице с ее распущенными нравами любые интрижки допускались, но только при соблюдении всех внешних приличий, то здесь всем было все равно. А теперь Ваня, как один из тех, кто создавал этот мир именно таким, без условностей, ярлыков и груза прошлого, не мог сам с собой договориться. Он видел перед собой молодого мужчину, вполне привлекательного и образованного. Мужчину, который вызывал у Рудбоя определенный интерес. Но и выросшего Ванечку Светло, потерянного и наворотившего много дурных дел, видел тоже. И о нем Ваня знал больше, чем хотелось бы, не доверял ему и боялся подпускать слишком близко. Но, кажется, уже проигрывал сам себе в неначавшейся войне. — Ему достаточно. — Сказал и тут же обругал себя мысленно за то, что лез не свое дело. Джигли, бросив на Рудбоя короткий взгляд, пожал плечами. И кивнул. Светло тоже не особенно спорил и сопротивлялся, без споров и пререканий пошел неровной походкой за Ваней. На лестнице его пришлось придерживать за локоть, чтобы не полетел вниз. То и дело направляя Светло в нужную сторону и не вслушиваясь в его невнятный рассказ о коварном Мише, к которому он зашел буквально на минуточку, Рудбой шел в сторону дома в очень смешанных чувствах. Уже на половине пути он вспомнил, что не то что пива для себя не прихватил, но еще и пробку для человечка забыл взять. Дурень. Зато вон, Светло прихватил. То еще приобретение. Мелкий навязчивый дождь нисколько не помогал охладить горящее лицо, хоть Ваня и совершенно не заметил, когда ему стало жарко. Судя по лужам, что успели набежать в небольшие выбоины на дороге, он только стих. К вечеру туман окончательно отступит, легкий мороз подморозит лужи, и станет очень скользко. Зима тут наступала резко и без предупреждений в виде желтеющих листьев. Их просто сдувало с деревьев сильными ветрами, а через несколько дней, неделю от силы, начинались первые заморозки, а то и настоящие морозы. Стоило в доме проверить отопление, прогнать все пару раз, да и в целом протопить получше, чтобы потом не стучать зубами. Да и вообще, Ваня в последние дни так увлекся спорами с самим собой и придумыванием очередных вопросов без ответов, что совсем подзабросил свою любимую берлогу. Светло заметно оживился и даже пошел ровней и уверенней, когда показалась улочка с лавками и знакомыми домами. Он, кажется, даже пытался устроить Рудбою экскурсию, но потом замолчал на полуслове. Наверное, сообразил, что Ваня тут живет гораздо дольше. Недоразумение ходячее. Что душой кривить, Рудбой и сам не дурак был погудеть веселой компанией и частенько выходил за рамки приличных посиделок, но у него это принимало совсем другие формы. Светло же хотелось дать совет не пить, коли не умеешь. Или хотя бы не доверять Джигли в выборе напитков. Уже на крыльце дома возникла неловкая долгая пауза. Светло замялся, попытался пригладить волосы, но вместо этого только сильнее их растрепал. — Спасибо, что проводили. И прошу прощения за мой вид. И за ту сцену… Ваня только махнул рукой, оттеснил Светло с прохода и, кивнув выглянувшему привратнику, отворил дверь. Да, дом стоило протопить и подготовить к зиме. Еще пару дней — и совсем выстынет, потом намного сложней будет прогреть. Ваня мысленно извинился перед своим жилищем, почувствовал, как тут не хватало хозяйской руки последнее время. И вдруг с удивлением понял, насколько много здесь уже стало Светло. Он был в легком беспорядке на кухне и неправильно расставленной посуде. Он был в мятом покрывале на кресле, в котором сам Рудбой никогда не сидел. Он был в незаметных на первый взгляд мелочах и в том, как неуловимо изменилась вся атмосфера дома. Она больше не была пропитана одиночеством и тишиной. И Ваня испугался. Он остро почувствовал захлопнувшуюся за ним дверь ловушки. Его прекрасные любимые друзья, его семья вот так просто сделала выбор. Они решили, что он слишком долго был один, что ему нужен кто-то рядом. Хотя бы просто приятель, с кем можно вести долгие беседы, а там, чем черт не шутит, и кто-то больший. Светло ведь не первый, кто за последнее время приехал в их городок, но никого так быстро не приняли. Никого не привели вот так, запросто, к Шляпникам. И уж тем более никого не селили в Ванин дом по глупым надуманным причинам. Рудбой был настолько погружен в бесконечные заказы от Мирона и несмолкающее «надо», что частенько света белого не видел. Он заполнял пустоту в душе неинтересными проектами, бытовыми мелочами, которые и с закрытыми глазами делать мог. И совершенно упустил момент, когда его близкие стали принимать решения за него. Наверху что-то с грохотом упало. Ваня вздрогнул, выныривая из размышлений. От минутного испуга не осталось и следа, его место заняла злость. По лестнице буквально взлетел, перепрыгивая через ступеньки, не давая себе и шанса успокоиться. Светло почему-то сидел у его, Ваниной, раскрытой двери. Комната, в которую не должен был попадать никто, кроме хозяина, почему-то с распростертыми объятиями встречала гостя. Перед Светло на полу валялись тетради в темных обложках, а сам он ласково ворковал с одним из любимых изобретений Рудбоя. Это был гладкий, чуть больше яблока шар, который сообщал погоду и время, а еще частенько напевал непристойные частушки, которые сам каким-то образом придумывал. Ваня, когда его делал, не на очень трезвую голову надиктовал чуть ли не целый словарь, за что теперь и расплачивался. Откликался шарик на фамилию Храмов. Рудбой очень долго пытался ему объяснить, что в описании было «хромовый» и это вовсе не кличка, не фамилия и не название, а хромовая кожа, использованная при создании, но своевольный механизм было уже не переубедить. Иногда, он, правда, откликался еще и на «Леха», но не слишком часто. Храмов довольно урчал, вращался на месте и явно был от Светло в восторге. И даже не дернулся в Ванину сторону, чтобы поздороваться. Еще один предатель. А Светло появление Рудбоя заметил. Оглянулся через плечо и как-то удивленно улыбнулся. — А почему дом вас пустил, Иван Игоревич? Он никого, кроме меня, не пускает. — Серьезно? — Терпение вытекало из Вани по капле. И их осталось совсем, совсем немного. — Да. И эта комната… Она всегда стояла закрытая, а сейчас открылась. И сколько же тут всего! С ума сойти. Смотрите, какой он милый! Храмов скользнул Светло в ладонь, хотя в руки редко кому давался, но почти сразу умчался обратно на пол, прокатился по одной из тетрадей. Обложка от его движений раскрылась, давая Ване возможность увидеть содержимое. Сначала Рудбой решил, что это какая-то ерунда, бессмыслица. Но все же присел, взял тетрадь в руки и пролистал несколько страниц. А вчитавшись, сразу же узнал буквы и слова, вписанные убористым аккуратным почерком. Это была перепись его работ. Так и не оживших, не доведенных до конца, не законченных. Безжалостный перечень того, что Ваня не смог спасти. Бумага послушно смялась в пальцах, но рваться почему-то отказалась. — Эй, вы что делаете? Зачем портите? В секунду Рудбой подлетел к Светло, потянул его за предплечье, заставляя встать. И заглянул в темные растерянные глаза. — Кто тебе позволил лезть во все это? — Каждое слово давалось с трудом, будто цеплялось за крепко сжатые зубы. — Как ты смеешь копаться в моих чертежах? — Моих… Что? Светло неверяще распахнул глаза и, кажется, окончательно протрезвел. Он попытался дернуться, вырваться, но Ваня не дал, только крепче сжал руку. — Я прекрасно знаю, что ты вынюхивал все про это место еще пару лет назад. Сейчас роешься в архиве. В дом ко мне пролез. Что тебе тут надо? — Вы… Нет. Это не так. — Что не так? Храмов встревожено крутился между их ногами и безостановочно стрекотал. В Ване столько сейчас было злости, что он с трудом сдержался, чтобы не пнуть шар со всей силы. — Все не так. — Да? Ты не шпионил за Юркой и Пашей? Ты не рылся в моих старых чертежах? — Я не… — Светло замолчал, оборвав себя на середине фразы. Мотнул головой и сделал еще одну безуспешную попытку высвободиться. — Ты не собирал данные о том, куда граф Федоров отправляет своих сторонников? Да? Светло как-то обессиленно прикрыл глаза, тихо вздохнул. Он замер, словно смирился со всем, что будет дальше, но все-таки ответил, медленно проговаривая каждое слово. — Я оказался тут не по своей воле. И понятия не имел, что встречу вас здесь. А в ваших чертежах я, как вы выразились, рылся, потому что они… Они потрясающие. И мне жаль, что вы не смогли воплотить их в жизнь. — Забыл спросить твое мнение. — Да. Конечно. Я больше вас не побеспокою, Иван Игоревич. Светло сделал шаг назад, и Ваня все же разжал свою руку, отпустил. Он вдруг почувствовал, что совершает сейчас какую-то ошибку, что торопится с выводами и злыми словами, но остановить себя уже не мог. — Это в твоих же интересах. Больше предупреждать я не буду. — Мне очень жаль, что все происходит именно так. «Мне тоже» жгло нутро, вертелось на языке, но так и не было произнесено. Эмоции, так долго мучавшие Рудбоя, все же взяли верх. Он вошел в комнату, заметался по ней загнанным зверем. А потом не выдержал, схватил первый попавшийся под руку стул и в сердцах запустил его в стену. И только услышав звон стекла и почувствовав резкий порыв холодного воздуха, Ваня понял, что разбил окно. Храмов возмущенно взвизгнул и укатился прочь. Рудбой проводил его взглядом и ощутил острый укол зависти к своевольному шарику. Ведь сам от себя Ваня, к сожалению, убежать не мог.