Под сердца стук и шепот шестеренок

За окном глухо завывала метель, которая совершенно неожиданно сменила дожди и серую осень. Отопление не справлялось с резко нагрянувшей зимой, и Ваня, поразмыслив минутку, решил лечь не раздеваясь. Одеяло было одно, чтобы достать еще, пришлось бы идти к Шляпникам в соседний дом, но выбираться на улицу не хотелось совсем. Он и так сначала два дня кантовался у них, потом уже к Мише на ночлег попросился, пока не нашел в себе моральных сил вернуться домой. Подкрутив лампу, чтобы давала больше света, Светло устроился в кровати, натянув одеяло чуть ли не до подбородка. Он честно пытался вчитываться в написанное на страницах книги, возвращался раз за разом к началу первого абзаца, но спустя десять минут так и не смог сказать, о чем же шла речь. Не выходило выбросить из головы лишнее, никак не выходило. Рудбой заслонял собой все мысли, все планы и задумки. Путал все Ванины карты и вносил столько смятения, что хоть волком вой. Он совсем не вязался с тем человеком, которого Светло знал когда-то давно. Не мог Иван Евстигнеев так себя вести, так выражаться, так одеваться. Сколько Ваня его помнил, это всегда были безупречные манеры и костюм, идеально подходящий к случаю. Даже если речь шла о дворцовом кутеже, полном алкоголя и безудержного веселья. А вот этого человека, который не стеснялся никого и ничего, который мог себе позволить, вспылив, разнести вдребезги окно, Светло не знал. И его стоило опасаться. Совершенно точно. Но не получалось. Ваня тщетно примерял на себя новую личину — Фаллена. Того, кто смог оставить прошлое в прошлом, жить одним днем и делать только то, что нравится. Он временами чувствовал, что вот, уже почти, что завтра обязательно будет новый день, где в зеркале отразится другой человек, более смелый, уверенный в себе и более честный. Но увы. Может, просто прозвище не подходило? Может, зря Ваня именно за него уцепился? Ведь прозвище он придумал на пьяную голову, да еще и с наивной отсылкой к падшему ангелу, сделанному Рудбоем. Но почему-то ничего другого в голову не приходило. Рудбой. Он делал Ванину жизнь невыносимой. Смирившись с потерями и переменами, Светло уже поверил, что впишется. В город, в так называемую семью. А потом оказалось, что все, абсолютно все в этом проклятом месте вертится вокруг Евстигнеева. Ах нет, простите. Вокруг Рудбоя. Его уважали и опасались, но самое главное — искренне любили. Не только и не сколько за изобретения, хотя и их было бы достаточно, а за то, что именно он связывал здесь все воедино. Когда первое потрясение у Вани прошло, он, проснувшись у Шляпников с тяжелой головой и поганым чувством на сердце, принялся выяснять правду. Тем самым чудо-изобретателем, которого Светло мечтал увидеть своими глазами и сначала пожать руку, а потом ткнуть в нелепость его страданий, действительно оказался Рудбой. И хозяином дома, в котором Ваня жил. И… Да всем он тут был. После той отвратительной сцены с выбитым окном Рудбой окончательно перестал от Светло прятаться, но прятаться начал сам Ваня. Он не ночевал в этом доме три ночи, старался не питаться вместе со всеми, но встречи были неизбежны. И теперь стоило признать горькую правду. Еще несостоявшегося Фаллена к Рудбою тянуло намного сильнее, чем когда-то юного Ваню Светло тянуло к Ивану Евстигнееву. Как к этому относиться, он не знал. Что делать с Рудбоем, не знал тоже. Надеяться, что проблема решится сама собой было глупо: очевидно, что оба они застряли в этом городке и придется как-то уживаться. Смириться придется. Евстигнееву — с его, Ваниным, существованием. А Светло — с тем, что небезразличный ему человек на дух его не выносит и даже на пушечный выстрел не подпустит к своим работам. Все злые холодные слова Рудбоя так и звучали в голове, крутились, словно заевшая под патефонной иглой пластинка. И Ваня повторял их про себя, смакуя с каким-то изощренным удовольствием. Он так хотел продолжить свое знакомство с миром чудес, пусть и живущих только на бумаге, но Рудбой четко дал понять, что для Светло это теперь запретная территория. Да, было бы здорово, если б новое имя, пусть наивное и с тонкой ниточкой к прошлому, давало сил. Но пока об этом приходилось только мечтать. Сейчас в Ване еще слишком мало оставалось Фаллена, а Светло до сих пор был тут, внутри, никуда не делся. И ему хотелось близкого человека рядом, хотелось любви или хотя бы элементарного тепла. И ему было горько. Человек, юношеская любовь к которому навсегда сохранилась в воспоминаниях и в сердце, не давал ему ни единого шанса. Ваня выругался сам на себя сквозь зубы. Разнылся, расстрадался. Сам не захотел в нормальном прогретом доме оставаться, без всяких там выбитых окон! Конечно, холодно. Еще бы не было. И даже вина не додумался взять, чтобы хоть чуть-чуть скрасить вечер. А в неуютном стылом доме, в котором даже механизмы притихли и перестали капризничать, очень удобно предаваться меланхолии. Идиот. Все. Никакого больше Ванечки Светло, хватит. Теперь — только Фаллен. И уж он-то наверняка справится со всеми проблемами и неурядицами. Спор с самим собой немного отвлек от страданий, и Фаллен уже почти решился выбраться из-под одеяла, чтобы все-таки дойти до Шляпников и напроситься к ним на ночлег, но в этот момент в дверь его комнаты коротко, но очень уверенно постучали. Время, конечно, было не слишком уж позднее, но гостей никаких Ваня точно не ждал. На всякий случай насторожился. — Кто? — Рудбой. У Фаллена тут же вспыхнуло лицо, будто он после бани вылил на голову ведро с ключевой водой. Сердце сначала испуганно застыло, а потом застучало с бешеной скоростью где-то в желудке. Рука дернулась под матрас, за припрятанным там оружием, но Ваня успел себя остановить. Застыл, даже перестал дышать. Может, удастся притвориться спящим? Но Рудбой стукнул еще раз, а потом, не дожидаясь ответа, заглянул в комнату. Фаллен чуть не застонал от разочарования. Ну как можно дверь не запирать, ну как? Особенно, живя по соседству с… таким человеком. — Я принес горячего вина. Всеми силами Ваня пытался никак не реагировать, не отвечать, не выказывать удивления. У Рудбоя в руках и правда оказалась небольшая бутыль в оплетке из бечевы и пара кружек. Пряный аромат гвоздики, корицы и еще каких-то специй тут же затопил всю комнату, даже теплее как будто стало. Впрочем, приятный запах никак Фаллена не успокоил. Рудбой хоть и выглядел мирно, но доверия все равно не вызывал. Только судя по всему, самому Рудбою на это было откровенно начхать. Он по-хозяйски прошел в комнату, пристроил кружки на столе, ловко разлил вино. Потом достал небольшой холщовый мешочек и сыпанул из него в каждый напиток по щепотке. — Что это? — Немного перца. Если при варке добавить, толку не будет. А в горячее — в самый раз. Ваня пожал плечами, поправил очки на переносице и уткнулся в книгу, словно кроме ее содержимого ничего его больше не волновало. Буквы все так же упрямо не хотели складываться в слова, а слова — в предложения, но таращиться в пустоту страниц все равно было проще, чем смотреть на Рудбоя. Хотя его тяжелый и внимательный взгляд Фаллен на себе ощущал почти физически. Когда Рудбой вышел из комнаты, оставив разлитое по кружкам вино на столе, Ваня испытал смешанные и странные чувства. Он и выдохнул с облегчением, и ощутил неуместный укол разочарования. Наверное, в глубине души надеялся хоть в чем-то сейчас разобраться. Но не успел он снова погрузиться в противоречивые мысли, как Рудбой вернулся. С подушкой и огромным одеялом. Почему-то именно одеяло, яркое, сшитое из цветных пестрых лоскутков, Ваню разозлило больше всего. У него-то было совершенно простое, из тонкой чуть колючей шерсти, а Рудбой, видимо, от подобных плебейских вещей воротил свой длинный аристократический нос. Фаллен заложил закладкой книгу и с громким хлопком ее закрыл. Снял очки и зачем-то натянул повыше одеяло. И только потом посмотрел на Рудбоя. — Что это за широкие жесты? Мне от тебя ничего не нужно. — А это не для тебя. Я переночую тут. Действительно. Как Ване в голову могло прийти, что Рудбой поделится своими роскошествами в знак извинения? Глупость подумал. — С чего бы? — Стекло поставят только завтра. — Рудбой говорил так, словно объяснял Ване элементарные вещи. — На улице метель, в комнате слишком холодно. — Может, стоило подумать об этом прежде, чем швырять мебель в окна? — Может. И только в этот момент до Фаллена дошел весь смысл происходящего. Он растерянно посмотрел на свою неширокую кровать, потом на Рудбоя с его бесконечным одеялом в охапке. Поместиться вдвоем было можно, но только касаясь друг друга. — Ты не будешь тут спать. — Буду. — У Шляпников есть свободные комнаты. — Я знаю. Рудбой совершенно равнодушно уложил свое роскошное одеяло у Фаллена в ногах. Подушку устроил у изголовья, и она, естественно, тоже была не в пример пышней и больше Ваниной. Ну конечно. Щекотная пузыристая злость мягко окатила все внутренности, потом поднялась выше, опалила лицо горячим румянцем. Готовилась хлынуть наружу, только повода ждала. Бить стекла и драться Ваня, конечно, не собирался. Но ему и не нужно было. Обычно хватало слов. Рудбой на Фаллена не смотрел. Он рассматривал кружки с вином, стены, свою же подушку, но упрямо прятал взгляд, отводил его. Будто боялся. — Ты не будешь тут спать. — Повторяешься. Буду. Как приговор. И как обещанье. Ваню переполняли слова и едкие замечания, обвинения, вопросы и претензии, но он почему-то просто взял и отвернулся к стене, словно собирался спать. Это было глупо и по-детски, наивно и смешно. Он в детстве так себя вел, когда обижался на родителей за то, что не разрешали почитать еще немного: отворачивался вот так к стенке и натягивал одеяло до ушей. А много позже, уже будучи студентом семинарии, Ванечка Светло вот так же прятался ото всех в общей спальне и мечтал. О великом будущем и найденном признании, о любви и взаимности. Он тогда тратил часы, представляя, как вот именно завтра Иван Евстигнеев, учившийся на два года старше любимец всех и вся, его однажды заметит, а может, даже поздоровается. — Катись к черту. Ваня сразу пожалел, что произнес это вслух. Он не хотел показывать, что ему не все равно, хоть и понимал, как это бесполезно. Но его так вымотала бесконечная борьба с Рудбоем, бессмысленная и беспричинная, что сил сдерживаться почти не осталось. — Выпьешь со мной? — Чтобы ты опять мне наговорил гадостей и не дал и слова вставить? Кровать у Фаллена была хоть и не широкая, но добротная, крепкая. Матрас совсем чуть-чуть прогнулся под чужим весом, но сами доски даже не скрипнули. Ваня с трудом поборол желание еще ближе придвинуться к стене, только крепче вцепился в одеяло. Не будет он двигаться, чтобы Рудбою больше места осталось. Не будет. Хотя, возможно, и стоило. — Рад, что ты перестал мне выкать. Даже вот так, через тонкую шерсть, Фаллена обжигало чужое тепло. Он чувствовал близость Рудбоя каждой клеткой своего тела. И ненавидел себя за то, как хотелось податься ближе, двинуться хоть немного, как бы невзначай, но почувствовать еще больше, еще острее. Дыхание сбилось, кровь зашумела в висках, а мысли в голове испуганно заметались. Сначала Ваня не собирался делить с Рудбоем пространство из-за недоверия и обиды. Теперь же причины были совершенно другие. — Или ты пьешь свое вино, или я его выливаю тебе за шиворот. И притаившаяся злость все же хлынула наружу. Ваня вскинулся, резко развернулся. Он уже готов был забыть обо всех своих намерениях решать проблемы не кулаками, а словом. Но увидев Рудбоя так близко, без возможности спрятаться и закрыться, Фаллен оказался совершенно беспомощным. Он даже не пообещал, а поклялся, что это будет его последняя попытка разобраться. — Что ты от меня хочешь? — Ване стало не по себе от того, каким откровенным вышел вопрос. Словно он взял и вложил в руки Рудбоя оружие, которым тот мог его мог не то что ранить — убить. — Я не понимаю. — Сейчас? Хочу, чтоб ты выпил вина и согрелся. Впервые за время ссылки, которая и не походила на ссылку вовсе, Ваня почувствовал себя в западне. Он смотрел в голубые глаза с широким зрачком и обожженными светлыми ресницами, а видел глубокую бездну, из которой он уже не сможет выплыть. Не было в Рудбое какой-то невыносимой роковой красоты, но была уверенность и чувственность, от которой погибала напрочь воля. И Фаллен со сладким ужасом понял, насколько сильно он заблуждался, считая свои теперешние чувства отголосками первой юношеской влюбленности. — И ты уйдешь? Оставишь меня после этого в покое? Он пытался говорить зло и твердо, но не верил сейчас себе совершенно. Боялся, что каждая эмоция и каждое чувство отражается на лице. Казалось, ответа не было целую вечность. В какой-то момент Ваня поверил, что Рудбой прямо сейчас встанет и уйдет. — Вряд ли. Пей. Вино оказалось вкусным. Чуть терпким и пряным, полным запахов и историй о далеких странах с горячим ласковыми солнцем. Фаллен согревался с каждым новым глотком и чувствовал, как оттаивает что-то внутри. Витавшее в воздухе напряжение сменилось на почти уютное молчание. Ветер за окном выводил грустные рулады и кидал твердый снег в стекло. Рудбой допил свое вино первым, отставил кружку и некоторое время просто молча рассматривал Ванину комнату, будто отмечая произошедшие в ней изменения. А сам Фаллен пытался держать себя в руках, не давать больше волю эмоциям, потихоньку цедил вино мелкими глотками и ждал, когда затянувшееся молчание закончится. Рудбой встал, взбил подушку и поправил одеяло в ногах, прикрутил лампу, погружая комнату в полумрак. Затем снял свой яркий сюртук и повесил его на один из стульев, оставшись в тонкой рубашке. Ваня очень старался не смотреть в его сторону, но все равно следил напряженным взглядом за каждым движением. Но как у Рудбоя в руках оказался тот самый человечек, с которого все и началось, Фаллен не заметил. Просто в какой-то момент хрупкая фигурка неловко взмахнула крыльями и тяжело осела на руки своему создателю. — Отказывается летать. Упрямится. Все сделано как нужно. Вес, центр тяжести, материалы. А не летит. — Может, просто не хочет? — Может. Рудбой колебался еще какие-то мгновения, потом положил человечка на стол и забрал из Ваниных пальцев кружку, отставил ее к своей. Только после этого снова устроился на кровати, ложась на бок, лицом к Фаллену. И теперь разворачиваться к стене и прятаться было уже совсем трусливо. Ваня тоже повернулся, встречая серьезный задумчивый взгляд. Когда Рудбой потянулся за своим одеялом, Ваня перестал дышать. Он не представлял, что сейчас делать и как себя вести. Ведь раньше, если он и оказывался в одной постели с человеком, то или ради плотских утех, или с кем-то близким, со Славкой, например. Когда не хотелось возвращаться домой и он засиживался у друга допоздна, они могли долго-долго болтать, лежа в темноте, обсуждая все на свете, пока сон не морил. Соседство с Рудбоем совсем не походило на дружеское общение. Про другую причину, по которой Ваня оказывался с людьми в постели, он старался не думать. Да, Рудбой вел себя возмутительно и слишком грубо, но все еще был невероятно хорош. То, что он вдруг взял и без лишних слов укрыл Фаллена своим роскошным тяжелым одеялом, сделало все еще сложнее. Это было каким-то неловким проявлением заботы, на которое хотелось откликнуться. В которое хотелось верить. Но Ваня дал себе обещание, что он не будет заводить разговор первым. Если Рудбою есть, что сказать, пусть говорит. Если его что-то интересует, пусть спрашивает. А сам Фаллен устал ломиться в закрытую дверь. Одеяло ожидаемо оказалось великолепным. Ваня согрелся моментально, окончательно разомлел. И захотел оставить это богатство себе, чего бы ему это ни стоило. Ютиться под колючей тонкой шерстью, когда в мире существует что-то подобное, он не согласен. Фаллен уже решил, что они так и будут лежать в неловком молчании, пока не заснут, но Рудбой все же заговорил: — Я читал твое досье. Целиком. К Эдди оно попало сильно урезанным. — И что дальше? — Ваня постарался остаться беспристрастным. Но в груди все равно неприятно кольнуло. Но сам виноват. Верить сказочкам про чистый лист и новую жизнь было слишком наивно. — Ничего. Но мне нелегко тебе доверять. — Как лицемерно. — Да, чувства у Фаллена заметно улеглись, но все же никуда не делись. — А как же все эти ваши громкие слова? Как же эта ваша семья и новый мир? — Лицемерно, знаю. Не этого Ваня ожидал. Он думал, что Рудбой сейчас станет оправдываться и защищаться, говорить про ответственность и людей, которых он не должен подвергать опасности. — Я не могу изменить то, что было в прошлом. И это нечестно, что… Пальцы Рудбоя, горячие, пахнущие металлом и табаком, на секунду тронули Ванины губы, не давая продолжать. — Ты прав. Нечестно, лицемерно, подло. Я сам придумал эти правила, а теперь их нарушаю. И это сводит меня с ума. Не получается сделать вид, что ты кто-то другой. Фаллену было бы намного проще, если бы Рудбой продолжил изводить его подозрениями, обвинять во всех смертных грехах, игнорировать и не подпускать к себе на пушечный выстрел. Да все что угодно было бы лучше, чем вот эта обезоруживающая откровенность. И Ваня знал только одну карту, которой можно побить этот козырь. Ответную честность. — Я был влюблен в тебя. Тогда, давно, в семинарии. И не могу не видеть в тебе теперешнем того человека, которого когда-то знал. Он выдал все на одном дыхании, словно нырнул в ледяную воду. И к реакции Рудбоя оказался не готов. К его мягкой, какой-то понимающей улыбке и теплоте в глазах. — Тогда мы квиты. Будем как-то оба приспосабливаться. Вот такой Рудбой оказался куда хуже, чем злой и недоверчивый. Им совершенно нельзя было не очароваться, а у Фаллена с переполнявшими его чувствами, и вовсе не осталось шансов. Он знал, что должен сейчас радоваться зыбкому примирению, но получалось неважно. Ваня потянулся к лампе и окончательно погасил свет, погружая комнату в темноту. Так хотя бы не придется больше смотреть на Рудбоя, пусть и ощущать его близость он от этого не перестанет. Но вместо зрения обострились все остальные чувства. Фаллен слышал звук чужого дыхания и тихий шорох белья. Вдыхал знакомый запах дыма, металла и табака и чего-то еще, особенного. Он знал, что Рудбой сейчас здесь, в его постели, достаточно только протянуть руку или невзначай сдвинуться. Когда-то Ваня о таком даже мечтать не мог. Теперь — уговаривал себя не мечтать о чем-то большем. — Я хочу твое одеяло себе. И после этого мы квиты. — Просто, чтобы не молчать и не вслушиваться, пытаясь разобрать, чье сердце сейчас колотится громче. Тихий смешок в ответ отозвался теплом в животе и заколотившимся быстрее сердцем. Фаллен не верил в происходящее и мысленно уговаривал себя не просыпаться подольше, если это все ему снится. Ощущение близости и зарождения чего-то нового завораживало и дарило надежду на завтрашний день, который вполне может стать счастливей сегодняшнего. — Спокойной ночи. — Спокойной. В комнату с тихим шорохом вкатился неунывающий шарик, который обычно сообщал о погоде и частенько сквернословил, но сейчас он молчал. Судя по звуку, покружил чуть-чуть, а потом устроился под кроватью. Наверное, даже механизмы, живущие в доме, устали от висевшего тут последние дни напряжения, а здесь выдохнули и успокоились. Ваня закрыл глаза и пообещал себе, что теперь уж он сделает все возможное и невозможное, чтобы сегодняшняя ночь не стала единственной. И думал в этот момент он вовсе не об одеяле.