Под сердца стук и шепот шестеренок

Рудбой еще раз просмотрел содержимое коробок, проверил каждую мелочь и только потом кивнул Юрке. Музыченко весело свистнул, подозвал Пашу и Кикира и бодро принялся за дело. Спустя час с небольшим, десятки ярких шляпных коробок, проложенных хрустящей розовой бумагой, были готовы к отправке. Под головными уборами всевозможных фасонов и цветов, классических, сдержанных и кричащих, прятались уникальные механизмы, которые через несколько дней окажутся прямиком у Мирона, чтобы собирать для него информацию по крупицам, чтобы давать ему возможность быть на шаг впереди его врагов и соперников. Чтобы защищать. Этой партией Ваня остался доволен. Он знал, что не будет никаких накладок, что все доедет в целости и сохранности, без лишних волнений и дополнительных проблем. И он мало того, что успел закончить все в срок, но еще и кое-что сверху добавил. В каком-то хулиганском порыве Рудбой буквально за час собрал маленькую игрушку. Волчок, стоило его запустить, гадко хихикал и безостановочно отсыпал сомнительные комплименты. Выключался он хитрой кнопкой, но, чтобы ее нажать, волчка сначала нужно было поймать. Ваня надеялся, что серьезная записка «лично графу Федорову в руки» намекнет Мирону не открывать подарок в присутствии посторонних. В последний раз сверившись со списком от Мирона и с перечнем упакованных коробок, Рудбой довольно потер руки. Вот теперь можно и отправлять. Он чиркнул зажигалкой, уничтожая обе бумаги. — Все, готово? — Паша отбросил волосы со лба, подышал на озябшие ладони. На улице провозились долго, минут на сорок дольше, чем планировали. — Идите грейтесь. Я сам отвезу, мне все равно надо с Эдди переговорить. — Греться — это хорошо. — Паша кинул в Юркину сторону говорящий взгляд и развязно подергал бровями. Ваня прикурил папиросу, задумчиво посматривая на небо. С севера медленно шли темные серые тучи, несшие в себе тяжелые снежные заряды. Надо выезжать как можно скорее: до станции-то они добраться успеют, а вот обратно могут и застрять на полдороге, если начнутся переметы. Анна Серговна, словно услышав его мысли, торопливо вышла из дома. Выглядела она великолепно: богато отделанному темно-зеленому платью и отороченной мехом накидке позавидовали бы и самые капризные столичные модницы. Несмотря на спешку, походка ее оставалась грациозной и мягкой, такой, какой и должна быть походка истинной дворянки. Она придержала длинный подол, быстро поцеловала Юру в щеку и мягко улыбнулась остальным. — Я готова. Собрала ему корзинку, чтобы немного отвлечь. — Да он и так на тебя достаточно отвлечется. — Музыченко ревниво осмотрел жену, с нежностью посмотрел ей в глаза и подал руку, помогая забраться в экипаж. — Не задерживайтесь. Корзинку, ко всеобщему удивлению, из дома вынес Св… Нет. Не Светло, мысленно одернул себя Ваня. Фаллен. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, не до конца понимая происходящее. Но все равно помог даме, не позволил ей самой носить тяжести. Рудбой, повинуясь какому-то порыву, затушил папиросу и, обращаясь к Фаллену, тихо спросил: — Занят? — Нет. Ничего срочного. Конечно. Откуда срочное, если он сутками торчал в архиве, как одержимый копаясь в старых Ваниных работах. — Прокатишься с нами до станции? — Вот так. Не давая время на раздумья. Рудбой последнее время только так и делал. Запрещал себе лишний раз о чем-то переживать и долго размышлять. Особенно, когда речь шла о Фаллене. Ванин вопрос ошарашил, кажется, всех. Паша после секундного удивления весело хмыкнул и, похлопав Фаллена по плечу, скрылся в доме. А вот Юра не так благодушно воспринял. Он посмотрел на Рудбоя долгим внимательным взглядом, и в глазах его читался вопрос: «Что ты творишь?», но ответа на него и у самого Вани не было. Фаллен тоже не знал, как ответить. Несколько раз открывал и закрывал рот, словно придумывая, что сказать. — Мальчики, мы ехать собираемся? — Анна Серговна выглянула из окна экипажа, небрежно поправила шляпку и бросила на мужа предупреждающий взгляд. Потом посмотрела на Фаллена. — Ваня, присаживайся. Рудбой иногда у нас такая бука, что с ним решительно не о чем поговорить в дороге. Не бросай меня в беде. — Раз дама просит. — Фаллен почтительно поклонился, чуть не рассыпав содержимое корзинки, но вовремя придержал крышку. Бросил короткий неуверенный взгляд на Рудбоя. — А это мне куда? Ваня чувствовал себя так, словно они с Фалленом играют на сцене, а вокруг много зрителей, от внимательного взгляда которых не спрятаться. — Давай сюда. — Когда Рудбой забирал корзину, их пальцы соприкоснулись на какие-то доли секунды, но этого хватило, чтобы окончательно почувствовать себя неловко. Осталось только выйти на поклон и собрать аплодисменты благодарных зрителей. Забираясь в экипаж, Ваня не размышлял и секунды, когда выбирал себе место. Сел рядом с Фалленом, а не с Аней. Терпеть на себе всю дорогу пристальный взгляд было бы намного тяжелее, чем чувствовать его близость, сидя рядом. Правда, Рудбой оказался совсем не защищен от веселого и понимающего взгляда Анны Серговны. Но именно благодаря ей вскоре завязалась ненавязчивая приятная беседа, в которой Ваня почти не принимал участия. Он чувствовал, как закрываются глаза и мысли становятся медленными и неповоротливыми. Пару последних дней он почти не спал, так, только какими-то урывками. Пытался ничего не упустить, все успеть. Уже почти засыпая, Ваня услышал тихое «Долго нам еще? Он успеет поспать?». Рудбою впервые за долгое время снился сон. Он был яркий, настоящий, реалистичный. В кругу у большого костра сидели его близкие люди, они пели песни и смеялись над шутками. В отблесках огня Юрка выглядел как бандит с большой дороги или цыганский барон, справа от него сидела Анна Серговна с ярко-красными губами, слева — Паша в расстегнутой на груди рубашке. Кто-то играл на гитаре, и мелодия сплеталась со стрекотом колеса мельницы, что была совсем рядом. Ваня чувствовал во сне, как все правильно и здорово, и еще он все пытался понять, на чье плечо то и дело укладывал голову. Но как только Рудбой собирался оглянуться, его окликали, звали, дергали за рукав. Тут был и Мирон, заметно похудевший, кутавшийся в теплый тулуп и без своих костюмов с иголочки, но спокойный и очень улыбчивый. Он постоянно держал какого-то человека за руку, но не выпускал его под свет костра, оставляя в тени. Ваня рад был видеть старого друга, очень рад, но не делал попытки подойти, смотрел через пламя. Когда Анна Серговна затянула романс, тягучий и чувственный, у Рудбоя заныло что-то внутри. И он все же оглянулся, чтобы увидеть того, кто сидит рядом. Сначала не разглядел ничего, кроме пустоты, но потом она медленно растянулась в ослепительно белую широкую улыбку. Ваня отшатнулся, но будто наткнулся на стену. Как он не пытался отвернуться, но снова видел только пустоту, но теперь она на него смотрела в ответ. С осуждением, почти злостью и немного тоской. Как это можно было разглядеть в черном пятне, Рудбой не знал. И, наверное, он и не разглядывал — чувствовал. А потом пустота его мягко потрясла за плечо и вроде даже провела ладонью по щеке. И сказала знакомым голосом: — Я, конечно, не против. Но мы приехали. Пора. Ваня проснулся и сразу понял, чье плечо он чувствовал под своей щекой во сне. Растер лицо, пытаясь поскорее прогнать дремоту, и потянулся всем телом. — Где Аня? — С Эдди. Сказала, что полчаса еще есть. — Давно приехали? — Минут пять назад. Фаллен вдруг улыбнулся и потянулся поправить Рудбою волосы, отвел их со лба осторожным жестом. Потом явно и сам испугался своей дерзости, но изо всех сил старался этого не показать. Ване вдруг расхотелось выходить из экипажа и готовить погрузку. А еще он некстати вспомнил, что собирался по дороге Фаллена хоть немного ввести в курс дела. Без подробностей, конечно, но хотя бы в общих чертах. Сейчас на это времени уже не было. Уже снаружи Рудбой окинул Фаллена внимательным взглядом с ног до головы и понял, что его одежка никуда не годится. Для часовой поездки в отапливаемом экипаже — да, а вот для прогулок по улице в суровую зиму — совсем нет. С Ваниного плеча ему явно ничего не подойдет, да и сомнительно, что Фаллен согласится примерить что-то такое яркое. Не нравились ему подобные цвета, и он даже не пытался это скрыть. Рудбой тряхнул головой, отгоняя от себя неудобные мысли. Не его ума это было дело, мерзнет ли Фаллен или нет, какую одежду он предпочитает носить и как он относится к Ваниному гардеробу. Достаточно было и того, что случилось за последние дни. Вот чего Ваня точно не ожидал, так того, насколько Фаллен окажется… приставучим. Он так вцепился в свою непонятную идею навести порядок в архиве и внести в жизнь Рудбоя хаос, что это, пожалуй, заслуживало уважения. Ваня, наверное, сам был виноват, что сделал тогда шаг навстречу, пришел, как полный дурак, с одеялом и вином, предложил что-то наподобие перемирия. Но одним шагом все не ограничилось: с каждым днем они с Фалленом сближались все сильнее. Рудбою очень хотелось бы стереть из памяти свою честную исповедь самому себе, свидетелем которой был только давний молчаливый друг — его Нечто. Он выговаривался, пьяно путая слова и вспоминая обиженный и испуганный взгляд Фаллена, ненавидел себя за каждое слово, хотя и не сказал ничего такого уж страшного. Вспоминал, как годы назад он собирал себя по кусочкам и заставлял делать шаг за шагом, когда просто хотелось тихо подыхать в каком-нибудь темном углу. С того времени Ваня научился быть один, пусть и находились рядом любимые, дорогие сердцу, люди. Но, как оказалось, он все еще очень ярко помнил, как страшно блуждать в одиночестве, сгибаясь под грузом совершенных ошибок. Меньшее, что он мог сделать, — это дать шанс другому человеку построить свою новую жизнь, не помогая, но и не мешая. Только кто же знал, что Фаллен вцепится в этот шанс и в самого Рудбоя зубами, и не думая больше отпускать. Оскальзываясь на промерзшей дорожке, они молча шли к зданию станции, когда раздался тихий шорох. Ваня тут же напрягся, узнавая этот звук с первых мгновений. Настроение, и так смурное из-за невнятного сна и тяжелых мыслей, совсем испортилось. Фаллен замер на месте, оглянулся и, судя по выражению лица, тоже нашел источник шума. Он дернул Рудбоя за рукав, заставляя остановиться. — Это же этот… Коляс? Да? — Да. Обсуждать Ваня не хотел. Он все еще злился, все еще переживал и ругал себя всеми словами за то, что почти подружился со своим творением, хоть это и было очень, очень глупо. — Ну подожди. Ему же тяжело по снегу ехать. Возможно, Рудбой однажды научится отказывать Фаллену, когда тот так смотрит: приподняв брови и скривив губы. Грустно и нагло одновременно. — Не надо ездить по снегу и не будет тяжело. — Нельзя быть таким злым. — Фаллен возмущенно взмахнул руками, а потом оглянулся, чтобы проверить, догоняет ли их Коляс или нет. Догонял. — Почему ты его прогнал? — Не твое дело. — Не мое. Но почему? Рудбой только покачал головой, удивляясь чужой настырности. Он не просто не хотел об этом говорить, но и не знал, как такое вообще можно объяснить. Для большинства людей механизмы были просто системой собранных в нужном порядке деталей. Для Вани они долгое время были единственной семьей и друзьями. Коляс вышел не очень складным, со скверным нравом, но с удивительными способностями. Он помогал по дому и умел приготовить нехитрую, но вкусную еду. Он мог прибраться в мастерской и подсобить в сборке. Но нашелся в нем серьезный изъян, который в какой-то момент перевесил все положительные качества. Сначала Рудбой подумал, что проблема в материалах. То, что раньше отлично плавилось, застывало и принимало нужную форму, теперь капризничало и трескалось, чуть ли не рассыпалось в руках. Потом он серьезно задумался не повредился ли он рассудком, но заказы для Столицы получались, а вот что-то иное, для развлечений или для собственного удобства, выходило из рук вон плохо. Задачка решилась удивительно просто. Коляс, ставший незаменимым помощником буквально во всем, оказался ревнивей любой влюбленной женщины. Он подсыпал песок в руду, менял детали местами и подпиливал инструменты, боясь, что однажды Рудбой создаст кого-то еще такого же нужного и полезного. Если бы Ваня не увидел это своими глазами, то не поверил бы никогда. Но увидел, случайно забыв очки в кузнице и вернувшись за ними в неподходящий момент. Рудбой был слишком привязан к своему горе-помощнику, чтобы разобрать его к чертям и перебрать на новый механизм. Но и видеть его рядом с собой тоже не мог — отослал на станцию. Предательство ранило неожиданно сильно и все еще болело, хотя Ваня и стыдился этого. Он не собирался делиться с Фалленом, но, сказав два слова, рассказал все. Тот выслушал на удивление внимательно, без издевки и смеха, без своих вечных острот и замечаний. Без жалости, но с сочувствием. А потом выдал то, чего Ваня от него совершенно не ожидал. — Ну прости его, а? — Что? В смысле «прости»? — Ему грустно. Коляс уже некоторое время крутился рядом, но ближе не подъезжал. Он плохо выглядел, одежка истрепалась, металл во многих местах покрылся ржавой коркой, а несколько спиц в колесе, заменявшем нижние конечности, сильно погнулись. — Он всего лишь механизм. Ему не может быть грустно. — Ты сам в это не веришь. — Фаллен задумчиво посмотрел на Рудбоя, поежился под порывом холодно ветра с мелким колючим снегом. — Я не знаю, зачем ты меня позвал, но я не собираюсь таскать тяжести. Помощник тебе явно не помешает. Если бы Ваня и сам знал, зачем он позвал Фаллена, он бы с удовольствием ответил. И против такого аргумента возразить ему было нечего. Так что, скрепя сердце и не давая себе передумать, он коротко кивнул Колясу, подзывая его ближе. Тот радостно крутанулся на месте, рванул навстречу слишком быстро, чуть не упав, и ткнулся Ване под руку, словно ожидал, что его погладят. Ладно. Возможно, Коляса стоило на время забрать со станции, хотя бы чтоб подлатать и выправить испорченные части. Просто не оставлять больше без присмотра в мастерской. — Слышишь, железяка? Запомни: ты мне должен. Коляс явно был не согласен, рассерженно скрипнул ртом. Что ж. Это будет интересно. Эдди встретил их радостно, с распростертыми объятиями. И, если радость в свою сторону Рудбой понимал, то с чего бы ему так приветствовать Фаллена, оставалось для него загадкой. Ваня знал, что они встречались в городке, куда Морра на днях приезжал, долго о чем-то говорили. Он хотел вызнать подробности, но не успел и одного вопроса другу задать. Тот оседлал своего любимого конька, расписывая, какой Рудбой талантливый. И безапелляционно заявил, что Фаллену разрешен доступ в архивы. Впрочем, несмотря на искреннюю радость от встречи, Фаллену очевидно было неуютно. Он улыбнулся Эдди сдержано, руку в ответ пожал очень быстро и будто нехотя. Не из-за личной неприязни, просто он явно не знал, куда себя деть: постоянно оглядывался по сторонам. Наверное, вспоминал свой приезд. Но времени на очередные размышления уже не оставалось: над станцией раздался пронзительный гудок. Десять минут. Несмотря на свои слова, Фаллен все же помогал. Он, как и сам Рудбой, накинул поверх своей одежды безликую серую робу с глубоким капюшоном и молча носил коробки. Анна Серговна, которая на фоне унылого пейзажа станции и перрона казалась еще более яркой и красивой, царственно наблюдала за всем происходящим, держа в руках набитую угощением корзину. Когда состав с пронзительным скрежетом начал замедлять ход, она только расправила складки платья и придержала шляпку, словно ее обдавало не горьким дымом и копотью, а легким морским бризом. На погрузку было совсем немного времени, шесть с половиной минут. Впрочем, его хватило бы, чтобы тщательно перетрясти как минимум половину коробок и найти в каждой из них не только модную шляпу, но и явно контрабандный груз, который нельзя даже близко подпускать к Столице. Хорошо, что сопровождающий, крепкий усталый мужчина чуть за сорок, явно считал, что столь красивая и благородная женщина, как Анна Серговна, не способна на какие-то незаконные деяния. Взбалмошной дворянке в изгнании явно было скучно в этой глуши, так что ей позволяли шить на заказ красивые шляпки на потеху столичным модницам. К тому же она всегда с удовольствием поддерживала разговор, многообещающе улыбалась, а в этот раз даже припасла гостинцы. Мужчину, видимо, грела мысль о том, что у него был бы шанс развлечь эту красавицу с таким нежным переливистым смехом, стой состав тут чуть дольше. Конечно же, однажды, целуя на прощанье изящную ручку, он не смог отказать даме в маленькой просьбе — привозить ей несколько свежих газет. Ваня краем глаза следил, чтобы мужик не позволил себе ничего лишнего. Он хоть и понимал, что Анна Серговна вполне могла за себя постоять, но все равно скрипел зубами от злости, видя масляные взгляды. Каждый раз эти шесть с половиной минут тянулись целую вечность. Рудбой обливался потом, представляя, как что-то пойдет не так, как сопровождающий заинтересуется и выполнит свою работу, как полагается, а не спустя рукава. Но нет. Анна Серговна показала содержимое одной из коробок, дождалась кивка, мол, что вы, оставьте, улыбнитесь мне еще разок лучше, защелкнула тяжелый замок на большом контейнере, в котором груз и поедет дальше, и незаметно, тихо-тихо выдохнула. Она небрежным жестом кинула стопку газет Фаллену, в последний раз бросила кокетливый взгляд на мужика и пожелала ему легкой дороги. Как только состав скрылся, оставив после себя темную ленту дыма, Аня сорвала с волос шляпку и нервным жестом поправила волосы. Зажмурилась на несколько секунд. Ваня приобнял ее за плечи и коротко поцеловал в щеку. — Наша богиня. Звезда. — Вот ты дурак, Ваня! — Анна Серговна громко захохотала, словно отыгрываясь за тот скромный смех, который она дарила своему поклоннику. — Напоите меня вином, мальчики. Страсть как хочется вина. Рудбой согласно кивнул. Да. Каждый раз после такой погрузки хотелось напиться вдрызг. Он обернулся, чтобы окликнуть притихшего Фаллена. Но слова застряли в горле. Помогавший при погрузке Коляс, тоже укрытый неприметной тряпкой, чтобы не так бросался в глаза, обеспокоенно крутился на месте. А Фаллен… Фаллен, вцепившись побелевшими пальцами в одну из газет, смотрел перед собой пустым взглядом. Остальные ворохом рассыпались по перрону, некоторые страницы уже порхали где-то птицами, подхваченные ветром. Ваня в два шага оказался рядом, кинул Колясу короткое «собери» и с трудом забрал у Фаллена газету. Он не сразу увидел нужную заметку, сначала пробежался глазами по основным статьям. Бал, иностранные гости, лесть и приторные комплименты Государю. Внизу краткий очерк о погоде, несколько некрологов, поздравления с прибавлением в семействе и свадьбами. И мелким-мелким шрифтом: «За подстрекательство и измену Государю был задержан изобретатель Г. Вероятна смертная казнь. Суд состоится в ближайшее время». Рудбой зло выругался, забывая о приличиях. Долистал до первой полосы, нашел дату. Чуть меньше недели назад. — Ты знал? — Фаллен с такой же силой, с какой он хватался за газету, вцепился теперь в Ванины пальцы. Его голос звучал бесцветно, совершенно пусто. — Ты. Знал? — Нет. Они же тут все делали вид, что никакого прошлого нет, что все, оставшееся там, далеко, больше не трогает душу и не снится ночами. Рудбой понятия не имел, рассказывал ли Фаллен о своей дружбе с Гнойным кому-то, сам-то он знал об этом только из досье и донесений. И, конечно, Ваня следил по возможности за своим талантливым, но противоречивым коллегой, пусть не вникал особенно, что у Мирона с ним за дела. Какие-то дела определенно были. — Что случилось? — Анна Серговна, подобрав юбки платья, помогала Колясу собирать разлетевшуюся прессу и кидала обеспокоенные взгляды. Она, кажется, искренне прониклась к Фаллену симпатией. — Нам надо к Эдди. С вином придется подождать. Фаллена пришлось буквально тащить. Он еле переставлял ноги, запинался, однажды чуть не упал с лестницы. Это напоминало тот день, когда Рудбой провожал его пьяного домой, и Ваня многое бы отдал, если бы сейчас настроение у них обоих было такое же. Пусть он не знал человека, над которым нависла угроза, но точно не желал ему вреда. А Фаллену он не желал проходить через очередные потери. — Ты можешь связаться с Мироном? Сейчас? Эдди, ни слова не говоря, не задавая никаких вопросов, отбил короткое сообщение. В ответ пришло лаконичное «через час». Это время, долгие пятьдесят с лишним минут до звонка Мирона, они провели вдвоем. Эдди оставил на столе какую-то еду и графин с крепкой наливкой, а сам вышел, тихо закрыв за собой дверь. Немного поколебавшись, Рудбой взял Фаллена за руку и так и не смог больше отпустить. Даже наливку по стаканам разливал левой. Он сомневался, не был уверен, нужна ли такая беспомощная поддержка Фаллену, но не мог поступить сейчас иначе. — Слава влюблен в этого вашего графа Федорова. — Что? — Давно. Очень давно. Он одержим им, может часами рассказывать, какой он отвратительный, лицемерный и при этом чрезмерно принципиальный. Слова из Фаллена хлынули лавиной. Он рассказывал вперемешку про детскую дружбу и взрослое уже братство, про то, как тяжело им бывало понимать друг друга, но как невозможно представить кого-то ближе. Про Мирона тоже было — много, едко, без толики уважения, но Рудбоя именно сейчас это даже не покоробило. Он был для Фаллена в эту минуту тем, кем для самого Вани был его Нечто. Немым слушателем, готовым поддержать и не осуждать. Когда Фаллен замолчал, Рудбой насилу влил в него немного, на пару пальцев, наливки. Заставил закусить куском хлеба с вяленым мясом. И молился, впервые за долгие-долгие годы, чтобы Мирон вышел на связь поскорее. Слышно было плохо, картинка иногда не проходила вовсе — в Столице бушевала гроза. Мирон вопросу если и удивился, то виду не подал. — Гнойный? — Вывезли. Суда не будет. — К нам? — Они привыкли вот так, обрывками фраз, чтоб только важное. — Не сейчас. Пробуем. Все. Десяток слов, меньше минуты с учетом задержки связи. Облегчение — и судорожный выдох Фаллена, еще крепче сжатые пальцы. А потом путь назад, показавшийся слишком коротким, хоть Ваня и просидел целый час в одной позе, боясь пошевелиться. Ведь всю дорогу у него на плече покоилась голова Фаллена.