Под сердца стук и шепот шестеренок

Ваня был к себе достаточно объективен, чтоб понимать и видеть свои недостатки. При этом он совершенно искренне считал, что достоинств у него гораздо больше. Если с этим не соглашались другие люди, это были уже их собственные проблемы. Вот Рудбой, например, не соглашался. Ночь в одной постели и та поездка на станцию не смогли полностью убрать напряжение и взаимное недоверие, но они сумели примирить их обоих с необходимостью привыкать к присутствию друг друга. Фаллен мог говорить только за себя, но он бы совсем не отказался повторить хотя бы совместную ночь: глядя на то, как Рудбою чинят окно, он испытывал некоторое разочарование. И пусть ночевок и поездок больше не было, зато начались постоянные встречи. Дом оказался слишком маленьким, чтобы в нем удалось бы не встретить своего соседа утром или перед сном. Да что там дом — даже весь городок. Фаллен принял решение, что не отступит от своей задумки с архивами, а Рудбой, пусть неохотно, но смирился. Он даже не пытался скрыть, насколько его раздражает Ванин интерес к его работам, но больше не запрещал в них копаться. Еще бы. Фаллен не прогадал, заручившись поддержкой Эдди. Как только узнал, что Морра в городке, он тут же попросил о разговоре. Ваня так красочно расписал свои грандиозные планы по выводу Рудбоя из творческого застоя, что шансов ни у кого не осталось бы. Эдди сначала недоуменно хмурился, потом заметно выдохнул, а под конец беседы разулыбался. Да, обратиться именно к нему за помощью было отличной идеей. Конечно, Ваня боялся, что Рудбой снова разозлится и еще что-то разобьет, например, Ванину голову. Но решил идти ва-банк. Раз уж этот город — его новый дом, то жить в нем Фаллен собирался так, как привык за последние годы. Не оглядываясь на чужое неудовольствие и думая прежде всего о себе. Хотя с последним были очень большие трудности. Потому что значительную часть своего времени Ваня думал вовсе не о себе, а о Рудбое. О его изобретениях, о его незаконченных задумках, о его поддержке в тот страшный час, когда Фаллен мысленно уже хоронил Славу. О нем самом. Вспоминал запах и тихий звук дыхания, тяжесть его руки, которая во сне обнимала за талию. Не мог выбросить из головы — да и не хотел — долгие тягучие минуты того общего пробуждения, когда напряжение было такое, что казалось, весь дом мог вспыхнуть. Взгляд Рудбоя, сонный, мягкий. Сначала на Ванины губы, потом в глаза, пусть и совсем недолго. Судорожный вздох и быстрые неловкие сборы спиной к Фаллену, словно это могло скрыть очевидную проблему в паху, которая и у него самого возникла. Именно в тот момент Ваня решил, что не отступится ни от Рудбоя, ни от его изобретений. Ранние подъемы Фаллен все еще не любил, но он полюбил тихие утра за кофе, который можно с кем-то разделить. Как оказалось, дом воспитывал не только Ваню, но и своего хозяина. И смотреть на это со стороны было намного веселее, чем чувствовать на своей шкуре. Сегодня кухонный аппарат отказывался наливать Рудбою кофе в большую чашку, а в ответ на все его ругательства равнодушно подсвечивал окошко «Вредно!». Понаблюдав за этой забавной сценой, Ваня не пожалел, что встал так рано. Но у него на сегодняшний день наметились кое-какие планы, которые могли пойти крахом, если Рудбой будет весь день пребывать не в духе. Так что, дождавшись очередной рассерженной тирады, Фаллен взял свой кофе, к которому еще не успел прикоснуться, и перелил его в большую кружку. Туда же отправил заботливо сваренный машиной для Рудбоя. Порция на Ванин вкус вышла конская. — И что это? — Твой кофе. — Фаллен невозмутимо подошел к аппарату, мысленно уговаривая его не капризничать прямо сейчас. Нажал нужные кнопки и даже дыхание затаил, настолько готов был к демаршу вроде струи воды в лицо или издевательской таблички. Но машина послушно загудела. Стараясь сохранять невозмутимость, Ваня добавил в свою чашку сливок и сахара. Он чувствовал, как Рудбой сверлит его спину взглядом, лопатки чуть ли не чесались от этого внимания. Захотелось сделать что-то из ряда вон выходящее. Например, случайно развязать тяжелый бархатный халат, в котором Фаллен пристрастился завтракать. Его подарила Анна Серговна, а Ваня его так полюбил, что готов был хоть ведь день в нем проводить. Помимо того, что халат был теплым и очень уютным, он раздражал Рудбоя. Тот, может, и сам был не прочь ходить по своему дому в менее формальной одежде, но из спальни выходил всегда одетым в яркие наряды. Прятался в них, словно в броне. — Раз уж ты сегодня такой добрый, может, и одеяло мое вернешь? — Нет. Одеяло не верну. Мы с ним стали слишком близки. Фаллен слышал, как Рудбой поднялся со своего места, но оглядываться не стал. Поэтому был совершенно не готов к тому, что тот окажется прямо за его спиной. Ложечка дрогнула в Ваниной руке и с громким звоном ударилась о тонкий ободок чашки. — Раньше ты не был таким наглым. — Рудбой не касался, просто стоял вплотную, но Фаллен чувствовал его каждой частичкой своего тела. Мурашки пробежали от самого затылка до пяток. — Был. Ты просто не замечал. Рудбой засмеялся, от чего по Ваниной обнаженной шее словно ветерком подуло. Искушение сделать один маленький шаг назад было слишком велико, но Фаллен не собирался сдаваться. Он, считая про себя каждый сделанный ложкой круг, продолжал размешивать сахар, хоть тот и давно уже растворился. Это помогало не идти на поводу у своих желаний, но не очень успешно. — Не замечал. Когда Рудбой коснулся его руки своей, перехватил, не давая двигаться на несколько долгих секунд, у Вани сбилось дыхание. Когда сделал ложечкой три круга, так и не отпуская пальцы, Фаллен совсем забыл, как дышать. Бесконечные мгновения, которые невозможно было перенести, но которые так хотелось растянуть на целую вечность. Но вот Рудбой провел своими пальцами выше, мягко обхватил Ванино запястье, щекотно скользнул подушечками по нитке пульса, сдвигая рукав халата. И… все закончилось. Ваня отбросил от себя чертову ложечку и еле сдержался, чтобы не сделать то же самое с чашкой. Только кинуть ее хотелось не просто так, а всенепременно в Рудбоя. Фаллен дал мысленное обещание, что обязательно отомстит за этот случай. Он умел быть злопамятным. Но это могло подождать. Сначала — сегодняшние планы. Он все-таки обернулся. И увидев в Рудбое отражение своих эмоций, откровенных, жадных, решил, что никаких «подождать» не будет. Ваня медленно отпил из чашки, а потом, убедившись, что Рудбой внимательно смотрит, повел рукой. Халат чуть сполз, сильнее оголяя шею и плечо, и Фаллен почувствовал себя совершенно отомщенным. Он отставил чашку на стол, потянулся всем телом, упиваясь чужой реакцией. Рудбою стоило знать, что не следует затевать такие игры, не умея держать ответные удары. Ваня присел за стол, стараясь, чтоб халат не сполз сильнее, но и намеренно не поправляя. Рудбой следил за каждым его движением, будто не мог решить, стоит ли бежать уже сейчас или нет, только вот взгляд у него то и дело соскальзывал к Ваниной обнаженной коже. — Не хочешь пригласить меня в свою мастерскую? — Что? — Мастерская. Я хотел бы взглянуть. Рудбой рассмеялся, растер ладонями лицо и посмотрел на Фаллена почти осознанным взглядом. — Ты до сих пор носишь крест. Рука Вани инстинктивно дернулась, чтобы запахнуть ворот халата и спрятать распятье. Но Фаллен остановил себя, напоминал, что здесь можно не прятаться. Что тут дань вере, которая оказалась вне закона, никого не волновала. — Да. Имеешь что-то против? — Я свой тоже храню. Но однажды он на мне чуть не расплавился, пока я у печи работал. Теперь не ношу. Что сильнее Ваню удивило — откровенность или что Рудбой тоже хранит крест — он не знал. Отвечать не стал, только невесело улыбнулся. Жаль было упущенной атмосферы утра — бодрящей, щекотной, опасной, но честность он оценил. И все же почувствовал укол разочарования, когда Рудбой встал со своего места. И дело было совсем не в визите в кузницу, на который Фаллен очень рассчитывал. Совсем. Но в следующий момент Рудбой подошел вплотную, наклонился и очень осторожно и медленно поправил на Ване ворот халата. Не касаясь кожи, но почти. Фаллен чувствовал жар его пальцев и мог поклясться, что видел их легкую дрожь. — Приходи после обеда. Раньше буду занят. Ваня ненавидел проигрывать. А именно это постоянно происходило, стоило делу коснуться Рудбоя. Когда хлопнула входная дверь, на кухонном аппарате совершенно невпопад снова загорелась надпись «Вредно!». И Фаллен был с ней был совершенно согласен. Вредно так часто испытывать настолько сильные эмоции. Время до обеда тянулось бесконечно медленно. Ваня принял ванну, пересмотрел свой скудный гардероб и с неудовольствием отметил, как неинтересно и скучно он выглядит. Самое скверное было в том, что Фаллен не знал, как он мог с этим бороться. В городе наверняка был модист или швейная мастерская, но Ваня плохо представлял, к кому обратиться с просьбой его принарядить. Но огорчения его длились недолго. Он вспомнил все события сегодняшнего утра, и решил, что для Рудбоя отсутствие у Вани богатого гардероба не было большой проблемой. Достаточно и спадающего с плеча халата. Прежде чем идти в мастерскую, Фаллену нужно было кое-что забрать из архива. Он с удовольствием вдохнул запах книжной пыли и чернил, с ноткой ностальгии вспомнил свою каморку в редакции. Там он сначала печатал скучные сводки и заметки о величии Государя, но со временем стал заниматься совершенно другим. Теперь он подумывал о том, чтобы снова взяться за перо или как-то раздобыть печатную машинку. Не планировал чего-то грандиозного, конечно, но просто хотел писать, выливать на бумагу свои мысли и чувства. Сейчас бы это совсем не помешало. То и дело бросая взгляд на часы, Ваня принялся за работу. Он отобрал несколько чертежей, которые хотел показать Рудбою, чтоб задать пару вопросов. Начать решил с откровенной лести и капельки вызова — Ваня собирался восхищаться смелостью задумки и не верить в то, что ее можно претворить в жизнь. В глубине души он прекрасно понимал, что Рудбоя этим не проведешь. Но также понимал и другое: от подобных танцах на лезвиях удовольствие получал не только Фаллен. Из общей стопки выпал лист, медленно спланировал на пол. Ваня пригляделся и понял, что не видел его раньше. Это даже не чертеж был, так, незаконченный набросок углем. Размытая черная фигура, звериный оскал, пустые глазницы. Этот рисунок точно рисовал Рудбой — Фаллен уже узнавал его руку с первого взгляда — но он очень отличался от всего остального. От него веяло безумием и тоской, и Ваня даже порывался в первый момент его уничтожить, настолько он был страшный и неприятный, но все же рука не поднялась. Сложив рисунок в четыре раза, Фаллен убрал его в карман сюртука. Решил, что делать среди остальных бумаг, детальных и тщательно продуманных, ему нечего. И вместе с этим Ваня подумал, что спрашивать Рудбоя о нем точно не стоит. По крайней мере, пока. Рисунок хоть и жег карман и любопытство, но не стоил крошечного прогресса, которого удалось уже достичь. Конечно, за время, проведенное в городке, Фаллен множество раз бродил у реки. Иногда, все же поддавшись интересу, подходил вплотную к кузнице и даже пару раз заглядывал в окна. Пока не знал, кто именно скрывается под маской таинственного изобретателя, Ване еще удавалось сдерживать любопытство. Теперь же туда тянуло, как магнитом. Сначала Фаллен все же заглянул к Мише Джигли. Решив разделить с ним обед, но уверенно отказавшись от дегустации напитков, Ваня убил еще час времени. Да и нравился ему странноватый пивовар. Поначалу он казался мечтательным и чудаковатым, но за этим скрывался неожиданно острый язык и отличное чувство юмора. Фаллен еще при первой встрече подумал, что был бы рад познакомить Мишу со Славой, они наверняка бы поладили. Эти мысли отдавались привычной болью в солнечном сплетении, и Ваня их от себя старательно отгонял. Он заставлял себя быть благодарным провидению и графу Федорову за то, что Слава жив. И маялся, тосковал от неизвестности, не зная, где его дорогой друг сейчас, как он справляется с изгнанием, не болеет ли, не нуждается ли в чем-то. Ваня не сомневался, что как минимум на станции есть связь не только со Столицей, но и с другими местами, но не думал, что этой связью можно воспользоваться для общения с близкими. Каждый в этом городе кого-то потерял, оставил где-то далеко-далеко без возможности однажды снова встретиться. Но все они, казалось, нашли силы жить дальше и не оглядываться. Анна Серговна, например, была очень знатного происхождения, это Фаллен понял еще до разговора по душам по дороге на станцию, пока Рудбой спал. Она влюбилась в Юру, безродного музыканта и актеришку, увидев его на театральном вечере. Юную Аню тогда уже почти выдали замуж за человека из ее круга на двадцать лет старше, а Музыченко вместе с труппой выслали из Столицы от греха подальше. Она связывать свою жизнь с нелюбимым человеком из-за семейной выгоды отказалась. И, сбежав, нашла Юру, а поженились они уже в ссылке. Тогда, слушая эту историю, Фаллен искренне восхищался Анной Серговной, но в голове так и крутились картинки того вечера, когда Паша осыпал поцелуями обнаженный живот Юры. Ваню жгло это воспоминание, но говорить ни о чем он, конечно, не стал. Только оказалось, что большой тайны в этом не было. — Я знаю, что ты хочешь спросить.– Анна Серговна улыбнулась своей невероятной хитрой улыбкой и похлопала Фаллена по руке. — Но это уже не моя история, а Пашина. Захочет — расскажет. — Тебе не больно? — Вопрос вырвался так быстро, что Ваня не успел себя остановить. — Извини. Я не должен спрашивать. — Мы все любим друг друга, а любимые часто делают больно, но не становятся менее любимыми. Сейчас, в этот день, мы счастливы. Как будет завтра? Никто не знает. Для Фаллена тот разговор не стал откровением, он и так старался жить одним днем. Но, пожалуй, именно тогда Ваня понял, насколько жизнь здесь, вдали от остального мира, меняла людей. Они не пытались соответствовать ожиданиям и требованиям общества, они просто жили. Отрекались от вердиктов «неприлично», «не положено», «так нельзя» и не жалели о своих ошибках. Вряд ли Анна Серговна поддерживала отношения со своей семьей, хотя наверняка и продолжала их любить, несмотря ни на что. Фаллен уже много позже ее рассказа догадался, вспомнил, кого ему напоминала ее яркая красота. Вспомнил, как пару лет назад при дворе гуляли пышную свадьбу, на которой невеста была с такими же темными глубокими глазами и волосами как смоль, а жених годился ей в отцы. Младшая сестра оказалась сговорчивей, или же семья, обжегшись со старшей дочерью, не оставила ей выбора. Ваня же давно, с самого отъезда в семинарию, с родителями не был близок, и вряд ли их сильно огорчили сообщения о его аресте и высылке. Но вот перекинуться парой слов со Славой, услышать его такой родной, чуть гнусавый, голос, Фаллен бы не отказался. Но оставалось довольствоваться малым: словами графа Федорова о том, что он в безопасности. С такими смутными мыслями Ваня и пошел к кузнице. От волнения сердце часто-часто колотилось, пальцы подрагивали. Одно дело видеть все это на бумаге, другое — узреть воочию, как Рудбой своими руками творит чудеса. Дверь оказалась заперта, но слева от входа была такая же панель как и дома, и она так же беспрепятственно пропустила Фаллена внутрь. Тепло. Как же тут было тепло! Не жарко, а так, что вечно мерзнущий Ваня наконец-то согрелся. Не только руками-ногами, а всем своим нутром, сердцем. Ему хорошо стало, правильно. Бесконечные стеллажи, детали, металлическая стружка, инструменты. Было так похоже на Славкину лабораторию своим безумным духом и так непохоже одновременно. Здесь так все словно пропиталось Рудбоем, его характером и идеями, что у Фаллена просто не было шансов. Очаровался за доли секунды, только вдохнув пропитанным тяжелыми ароматами воздух. Ваня даже не подумал окликнуть хозяина мастерской, просто слепо ходил и касался. Грубых железных каркасов и изящного стеклянного литья, разномастных болтиков ровных-ровных и шестеренок разных размеров. У этого места был какой-то свой уникальный дух. Наверное, так бы Ваня ощущал себя в древней алхимической лаборатории. И точно такие же эмоции будили в нем крошечные часовни, где между ним и богом никого — ни высших санов, ни церковных канонов, ни жестких догматов. Здесь Фаллен чувствовал себя незначительным и немного слабым, но и защищенным. Понимал, как мало он знает о многих вещах, но ему было достаточно и того, что имеет возможность увидеть их своими глазами. За неприметной дверью нашлось еще одно помещение. Большое, темное. С улицы кузница казалось совсем крошечной, даже и не представить, что она в себе хранила. Здесь с легкостью мог разместиться один из тех корабликов, что привозили раз в неделю рабочих с шахты, а то и парочка. Если первая комната, в которую Фаллен вошел, была странной смесью склада, кухни и небольшого завода, то здесь оказался настоящий музей, в который каким-то чудом занесло лабораторию изобретателя. Не раздумывая и секунды, Ваня прошел до той стены, где стояли прикрытые тканью фигуры и высокие, под самый потолок, шкафы. Все полки были заставлены. Фаллен, словно завороженный, прижал ладони к стеклянным дверцам, жадно рассматривая знакомые по чертежам механизмы. Вот шкатулка с тонкой, словно прутик, балериной. Вот жук с малахитовыми боками. Вот шар с застывшей внутри магмой, которая даже на бумаге казалась живей, чем в жизни. Да, выходит, что все они существовали. Но были абсолютно, совершенно мертвы. На чертежах дышали, хоть и не шевелились, а на деле по каким-то причинам остались пустыми болванками, не несущими в себе никакой ценности. Фаллену стало так жаль их, этих неудавшихся детей своего творца, что даже ком к горлу подступил. На секунду появилась безумная мысль — забрать их себе, чтобы не торчали больше в темных закоулках мастерской, а занимали то место, что заслуживали. Да, они не вышли такими, как задумывались. Но все еще были прекрасны. А потом Ваня зацепился взглядом за высокий, на голову выше его самого, силуэт справа от шкафа. Ткань была, в отличие от остальных простыней, темной. И Фаллен, мысленно ругая себя последними словами, но будучи уже не в силах остановиться, протянул руку. Медленно, словно нехотя, ткань скользнула вниз. И сперва Ваня подумал, что он видит перед собой пустоту. Потом с каким-то отчетливым холодным ужасом понял, что перед ним сейчас — тот самый рисунок. Страшный, безликий. Фаллен поднял ткань с пола, попытался накинуть ее обратно, но у него все не получалось. А потом он как-то неловко задел фигуру, где-то на уровне своей груди, буквально кончиками пальцев, но этого оказалось достаточно. Он даже не успел и рукой шевельнуть, не говоря о чем-то большем. Напротив него сверкнула ослепительно яркая улыбка, чернильные провалы глаз шевельнулись, а в следующую секунду на Ваниной шее сжалась крепкая, удушающая хватка. Он честно пытался разжать холодные металлические пальцы, но только ногти ломал в безуспешных попытках. Воздух в легких стремительно заканчивался, сознание уплывало. Последнее, о чем Фаллен подумал, прежде чем провалиться в беспамятство — как жаль, что они с Рудбоем так и не успели попробовать быть вместе по-настоящему.