Под сердца стук и шепот шестеренок

Дверь в комнату распахнулась без какого-либо предупреждения, и Ваня даже выругаться не успел. Его чертов дом принял Фаллена как полноценного хозяина, забыв, что тот таковым не является. Ваня зашел переодеться, забрать кое-что нужное — последние дни ночевал он то в мастерской, то у Шляпников, то к Эдди мотался. И совсем не ожидал, что тут его подкараулят. Но все ругательства застыли на языке, стоило только взглянуть на своего нежданного гостя. Уже несколько дней Рудбой пытался в себе найти силы на разговор с Фалленом, но боялся, что закончит то, что не успел закончить Нечто. Просто придушит поганца за то, как тот вечно лез не в свое дело, совал нос, куда не надо. Те несколько секунд, которые Ваня боролся со своим изобретением, до крови обдирая пальцы, навсегда останутся в его памяти. Он так тогда испугался, как никогда в жизни. Боялся, что уже опоздал, что больше он не увидит смеющиеся упрямые глаза, не услышит ехидный смех. Так и не почувствует вкус губ, о которых грезил ночами. Теперь Фаллен выглядел решительно. У него были упрямо сощурены глаза, а губы так плотно сжаты, что казались тонкой нитью. И у Вани в солнечном сплетении заныло от того, как он, оказывается, соскучился. Даже чуть не погибнув, Фаллен не стал беспомощной овечкой, совсем нет. И его не хотелось защищать, прятать от всего мира и оберегать. Ему хотелось надавать по шее за то, что посмел по дурости подвергнуть себя такой опасности. А потом поцеловать в упрямо сжатые губы. Именно сейчас сил на ссору с ним не было. Рудбой еще не отошел от того случая, тем более и так места себе не находил: в Столице на свободе с каждым днем оставалось все меньше и меньше сторонников Мирона. Людей сажали в кутузки, отсылали неизвестно куда, попросту убивали. Государь слабел, его авторитет падал, а действия носили откровенно истеричный, бессмысленный характер. И все это понимали. Мирон два дня назад вышел на связь последний раз и предупредил, что на некоторое время ему придется затаиться. Где он находился в эту самую минуту, никто — ни Ваня, ни Эдди — не знал. Что им делать, если он больше никогда не напишет и не свяжется, тем более. Так что в эту самую секунду Рудбой не собирался выяснять отношения с Фалленом. Но тому, как уже повелось, было плевать. — Ты долго собираешься от меня бегать? — Столько, сколько захочу. — Как бы не так! — Фаллен оказался рядом и с неожиданной силой толкнул Ваню в грудь, заставляя сделать пару шагов назад. — Я имею право хоть на какие-то объяснения. — Да? Объяснения? Что нужно объяснить? Что нельзя трогать неизвестные тебе механизмы? Что нельзя вламываться в чужую мастерскую? Что именно? Они кричали друг на друга так, что в комнату почти влетел Храмов, сделал несколько перепуганных кругов и сразу выкатился, выкрикивая свои срамные частушки, но как-то без запала. Внизу в гостиной громко отбили раз двадцать часы, следом зазвенели хронометры на кухонном аппарате, хотя сейчас никто не готовил. Дом нервничал, он не хотел быть свидетелем ссоры своих жильцов. Ваня так усиленно подгонял его под себя, заполняя механизмами и устройствами, что совершенно упустил тот момент, когда жилище стало само за себя говорить и высказывать свое мнение. Фаллен замолчал, выдохнул, а потом внезапно громко и сипло закашлялся, растирая горло, отчего с его шеи сполз шарф. Все еще густо-фиолетовые синяки, которые только начали желтеть по краям. Не сошедшие кровоподтеки, в которых отчетливо угадывались отпечатки металлических беспощадных пальцев. И вся Ванина злость испарилась, словно ее и не было. Он несмело поднес руку к светлой шее, словно испачканной грязными красками. Рудбой не хотел сделать больно, трогал осторожно, медленно. И Фаллен, против его ожиданий, не дернулся, не отстранился. Только серьезно посмотрел Ване прямо в глаза, давая разрешение. — Больно? — Уже нет. Было. — Мне жаль. Но не стоило тебе туда лезть. Могло и сильнее достаться. В ответ Фаллен улыбнулся, впервые за время разговора. И бросил такой взгляд на Рудбоя, что сразу же стало жарко. — Твое лицо того стоило. Ты испугался за меня. Спорить было бессмысленно. Ваня помнил, как трясущимися от ужаса руками прикладывал к губам Фаллена маленькое зеркальце и как боялся увидеть его поверхность все такой же ясной. Но оно запотело. Ресницы дрогнули через несколько долгих минут, как раз в тот момент, когда в мастерскую ворвалась подмога, за которой Рудбой отправил птичку-почтальона. Ваня даже сказать не мог, кто вбежал первым. Помнил, как его оттаскивали силой, как он отбивался, боясь выпустить Фаллена из рук. А сейчас Рудбой вдруг почувствовал, как устал. Бегать, спорить, сражаться за мнимую свободу, хотя одиночество было куда более крепкими узами, нежели любые, даже самые сильные чувства. Даже те, в которых он сам себе признался, только почти потеряв. Под его пальцами нервно бился пульс, а кожа покрывалась мурашками. Фаллен задышал часто-часто, порывисто. И это подстегнуло Ваню продолжать. Он огладил каждый след, каждый синяк подушечками, не надавливая, а просто касаясь. Дотронулся до яркой родинки, подцепил пальцем витую цепочку, на которой висел крест, но отпустил тут же. Когда Фаллен шумно сглотнул, Рудбой почувствовал это, дотронулся и до острого кадыка. А потом не выдержал — прижался губами. Он выцеловывал на испачканной синяками коже свои чувства и извинения. Не за то, что его детище чуть Фаллена не убило, нет. За то, что так долго бегал и прятался, не давая им шанса узнать друг друга, наконец, по-настоящему. Кожа на вкус была чуть соленая от пота и горькая от мазей, но слаще Ваня ничего в жизни не пробовал. Фаллен громко, со всхлипами дышал, хватался за его плечи, но Рудбой твердо знал, что это вовсе не от боли. И сам чуть не задохнулся от следующей мысли: однажды вместо каждого уродливого следа он поставит свой. Обязательно. Когда Фаллен резко дернул Ваню за волосы, первая мысль была почти паническая: сделал больно! Но в ту же секунду губы Рудбоя накрыли чужие — тоже чуть соленные, с легким привкусом вина и трав. Где-то в голове все еще бились напоминания, что нужно быть осторожней, что Фаллен еще не до конца здоров. Но очень, очень быстро и они исчезли. Осталась только раскаленная страсть и бесконечная нежность. Сейчас Фаллену не нужна была осторожность и бережность, он сам тянулся навстречу с такой жадностью, что у Рудбоя попросту не было шансов сохранить рассудок. Двигаясь в унисон, слаженно, как идеально подогнанные детали одного механизма, они слышали друг друга. Видели. Чувствовали. Узнавали — и только так, правильно, как и должны были с самого начала. Уже после, остывая на смятых простынях, Ваня не мог перестать гладить, трогать шею Фаллена. Тот уже смеялся и вяло отбрыкивался, но все равно млел. Смотрел на Рудбоя такими глазами, что сердце каждый раз сбивалось с ритма. — Ну все. Хватит. Щекотно. — Нет. Ты сколько надо мной издевался? Считай, это моя месть. — Да? То есть ты не выпустишь меня из постели… — Фаллен задумался на несколько секунд, — два месяца? Я тут два месяца? Что, правда? — Наверное. — А кажется, что целую жизнь. — С тобой день за месяц идет. — Эй! Снова смех, поцелуи до саднящих губ, тихие стоны и шепот такой, чтобы только для них двоих. И не оторваться друг от друга больше, никак не выпустить из рук. Фаллен, переведя дыхание, стал подначивать Ваню пуще прежнего. Но почему-то сейчас Рудбой это переносил совершенно спокойно. Хотел водички? Ладно. Не верил, что можно по щелчку пальцев получить легкий перекус прямо в постель, чтобы восполнить потраченные силы? Пожалуйста. Ваня не просто так месяцы потратил на обустройство дома. Уступать и видеть веселые огоньки в чужих глазах оказалось удивительно приятно. За окном был день в самом разгаре, но они так и не выбрались из постели. Утолив первые жадные порывы, они долго вполголоса разговаривали. Фаллен не задавал вопросов, но Рудбой, сам того не ожидая, выложил всю историю Нечто. Он был первым созданным Ваней механизмом. С постоянными доделками и исправлениями, с длительными перерывами, когда тот убирался в самый долгий ящик, или с ежедневными разговорами в моменты одиночества. Когда за Рудбоя впервые взялись противники Мирона, еще задолго до того, как получилось разработать свою агентскую сеть и контролировать ссылки, ему дали полчаса на сборы. Не сомневаясь и секунды, он разобрал по винтикам Нечто и уложил в саквояж, закинул пару смен белья, несколько книг и стопку бумаг с карандашами. Это был его багаж в будущее, и, дай жизнь ему еще один шанс, он взял бы с собой то же самое. Тот момент, когда Нечто стал использовать своего создателя как инструмент, Ваня упустил. Просто в какой-то момент понял, что рисуют не его руки, думает не его разум, воплощаются в жизнь не его мечты. Рудбой отчетливо, ясно понимал, что не может груда металла быть самостоятельным существом, да еще и таким амбициозным и опасным. Но Нечто — был. Он хотел жить, создавать сам, но не мог, потому и умело пользовался Ваней в своих целях. Если Рудбою не хватало смелости на великие задумки, то Нечто не скромничал. Он нашептывал Ване идеи, расписывал целые картины, полные деталей и точных расчетов, а потом терпеливо ждал, когда же это все увидит свет. Продумывал настоящий мир, где он, Нечто, будет вершиной всего, а послушный Рудбой станет его марионеткой. И Ваня, слепой и доверчивый, словно новорожденный котенок, верил своему на тот момент единственному другу. Все те смелые идеи, что Фаллен видел на бумаге, были не Ванины. Они принадлежали Нечто. И каждая их них, даже самая крошечная и неприметная, по-своему прекрасна, почти идеальна. И каждая могла убивать. Рудбой страшился представлять, как сейчас выглядел бы этот городок, да и он сам, если бы не удалось вырваться из-под влияния Нечто. В итоге случайность помогла, маленькая глупость. Ваня только сумел наладить постоянную связь с Мироном: неудобную, долгую, но надежную. Каждое короткое сообщение они шифровали: общались на своем выдуманном еще в далеком детстве языке. Сначала просто обменивались краткими репликами, желали друг другу доброго утра или хорошей ночи, но после нашли способ и более содержательные беседы вести. Тогда и мысли не было отправлять что-то поездом, опасно. А вот шахты, что в часе пути вниз по реке, казались неплохим способом передать что-то в Столицу. Сначала Рудбой просто налаживал общение, заводил знакомства. Потом стал намекать, что у него есть возможность достать кое-что необычное в обмен на небольшую услугу: отправить кое-что в Петербург. Он заманивал работяг возможностью удивить редким гостинцем оставшейся далеко семье. Ваня вел все разговоры осторожно, даже не показывая лица толком, накидывал глубокий капюшон и не раскрывал своего имени. И вот пришли первые заказы. Его попросили сделать серию симпатичных вещиц, от брошей до портсигаров, небольших, но чтобы ценность и редкость сразу бросались в глаза. Это даже не были механизмы — так, совсем простенькие по Ваниным меркам поделки, чтобы не раскрыть себя раньше времени. Так он думал, пока не заметил на одной из них — зеркале в изящной кованой оправе — лишнюю зазубрину. Рудбой готов был биться о заклад, что ее там быть не должно, но, конечно, взялся исправлять. Злой и встревоженный голос Нечто, который приказывал Ване немедленно бросить зеркало, он услышал слишком поздно. Потом, множество раз прокручивая тот взрыв в памяти, Рудбой каждый раз обливался холодным потом. Представлял, что напичканное селитрой зеркало разлетается на куски не в его руках, а в чужих. Может, даже в шахтах, где работяга захотел бы похвастаться товарищам такой диковинкой. Или в изящных женских пальцах, навсегда уродуя и оставляя шрамы. Сам Ваня отделался легко. Глаза пострадали так, что приходилось теперь прятать их за цветными линзами очков, да мелкие шрамы по рукам и груди. Ничего страшного в сравнении с тем, как болело у него сердце от пугающего понимания. Еще толком не оправившись от взрыва, на одном упрямстве Рудбой дополз до Нечто, дотянулся до его груди, выключая. И только потом провалился в долгое беспамятство. Это сейчас город полнился людьми, которым Ваня дорог. Тогда здесь было полторы заброшенные улицы и десяток человек, которые и не здоровались друг с другом, поэтому зализывать раны пришлось в одиночку. Первое, что сделал Рудбой, как только смог сдерживать дрожь в руках и твердо стоять на ногах, — разобрал к чертям все изобретения до последнего винтика. Находил страшные задумки и тайники с порохом, селитрой или металлическими осколками, которые могли принести огромный вред. Уничтожить все то, на что Ваня потратил свои силы, свою душу и мысли, он не смог. Долго, еще очень долго, он соединял деталь за деталью, собирал испорченные механизмы заново, только теперь без смертоносной начинки. Его даже не слишком удивляло то, что они навсегда остались мертвыми бесполезными игрушками. Рудбой не был тем, кто их создавал. Тем, кто смог бы их воскресить, ему тоже было не стать. Фаллен, притихший, серьезно, выводил пальцами на Ваниной груди узоры, дольше всего задерживаясь на паутинке мелких шрамов. Он не выглядел перепуганным или удивленным. Скорее удовлетворенным тем, что на многие его вопросы наконец-то появились ответы. — Почему ты его не уничтожил? Почему? У Рудбоя было множество вариантов, но ни один не мог полностью отразить весь тот запутанный клубок чувств, глубоко засевший в его голове и сердце. — Он часть меня. Вдруг, когда я его уничтожу, я не смогу творить? — Перестань. — Фаллен фыркнул. — Ты напичкал свой дом механизмами. И вон, сделал человечка из куска проволоки и кривой шестеренки. И монстр этот твой тут ни при чем. — Ты предлагаешь его разобрать? — Ваня прекрасно понимал, что после такого случая, когда Нечто почти убил человека, это было бы справедливым, правильным решением. Но он знал, что никогда на такое не пойдет. — Ты что! — Фаллен даже дернулся от возмущения. Он сел, от чего тонкая простынь скользнула вниз, оголяя спину, поясницу и то, что ниже. — Он же гений, злющий гений. Надо просто разобраться, почему он такой противный. Мне кажется, мы однажды поладим. — Ты верно сказал: он монстр. — Его надо как-то назвать! Когда он меня душил… Я слышал имя. Охра. — Охра? И что, если дать ему прозвище, он станет добрым и безобидным? — Вряд ли. Я тебя целую и делю с тобой постель, а ты все еще не добрый. А монстр… в конце концов, он не первый, кто хотел меня задушить. Рудбой громко засмеялся, только сейчас понимая, как опасался реакции на свой рассказ. В Фаллене таилось множество сомнительных качеств и черт характера, но сейчас все они не имели никакого значения. И Ваня снова, в тысячный раз за этот день, прижался губами к темным следам на светлой шее. И Фаллен снова не оттолкнул. Когда они все же выбрались из комнаты, на кухне нашлась корзина с едой, перевязанная яркими лентами. Пусть аппарат и сносно готовил, но все-таки не шел ни в какое сравнение с тем, как готовила Анна Серговна. Поели с удовольствием и в тихой, уютной тишине. Потом погадали, кто же их сдал, и решили, что перепуганный Храмов кинулся за помощью, опасаясь, что люди друг друга поубивают. Завтра Рудбоя ждут допросы. Что, как, почему, уверен ли он. Его беспокойная безумная семья последнее время явно считала, что за ним нужен присмотр. Хотя, если бы не они, вряд ли Фаллен появился бы в его, Ваниной, жизни. — Подожди. — Фаллен вдруг замер на месте, смешно округлив глаза. Он снова был в своем отвратительном халате. Рудбой решил, что все же попросит Аню заняться его гардеробом. — Что? — Так получается… Когда ты говорил, что вы теперь сами можете контролировать, кто попадает к вам, а кто нет, сами следите за ссылками… Это же получается, что… Ваня нахмурился, не понимая, о чем речь. А Фаллен просто на него смотрел, растерянно оглядывался по сторонам, будто первый раз оказался в этом месте. — Да что случилось? — Рудбой встал, мягко взял Фаллена за локоть и придержал за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. — Это город… Это ведь тот самый Ноев ковчег. Место, где Федоров собирает сторонников. Отбирает лучших, копит силы? То, что я искал? Но зачем тогда здесь я? Чтобы контролировать Славу? Я ведь обычный писака! Желание уйти от ответа было велико. Но потребность не оставлять больше никаких недосказанностей оказалась сильнее. — Да нет никакого ковчега. И не было. Нас слишком мало. А ты… — Как же сложно подбирать слова! — Ты знаешь очень многое, пусть и не осознаешь этого. То, что ты вызнавал, собирал, запоминал… Мало у кого есть такое досье. А информация — это главная ценность. Фаллен только отмахнулся. Он снова зашагал, но теперь не только по всей кухне — по всему этажу. Посидел в кресле, которое ему сильно полюбилось, долго простоял у стеллажа с книгами, так и не достав ни одну из них. Ваня решил не трогать его некоторое время. Он искренне надеялся, что Нечто, которому вдруг очень подошло имя Охра, не повредил Фаллена умом, пока душил. Прошел час, возможно, больше, прежде чем Фаллен угомонился. Ваня к тому времени уже поднялся к себе в комнату, успел поработать над одной задумкой, снова попытался — безуспешно — отправить человечка в полет. Он понимал, что им с Фалленом не будет просто вместе, прекрасно понимал. Сам Рудбой и не знал, как это, быть с кем-то: просто не успел. До ссылки он жил исключительно своими удовольствиями и необременительными романами, слишком юным был и легкомысленным. Да и Фаллен — эгоистичный, нагловатый и упрямый — явно не из тех, кто будет подстраиваться под другого человека и идти на уступки. Но Ваня готов был пробовать. Он не единожды начинал все с нуля, иногда и без единого шанса на успех. Не всегда получалось, но теперь… Теперь Рудбой больше не был один. — Хочешь, приглашу тебя к себе? У меня есть роскошное одеяло. Ваня вздрогнул от неожиданности: совсем не слышал, как Фаллен зашел. Он отложил инструменты, погасил лампу. Дома редко собирал и делал что-то серьезное, но сегодня уходить в мастерскую не хотелось. — И откуда же оно у тебя? — О. Я добыл его в честной битве. Боевой трофей. — Ну раз трофей. Рудбой мысленно сделал себе зарубку: что-то решать с кроватями. Не дело ютиться двум здоровым мужикам на узкой кровати и толкаться коленями. Да и в таких делах простор не помешает. Свою реакцию на слова про ковчег Фаллен так и не объяснил. Он не стал врать, просто попросил дать немного времени, чтобы все обдумать. А потом вдруг взял и рассказал про свой арест, про то, как случайно узнал один постыдный секрет высокого чина из близкого окружения Государя и как решил на этом подзаработать. — Я даже денег-то не очень хотел! Информации, власти немного — ты правильно все сказал про главную ценность. Так надоело на всех этих негодяев смотреть, которые никого не боятся. Поддался соблазну. В общих чертах Ваня все это знал. Услышанное не стало для него откровением, но важным было, что Фаллен сам поделился. — Жалеешь? — Сейчас? — Фаллен прижался к губам Рудбоя отчаянным каким-то, злым поцелуем. — Нет. Боялся. Что убьют, что Славу подставлю. Но не пожалел ни разу. — И добавил после долгой паузы. — А ты? — Я? Что здесь оказался? — Да. — Наверное, нет. Это было правдой. Он не знал, как сложилась бы его жизнь, останься он тогда в Столице, при дворе, с титулом и деньгами. С чувством вседозволенности, но грузом своего положения. В этой ссылке, как ни странно, Рудбой был куда свободнее чем там, куда он вряд ли однажды сможет вернуться. Там он был ребенком своих родителей, наследником своего рода, подданным своего Государя. Здесь он был собой. Пусть с целым ворохом неуверенности, внутренней боли и сожалений, но собой. Так что поправился с неожиданной уверенностью: — Точно нет. Проснувшись посреди ночи, Рудбой понял, что в постели один. Испугался, расстроился — но буквально на мгновения. Присмотревшись, заметил, что Фаллен здесь, в комнате. Он сидел прямо на полу, укутавшись в свой честно отвоеванный трофей — в Ванино одеяло. Перед ним стоял, слегка покачиваясь на тоненьких ножках, человечек с изломанными крыльями. Упрямый, неказистый, но по-своему красивый. И когда тонкие крылья сделали один взмах, другой, третий, когда фигурка оторвалась от пола под тихий, неразличимый шепот Фаллена, Ваня даже не очень-то удивился. Откинулся на подушку и зажмурился, не считая честным сейчас подсматривать. И улыбнулся счастливо, широко-широко, так, что щеки заныли. Падший ангел наконец-то смог расправить свои крылья и взлететь. Потому что захотел. Потому что пришло его время.