Волчье сердце

Если ты готов принимать меня — всегда и любого, — Принимай и мою собаку. (Китайская пословица)

Конечно же, Тунг и его свита решают остаться и переночевать. Конечно же, поводом к этому служит вытащенная Чжоу из запасов, и хранящаяся в тайне от жены, бутылка крепкой настойки. И потом, — как замечает Ланг, проходя пару раз мимо, — ещё одна. Женщин они за стол не пускают, объяснив это тем, что им будет неинтересно слушать про военные походы и исключительно мужские байки. А Мулан тем временем не может налюбоваться на свой новый меч — спрашивает у матери, можно ли поместить его на место прежнего — отцовского. На что ей отвечают, что она вольна делать так, как считает нужным. И тогда Мулан удивляет их всех тем, что принимает решение держать меч у себя под рукой — перетащить в мастерскую подставку, чтобы не тревожить родителей, если вдруг у неё будет настрой потренироваться. Ли и Сью, — как сразу определяет Ланг, тоже слегка принимая участие во всем этом, — данная ситуация мало волнует, ведь они не просят у Мулан «показать и подержать» оружие, хоть ещё полчаса назад это была просьба едва ли не каждого второго жителя в деревне, включая и женщин, и детей, и стариков. Но Мулан крайне везет в том, что она, поглощенная восторгом, не берет это в голову. — …мне предложили занять место в императорской гвардии, я говорила? — Мулан обращается к ней, стоящей у входа в небольшую комнатку, прилегающую к спальне, где и хранятся военные награды главы семьи. — …да, — кивает Ланг, — и ты ответила, что подумаешь, правильно? — …угу, но… я уже подумала, — улыбается Мулан, опять глядя на лезвие меча. — От таких предложений не отказываются — лучшего точно не будет. Так что — надо соглашаться… — Соглашаться? — Ланг подходит ближе. — Может, подумать всё же стоит? — О чем? — не понимает Мулан. — О том, стоит ли принимать это предложение, как ни странно… — Но… — Если бы ты только об этом и мечтала, то… что мешало тебе согласиться ещё тогда, когда предлагали стать приближенной самому императору? — Ланг показывает, что знает кое-что о том, как обстояли дела сразу после победы, несмотря на то, что она сама была в недееспособном состоянии. — Ты же отказалась. И сейчас с холодной головой вполне можешь взвесить все «за» и «против». Разве нет? — Ну да, только… — Мулан поднимает глаза и внимательно смотрит на неё. — Кто тебе об этом рассказал? — Наш общий знакомый… — Чэнг? — лицо Мулан становится максимально суровым. — Да я ему… — Нет, не он — другой знакомый, — Сиань Ланг протягивает руку, выжидающе замирая на секунду, и без дополнительных слов спрашивая разрешения взять меч. — Ты к нему тоже ходила с вопросами… — Канцлер? — Мулан растерянно моргает, позволяя забрать клинок. — Его зовут Лука, — Ланг медленно обходит девушку и останавливается за её спиной. — И во лжи он — первый. С такими нужно ухо востро держать… Мулан пытается повернуться, чтобы вернуть контроль над ситуацией. — …тихо ты, — останавливает Ланг, едва успевая чуть одернуть руку с мечом, поднятым под острым углом, и которым можно зацепить. — Стой, как стоишь… — Подожди, ты виделась с ним после того, как… поправилась? — голос Мулан становится тихим и напряжённым. — Зачем? — Сказать последнее «прости», — Сиань Ланг уже собирается рассмеяться, но оказывается сбита с толку её интонацией — именно так задают вопросы, не проговаривая их до конца, те, кто кого-то ревнует. Вернее — только начинает ревновать. — А что такое? — Да так — ничего… — Я должна была сказать ему, что все наши прежние договорённости… потеряли силу… — Вот как? У вас были конкретные договоренности? Ты ни разу не упоминала об этом. — Мулан всё же чуть поворачивает голову. — Между прочим. — Вообще-то, ты об этом и не спрашивала. — Ланг, не понимая её претензий, хмурится. — Да уж, тебя спросишь… Сиань Ланг не успевает сказать, что любой вопрос должен быть задан вовремя и с определенной целью, как Мулан продолжает: — …но ты, наверное, знаешь, что он при мне умолял императора оставить его на прежнем месте, говоря, что его бес попутал… — Конечно. — Ланг подходит вплотную к Мулан. Та снова пытается дёрнуться, но она перехватывает её руку, заводит за спину и вкладывает в ладонь рукоятку меча. — Он говорит это с тех пор как заступил на должность. И когда он пару лет назад обрюхатил двоюродную сестру старика — его тоже бес попутал. Бес похоти. Ага. А когда приворовывал — бес жадности… — …сколько вы знакомы? — …может быть, год… — Ланг совершенно не понимает, к чему эти вопросы. — …он тебе нравится? — и вывод, к которому приходит Мулан, совершенно не нравится ей, и приходится почти прижаться грудью к чужой спине, рискуя порезаться. — Или — ты ему? — Почему тебя это так волнует? — Что? Нет — меня это вообще никак не волнует… — Мулан пытается пойти на попятную, но уже поздно. — Ну, да — не волнует. Только… ты бы себя видела… — и Ланг безошибочно определяет слабое место. — Ещё во время нашей прошлой беседы я заметила, как ты отреагировала на то, что я сказала, что мы с ним спали… — И как я… о-отреагировала? — нервы — вещь страшная. Мулан едва ли не заикается — она понимает, что сама попалась на крючок, и невозможность быстро соскочить, очень пугает. — С чего ты взяла, что я… — …это сразу заметно, — Ланг не дает ей договорить, слегка усиливая хватку на предплечье по-прежнему заведенной за спину руки, вызывая тем самым дискомфорт — девчонка не может контролировать ситуацию. И лишь ещё больше нервничает. — Когда ты станешь старше и посмотришь на мир глазами взрослого, а не ребёнка — поймешь… — …я не ребёнок! — тут же возражает Мулан. — …о-о-о, ещё какой ребёнок, раз считаешь, что для непостоянного секса нужна глубокая симпатия. Мы с ним никогда об этом не говорили, — она произносит это тихо, почти шепотом, и дышит в шею Мулан, чувствуя, как по коже у той бегут мурашки, — даже не думали — это был просто взаимовыгодный временный контакт. — …но я… поняла из его рассказа кое-что другое… — …и что же ты поняла? — …что он… для тебя был… близким… — …насколько близким? — теперь её очередь провоцировать, и Ланг беззастенчиво принимается за дело, — он тебе об этом сказал? — …н-нет… — Мулан решает сдаваться без боя, и опускает голову. — …а ты ему что обо мне сказала? — …я? — Мулан, кажется, совсем не ожидала такого вопроса. — …давай выясним, с кем он разговаривал сначала — с тобой или со мной… — Ланг всё ещё держит её руку, но уже аккуратнее и нежнее, стараясь не увлечься этим занятием и не начать откровенно гладить её предплечье, насладиться кожей которого помешает рукав из грубой ткани, и в которую хочется вцепиться и рвануть со всей силы, чтобы разорвать к черту, — тогда, может, всё станет понятнее… — …он… спрашивал, зачем ты мне… — спустя какое-то время выдавливает Мулан, — и говорил, что… — …что он говорил? — снова именно ей в шею произносит Ланг. — …что это — херовая идея… доверять тебе, — губы у неё чуть дергаются, когда она слышит ругательство из уст Мулан, конечно, понимая, что та, проведя полгода с одними только мужчинами, могла и не такого наслушаться и не такому научиться, — и что… по-хорошему тебя надо было… — ...убить? — другого варианта она и не ждала. — Или — посадить в клетку? — …первое… а потом он вдруг сник и сказал, что… — уже увереннее продолжает Мулан, — что ему тебя даже жаль, ведь ты в него… влюбилась… — …м-м-м, слово-то какое подобрал — влюбилась, — криво усмехается Ланг. — …но, ведь если бы всё было не так, то… — …то — что? — она опять наклоняется чуть ближе, хотя ближе почти некуда. — …он бы не стал… об этом рассказывать… — почти шепотом отвечает Мулан, и вдруг прикрывает глаза, а Ланг осознает, что ещё пара миллиметров — и её губы коснутся открытой шеи. — …ах, ты об этом… ну, просто мужчина без ощущения своей лидирующей позиции и значимости для женщины, которая рядом, не существует, увы. — Ланг берет себя в руки, отстраняется и растягивает губы в грустной улыбке, догадываясь, что сейчас сама упускает шанс, который Мулан ей любезно предоставляет, похоже, почти не осознавая этого. — Да, он чувствовал, что я от него завишу, и что он для меня важен. По-другому было нельзя. Но это не значит, что всё это — правда. Это значит, что я, всего-то, хорошо втерлась в доверие. — …кхм, и со многими ты так поступала? — кашлянув, спрашивает Мулан, резко делая шаг вперед и высвобождая руку из её пальцев. — Втиралась в доверие и затем… что — оставляла у разбитого корыта? — Не чаще, чем меня оставляли, — сбрасывая с себя странную слабость, которая появляется только в непосредственной близости к Мулан, отвечает Сиань Ланг. — Так что — всё честно… Мулан поворачивается к ней, и смотрит исподлобья. — …знаешь, как говорят: если тебя незаслуженно ударили по правой щеке, нужно… — …смиренно подставить левую и надеяться, что Бог сам разберется, кто прав? — Нет — вмазать в ответ так, чтобы зубы повылетали, — отвечает Ланг, вздохнув. — Серьезно? — кажется, они обе будут жалеть об этом упущенном шансе. — Тебя этому кто-то научил? Или сама до такого дошла? — Жаль, но… уже и не вспомнить, — после непродолжительной паузы говорит Сиань Ланг. И краем глаза замечает, как поменялась в лице Мулан. — Не волнуйся — с тобой я так поступать не собираюсь. Слишком многим обязана. — Ну, вообще-то… ты обязана фениксу больше, чем мне — ты видела его? Он прилетал… — но вот Мулан тоже сбрасывает с себя оцепенение и убирает меч в ножны. — Видимо, хотел убедиться, что мы добрались до дома. — Да, я видела. Мне бы пообщаться с ним… наедине, по-птичьи, так сказать… — Ланг, чтобы успокоиться, рассматривает старинную гравюру, висящую на стене и изображающую возрождение феникса, поглощенного пламенем. — Ты, случайно, не знаешь, куда он улетает? — Нет, но… мой папа знает… — оживает Мулан. — Завтра можем спросить… Сиань Ланг искренне надеется на то, что после этого не самого приятного и легкого для них обеих разговора, Мулан не закроется от неё и не начнет бояться. А за окном, наконец-то, достаточно темнеет, и она перестает считать секунды до того, как сможет полететь на охоту. В мастерской уже устроены кровати, — хоть Ли и настоятельно рекомендовала спать по разным углам комнаты, — сдвинутые вместе для освобождения пространства. — Ланг? Всё нормально? — Мулан с некоторым удивлением заглядывает ей через плечо. — Ты, разве, не пойдёшь ужинать? — …и не поздно для… ужина? — с заминкой вопрошает Сиань Ланг. — …да там папа внезапно есть запросил, остальные поддержали — вот мама и накрыла… — …не ем приготовленную пищу, ты же знаешь, и к тому же — не хочу портить аппетит всем присутствующим. — Мне ты бы его не испортила… — Если только тебе, — со вдохом облегчения произносит Ланг. — Да и вообще — не стоит мне показываться на глаза твоему командиру. — Почему? Сиань Ланг молчит, изучая взглядом лицо Мулан, пока та обдумывает возможный ответ. — Ты считаешь, что он может… насторожиться? — Ланг знает, что имелось в виду слово «испугаться», но Мулан специально берет паузу, и также смотрит на неё, ожидая ответа. Только что ответить? Что никто из близкого круга Мулан не скажет ей в лицо что, то с радостью скажут ей, Ланг, в спину? — …и не только он, кстати, — снизу доносятся громкий смех и голоса мужчин, и она поворачивает голову в сторону дверей. — …но мои родители насторожатся сильнее, если ты не будешь есть… хоть чуть-чуть… — …хорошо — сделаем вид, что я просто стесняюсь, и ты… можешь принести чуть-чуть еды, — выделяя последние слова, озвучивает Ланг. — Если это тебя успокоит. И их тоже. — Ладно. — Собак бездомных зато покормим… — Папа про тебя спрашивает, — вот это звучит несколько неожиданно, нет — абсолютно неожиданно, — и Ланг замирает, так и не договорив. — Ты ему понравилась. — Ты уверена, что всё верно истолковала? — выхода нет, и приходится задавать наводящие вопросы. — Может, он не это имел в виду? — Нет — это. Ты показалась ему очень необычной… Сиань Ланг с абсолютно ошарашенным видом смотрит на Мулан. — Так. Это уже не смешно. — Я и не смеюсь… — Ты хоть при своей матери не вздумай такое ляпнуть. Слышишь? — Он сам при ней спрашивал, мол, а где твоя подружка, дочь… не показывается совсем — боится она что ли, так — чего? — воспроизводит реплику Мулан, стараясь выглядеть серьёзно. И ведь действительно — вопрос-то непростой, но уже через несколько секунд девчонка, видя, как заторможено реагирует она, улыбается, и становится ясно, что полностью совсем не осознаёт, что именно происходит. — Так что — про тебя уже знают… в смысле, генерал Тунг знает… и, может, ты… выйдешь ненадолго? — Нет, я здесь побуду, с твоего позволения. — Ланг подходит к окошку, прислоняясь лбом к деревянной перекладине, на которой, цепляясь за опору, пускает свои усики вьюнок. — Иди. Только ненадолго. Или я без еды в самом прямом смысле останусь… Сиань Ланг хочется верить в то, что Мулан понимает, почему она отказывается находиться среди людей — нужно привыкнуть, постараться отпустить навязчивые мысли о том, что ей могут каким-то образом навредить. Да и общение, в последнее время сошедшее на нет, для Ланг всегда являлось проблемой, несмотря на то, что, при необходимости, она могла разговаривать обо всем с людьми совершенно разных кругов. Двор быстро пустеет — она видит из окна, как загоняют последних, самых упрямых детей, грозясь выпороть. Всё же родительские «замашки» кочуют из поколения в поколение — её саму ещё, правда, болотным чудищем пугали. Свет гаснет медленнее — кое-где и вовсе высовываются любопытные старушонки и начинают перекрикиваться друг с другом. Сиань Ланг прислушивается, а внизу всё ещё шумно — мужчины что-то обсуждают, хохочут и явно не собираются ложиться. Быстро приближающиеся шаги заставляют её отпрянуть от дверей — хорошо, что это всего лишь Мулан. — Напугала? — довольно улыбнувшись, спрашивает она. — Нет — не надейся… — Ланг выдыхает. — Долго там ещё? — Ох, не знаю — может и всю ночь. — Мулан вытирается рукавом и трясет кульком с едой. — Вот, добыла!  — Молодец… — Мама со Сью легли уже. Так что — я сейчас переоденусь и… — А ты куда, интересно мне, собралась? — С тобой… — Со мной? Ты в своем уме? — Ланг не может понять — всерьез или в шутку это сказано. — Я справлюсь — ложись. Отдыхай. Тем более, что ты у нас, как я теперь знаю, натура впечатлительная… увидишь, ненароком, как я тушу разрываю на части, и в обморок грохнешься… — Ага — обязательно грохнусь, — кивает Мулан, скидывая с себя безразмерную рубаху-халат и оставаясь только в сорочке. — Но ты первый раз летишь, мало ли что — лучше, если я буду рядом. Ты же не знаешь наших мест. — Так-то оно, конечно, так… — соглашается Ланг, стараясь не думать о том, что Мулан может заметить её взгляд, обращенный исключительно на отчетливо проступающие под слишком тонкой тканью груди, — только… тебе не влетит потом? — …попадемся — влетит, — Мулан ловит взгляд, и Ланг вдруг становится в какой-то мере стыдно — ещё недавно, на реке, она сделала вид, будто чужая нагота может её до глубины души смутить. А теперь, выходит, что она едва ли слюни не пускает на ещё даже не обнажённое в должной мере тело. — …может, тогда… — …но никто не увидит… — заканчивает Мулан, уже вытащив новую цветастую рубаху, судя по покрою, тоже, скорее, отцовскую, чем свою, — откуда у неё их столько? — и теперь, будто нарочно отвернувшись, переодевается. — И мы сейчас разведаем обстановку, а ты сможешь потом летать одна. Что скажешь? — Да, трудно возразить. — Сиань Ланг ещё раз выглядывает из окошка — нужно убедиться, что на улице никого. — А ты как вылезешь? Спустишься? — Обижаешь — я с детства по крышам бегала… вылезу. Ой! — тут Мулан вспоминает про еду, возвращается к своей половине кровати и привязывает мешочек к поясу. — Только ты… слишком быстро летаешь — подождёшь, может, ради исключения? — Ну, уж прости — летаю, как умею… и, если я буду тебя всюду ждать, мы всю ночь проваландаемся. — Ланг чуть нахмуривается. — Ты покажи мне где безопаснее всего пролетать — я быстро вернусь… — Пока за ворота не выберемся — трудно сказать, — Мулан тоже высовывается наружу, будто того, что Ланг сама только что посмотрела — мало. — Кто первый? Вопрос остается без словесного ответа — Сиань Ланг успевает услышать за спиной только какое-то бурчание, превратившись и вылетев в ночь. И вот — снова почти та же картина, как тогда, когда всему суждено было измениться: сверху Ланг замечает действительно быстро несущуюся за ней — особенно, если учесть, что это — черепичная крыша, — Мулан, задирающую иногда голову и ищущую её тёмный сейчас силуэт в небе. — …думаешь, никто… не слышал, как я… топала? — Мулан, с чуть сбившимся дыханием, спрыгивает на землю, за ворота. Сиань Ланг уже ждёт её, осматриваясь. — …не разбудили хоть никого? — Даже если и разбудили — уснут, — не заботясь о спокойствии других, говорит Ланг. — Но я не услышала, чтоб ты сильно топала… видимо, сказались годы тренировок, а? — Это комплимент? — интересуется не без довольной улыбки Мулан. — Считай так, если тебе этого хочется, — Ланг старается не отвлекаться, только куда там — чем больше они общаются непосредственно наедине, без всяких посредников и помех в виде дотошных родителей или кого бы то ни было, — тем сильнее их тянет друг к другу. И, пожалуй, соврет тот, кто, заметив это, подумает по-другому. — Но… вообще — мы вышли мило поболтать или — я, может, полечу на охоту уже? — Ах, да! — взбудоражено восклицает Мулан. И Ланг начинает опасаться за жителей деревни — мало ли, у кого-то бессонница, — услышат такие вот «разговоры», беды будет не обраться. — Так, если по прямой — до леса тут недалеко. Или… ты и земноводных ешь? — Бывает ем, но рыба все же лучше, — тихо отвечает Ланг. — Тут есть поблизости река? — Озеро есть, — Мулан указывает в другую сторону. — Оно раньше было подземным. Потом — вышло на поверхность, было очень глубоким в моем детстве — нам там не давали купаться без присмотра, а сейчас уже не то, конечно… — …бегать по земле не разучилась? — спрашивает тем временем Ланг. — …нет, а что? — …быстро? — …ну… нормально… — …не отставай тогда! — Ланг взмывает в воздух, а Мулан, опять прокричав: «Так нечестно!», бросается следом. Озеро на самом деле выглядит мелким и довольно грязным. И что она здесь сможет поймать — вопрос. Но у неё есть возможность вонзить когти в первую попавшуюся тварь, чтобы не травмировать не приученную к такому подходу Мулан, пока не появившуюся. Характерный всплеск, и один из самых противных звуков на свете — кваканье, — приводят весь организм в боевую готовность. Бросок, который даже не требует усилий, — небольшая лягушка всё же лучше, чем ничего, — однако Ланг недовольна: расслабившись, она в скором времени забудет, как нужно правильно охотиться, и с руки начнет есть. Она пугается подобных мыслей, ведь, помня о горьком опыте, полученном ещё в самые первые годы существования в виде птицы, Сиань Ланг зареклась больше не позволять людям даже приближаться к себе, не то что позволять себя кормить. А поблизости, как назло, нет ни единого дерева — даже захудалого — одни пни. И лысоватые кусты. Доедая свой скудный ужин, Ланг забывает о том, что всегда нужно быть начеку — у воды могут оказаться и более крупные хищники. И быстро взлететь может не получиться, особенно, если нападающий окажется… змеей. Змеей, которую потревожили на её территории. Что-то холодное и тугое, словно жгут, обвивает одну из её ног — Ланг не сразу понимает, что именно случилось, и реакция приходит с опозданием. Внезапно её дёргают куда-то вниз — в самую жижу у берега, и давление всё усиливается. В облике птицы она привыкла к нападениям и стычкам, во всяком случае, лично ей кажется, что отбиваться так проще — быть на одной «волне» с животным: чувствуя так, как чувствует оно — ни больше, ни меньше. Однако, для любой птицы, попавшейся в «объятия» пресмыкающемуся, важно во что бы то ни стало взять ситуацию под контроль до того, как ей повредят крылья или — что вообще может быть хуже? — укусят, и она окажется парализованной, не сможет взлететь, и тем самым не будет иметь шансов на спасение. Сиань Ланг, стараясь не поддаться панике, пускает в дело острый клюв. Только змея оказывается проворнее и скручивает её уже во второе кольцо, захватывая не только нижнюю часть туловища, а и верхнюю. Теперь — брыкайся сколько влезет — кольца будут сжиматься всё больше, и ты только ослабеешь. Для человека доза яда, которую может впрыснуть за один укус эта змея, не опасна, но всё равно никакого желания испытывать это на себе нет. И потому лучшим выходом является обманный манёвр — Ланг полностью расслабляется. Перестает дергаться, настраиваясь и даже заставляет сердце стучать в чуть более умеренном ритме, демонстрируя полную покорность «судьбе» пасть от болотной гадюки. Змея ещё какое-то время настороже — держит, скручиваясь всё туже, однако ей быстро надоедает такая «неживая игрушка». Она абсолютно точно сыта — иначе бы давно попыталась сожрать. И потому отпускает добычу — постепенно, медленно, все ещё надеясь на то, что та возобновит попытки вырваться раньше, чем она полностью отступит, — можно считать, что всё удалось. Кроме… мести. Из положения плашмя очень трудно сразу взлететь — нужно собрать все силы, высоко подпрыгнуть, взмахнуть крыльями, сразу и сильно податься вверх, вытягиваясь в струну почти перпендикулярно земле. Но как только оторвешься от земли — у змеи нет преимущества. Схватить её — верткую и довольно быстро уползающую, — нужно именно так, чтобы обезопасить себя. И поднять в воздух сравнительно небольшую змею любая птица средних размеров сможет. Диаметра обхвата когтями как раз хватает для того, чтобы вцепиться в самую толстую часть туловища — сразу за головой, также как делают люди, — чтобы она не могла укусить. Идеальным вариантом было бы бросить змею в озеро — удар об воду оглушил бы ту в достаточной мере для того, чтобы потом не сомневаться — потеря ориентации и отсутствие видовых плавательных способностей, сделают из неё легкую добычу, но, учитывая, что сюда до сих пор наведываются жители, приходится выбрать другое место. Раскидистое дерево, поваленное грозой и расположившееся теперь поперек дороги, станет с большой вероятностью последним, что увидит эта змея в своей жизни — Сиань Ланг разжимает когти, наблюдая, как свернувшись в клубок, почти завязавшись узлом, черный жгут с переливающимися в лунном свете чешуйками, быстро падает вниз… — …привет. Как всё прошло? — Мулан, сидящая в траве и что-то рассматривающая, даже не догадывается, что ещё недавно здесь происходило. И если бы Ланг не сумела выйти из поединка победителем, неизвестно — общались бы они сейчас или нет. — Кого на этот раз подкараулила? — Не напрягайся — зайцы приходят на водопой при свете дня. — Ланг всё ещё не может понять, кто копошится рядом с кульком, который Мулан обещала отдать голодным собакам. — Остальных ты, надеюсь, так сильно не любишь? — Я ёжиков люблю… — Мулан поднимает голову и затем демонстрирует в своих ладонях маленького ежа, явно ещё детеныша, судя по тому, как охотно он пошел к человеку. — Правда, он милый? — Очень, — скептически поджимая губы, отвечает Ланг и вдруг понимает, что змея оказалась поблизости не просто так — у ежей, как и у мангустов, весьма напряженные отношения с этими коварными пресмыкающимися. — Слушай, ты его верни-ка лучше, где взяла. Иначе мать его потом не примет — будет от него тобой пахнуть и всё — пиши пропало… — Почему это? — Да потому что — мне, наверное, лучше знать, — недовольно смотрит на неё Ланг. — Да я бы и рада. Но… мне кажется, что он тут совсем один — я его нашла вон у той коряги. Он был весь зажатый, нахохленный такой… будто его съесть пытались — испугался, видимо. Это не ты, случайно? — Конечно, я! Сиань Ланг злится — неужели она в глазах Мулан выглядит такой прожорливой и абсолютно не разборчивой в пище: покушаться на мелкого ежа, зная, что провозишься с ним дольше, чем с какой-нибудь более крупной и легче дающейся добычей — да зачем это надо? — …что мне с ним теперь делать? — Мулан оттаскивает действительно прожорливого колючку от еды. — Может, здесь его нора поблизости есть? Может, его поближе к дороге вынести? — …мда, к дороге — чтобы он остался вообще без всякой защиты? — …возьмем с собой? — Ланг, только собирающуюся сказать, что не нужно было его трогать, опережает Мулан. И она абсолютно теряется. — У нас никогда не было животных в доме… я хотела одно время собаку, но родители были против… — По-моему, собака у тебя уже есть, — усмехается тогда Сиань Ланг. — Плохая шутка, — Мулан поднимается на ноги. — Я не считаю тебя собакой… — Что ж, спасибо. Надеюсь и дальше не станешь… — сглатывая, произносит Ланг. — …и тебе пора перестать так к себе относиться, — с упреком посмотрев ей в глаза, заканчивает Мулан. Дорога до дома занимает ещё больше времени, чем принятие решения насчет ежа. Лезть на высокие ворота с вертлявой ношей трудно, и Ланг приходится взять эту «проблему» к себе — маленький негодник, правда, совсем недоволен таким раскладом и пытается вырваться. В конце концов, он, укусив её, сбегает. — …что? — Мулан, только-только спустившаяся, не может поверить. — Как это — удрал?! — …вот так — взял и сбежал. — Ланг зажимает ранку пальцем. — Ну и черт с ним… — …да, а если его кто-то увидит? Или он припасы таскать начнет? У нас тут не принято ежей разводить, знаешь ли! — шепчет Мулан, оглядываясь по сторонам и крадущимися шагами прочесывает двор. — Ох, вот теперь мы точно можем влипнуть… — …мне кажется, его лучше было оставить… — …но он бы погиб… — …но, если тебе родители не разрешили бы его оставить, что бы стала делать? — Ланг идет следом за Мулан, опустившейся на корточки и заглядывающей под каждое крыльцо. — Мало того, что меня притащила, так теперь всех бедных несчастных зверюшек собирать станешь… — …нашла! — громче, чем следовало, кричит Мулан. — Вот, он где! Сиань Ланг хочется дать ей затрещину — ну кто среди ночи, тайком выбравшись из дома, так поступает? Хорошо, что все спят весьма крепко. Свет виднеется только в окне на первом этаже. Похоже, пьянствующие до сих пор не улеглись. Ланг думает о том, как теперь Мулан будет забираться обратно в дом, как вдруг на крыльцо выходят… Чжоу и сопровождающий его Тунг. — …иди сюда, глупый, иди… — Мулан тянется за ежом, почти улегшись грудью на землю. А Ланг стоит и смотрит на это всё. Но теперь ещё и на уже заметивших её мужчин. — …я ж тебе помочь хочу, а ты… — …о, барышни, — Тунг не знает, что ещё сказать и просто застывает, хлопает глазами, а затем поворачивается к Чжоу. — Ты ведь тоже их видишь? — …ну, так — ясное дело! Не до чертей ж напились… — …да кто нас знает… — …лучше нас самих — никто, я полагаю… — …хорошо сказано! В точку! — …да тихо ты — соседей разбудишь… — шикает на разошедшегося Тунга Хуа Чжоу. — И так утром получим за разбитую вазу… — …сильно важная ваза-то была? — …сильно фамильная, я бы сказал, так что… — …пап? — голос Мулан прерывает этот увлекательнейший в своей непосредственности диалог. — Что? Вы мамину любимую вазу грохнули…? — Мулан…? — Сиань Ланг переводит взгляд с растерявшегося Чжоу, и видит, что девчонка, наконец-то, достав ежа, встала в полный рост и застыла с открытым ртом. — Ты это про что? — …скажи прямо — я случайно грохнул, когда хотел показать… — …что ты тут делаешь так поздно, Мулан? — Чжоу специально не дает Тунгу закончить и старается увести разговор в другую сторону. — Время-то давно не детское… — …пап, я… — Мулан смотрит то на отца, то на Тунга, который решает заняться тем, ради чего, они, похоже, и вышли — садится на крыльцо, вытаскивает коробочку с табаком и принимается за самокрутки. — Я… вернее — мы… — Что — мы? — уже строже спрашивает Чжоу. — …мы просто прогуливались с Ланг — она любит подышать воздухом на ночь. Сиань Ланг снова одергивает себя — нельзя все время хотеть кого-то ударить. Или — можно? Особенно, если это — Мулан со своим фирменным: «сперва сделаю — потом, как-нибудь, подумаю». Кажется, можно было бы как раз не акцентировать на ней внимание, но — нет, Мулан видимо, решает, чем получать одной — надо ещё и её выдать с потрохами. — Прогулки ночью не для женщин. А это что такое? — Хуа Чжоу, хоть и сильно датый, сразу замечает ёжика, все ещё лезущего из уютной запазухи Мулан куда-то. — Кого ещё притащили? — …мы нашли его у ворот, — врет та, опуская глаза. — Можно он… поживет у меня, пока не подрастет? А? — Ох, Мулан… — Ланг видит, как Чжоу приобнимает дочь, утыкаясь ей в плечо, но по большей части он делает это потому, что ему нужна опора — без трости он не передвигается практически. — Тебе пора о семье думать, а ты — о ежах. Мы вот тут с генералом разговорились… и пришли к выводу, что я должен бы тебя выпороть за то, что ты сбежала из дома и пошла на войну… — …другой вопрос — дало бы это результат, если б было сделано горааааздо раньше? — подаёт голос Тунг, затягиваясь. — …но, видимо, я неправильный отец, если ни тогда, ни сейчас не могу найти ни единого веского аргумента в пользу таких методов воспитания, — перебивает его Чжоу, а Сиань Ланг думает, что он — как раз правильный. — И что мне с тобой делать? Мулан стоит, не зная, что сказать, и украдкой смотрит на Тунга, выпускающего огромные кольца дыма. — …наверное, сейчас стоит просто отправить спать, — подсказывает генерал, подмигивая, — а дискуссию можно продолжить и утром… к тому же — единственно-правильно мнения, оказывается, не бывает… — …да, пожалуй. Сон нам всем бы не помешал, жаль, что спать также крепко, как до войны, уже никогда не получится… — вздыхает Хуа Чжоу. — Но ночные кошмары — это ещё ничего, а вот реальные… — …с реальными хоть можно бороться, пока меч с тобой, а во сне что — бегать только и можем, — ещё тяжелее вздыхает Тунг. — …иди спать, Мулан, — Чжоу отлепляется от неё и хромает до крыльца, где может сесть. — И не болтайся больше по ночам — я хоть и пороть тебя не собираюсь, но в строгости держать — обязан… — Так я не поняла — можно оставить ёжика? — с истинно-детской наивностью спрашивает Мулан. — Да оставь, но помни: мы в ответе за тех, кого приручили. — Хуа Чжоу при этом чуть поворачивает голову и сталкивается с ней прямым взглядом, и Сиань Ланг понимает, что он сказал это не только про ежа. Это имеет отношение и к ней. Непосредственное отношение. — Приручить легко — корми да держи в тепле, а вот — нести ответственность за то, что случится, если вдруг питомец тебе внезапно надоест — в разы труднее…  — Папа, я знаю — мне же не два по третьему… — …ну, ничего — если и не знаешь, тебе вон подружка может объяснить, правда? — Ланг приходится мысленно сосчитать до десяти, чтобы кивнуть и выдавить улыбку. Она осознает, что утром ещё придется спрашивать Чжоу по поводу феникса. И ей резко не хочется этого делать. Этот мужчина внушает ей чувство какой-то тревоги. И хоть он — единственный, кто смотрит на неё прямо, без подозрительного прищура, без ехидцы и злости, не считая Мулан, — но общаться с ним ей тяжело. Он будто видит что-то, чего не дано увидеть другим. На умывание и приведение себя в более-менее удобоваримый вид тратится ещё какое-то время, но Ланг больше волнует кое-что другое: — Зачем ты сказала про мои ночные прогулки? — Ну, а что было говорить, — Мулан пожимает плечами, — что мы совершенно случайно оказались вместе во дворе ночью? — А если кому-нибудь захочется проследить за мной? — Кому? — А я откуда знаю — мало что ли любопытных кругом? — Моему папе? Да он по утрам еле встает, — насуплено отвечает Мулан, без конца догоняя и усаживая беспокойного ежа обратно на подстилку, которую она наспех «смастерила» из старой деревянной рамки и куска ватника. — И вообще — почему ты так плохо думаешь о людях? — …может, потому, что ничего хорошего я от них не видела? — раздраженно бросает Ланг, почти сходя с ума от звука, который издает их новый сосед, скребя когтями по полу, особенно в ночной тишине. — …что — совсем ни от кого? — уточняюще произносит Мулан, поворачивая голову. Ланг понимает, на кого она намекает. — Такие, как ты, — это исключение. — Да? Не ты ли мне говорила, что исключения лишь подтверждают правила? — Да, говорила… — И что это значит? — Мулан в очередной раз загребает ежа и, почти уколовшись, сердито шикает на него. — Если я — исключение, подтверждающее правило, выходит — в правиле говорится о том, что хороших-то людей больше на свете, чем плохих, нет? — …скорее, я не так выразилась, — говорит Ланг, поразившись тому, как ловко Мулан перевернула фразу в свою пользу. — Надо было использовать слово «редкость», а не «исключение». — Да, конечно — давай, попытайся убедить меня в том, что зло сильнее добра только потому, что его — больше. — Его на самом деле больше. Есть такая… формула: зло всегда, в девяноста девяти процентах случаев, порождает зло, а вот добро не всегда, далеко не всегда, — добро. Ты знаешь об этом? — Ланг ложится на бок спиной к Мулан. — Слышала однажды, но… мне кажется, что всё зависит от человека. От его выбора — добро или зло. — А много ты знаешь тех, кто, выбрав зло, затем раскаялся и перешел в ряды добра? — усмехаясь, спрашивает Ланг. — Ну, может, не так много, но… они же есть… — …превращение «зла» в «добро» — это слишком сложный процесс, который не всегда увенчивается успехом. И которому, увы, не всегда дают время на реализацию. Зато, из так называемого «сока добра» выходят, порой, такие концентрированные отморозки, что только держись… — А ты к кому себя относишь? — вдруг интересуется Мулан. — Я? — Ланг не знает, что ответить, считая, что озвучить который-то из двух вариантов будет слишком поспешным решением. — Или у тебя — по половинке от каждого? — Да, наверное, вот потому мне вдвойне трудно: борьба идет не только снаружи, но и внутри… а там всё несколько серьезнее… — И какая сторона в превосходстве — темная или светлая? — Хм, сложно сказать — я не анализировала, да и не задавали мне ещё такого вопроса… — Ты говорила, что пыталась пойти благородным путем, — вспоминает их разговор после битвы Мулан. Оказывается, она помнит всё, о чем Ланг успела ей сказать — и это удивляет, ведь если бы девчонка была зациклена на своих обидах, то пропустила бы эти почти излияния мимо ушей. — Значит, хорошее в тебе есть. Но, может, ты слишком быстро опустила руки, и решила плыть по течению? — Откуда тебе знать, что во мне есть? — вдруг, будто и невпопад, отвечает, спрашивая Ланг. — Я же ведьма. Ты не допускаешь даже мысли, что всё, что ты видишь — это иллюзия? — Иллюзия? — по растерянному тону можно понять, что Мулан и правда не задумывалась над тем, кого именно ведет в дом. — Ты лично видела, как я демонстрировала свои добрые качества? Нет? Ты была знакома со мной до того, как я стала такой? Снова нет? — Ты хочешь сказать, что… ты притворяешься такой, какой тебя хотят видеть… для своей выгоды? Притворяешься всегда и со всеми? И даже со мной? Не утвердиться в догадке, что они возвращаются к теме дневного разговора, — когда Мулан явно испугалась того, что она, Сиань Ланг, может оказаться вовсе не такой белой и пушистой, какой её нарисовала в своём воображении девушка, — невозможно. — …не знаю, время ли для подобных откровений, но… — Ай! — Мулан вдруг дёргается, задевая её спину не то локтем, не то — чем-то ещё. — Он меня укусил! — …чувствует хищника рядом — вот и пытается сбежать, — обыденно поясняет Ланг, радуясь тому, что ёж не дал ей договорить. — …привязывать что ли? — Мулан ползёт по полу, догоняя беглеца. — …нет, не надо привязывать, это мне стоит по-прежнему спать в сенях, — говорит Ланг. — А вам тут будет красота — ему, по крайней мере, а то покоя не даст — забьется в угол какой-нибудь и будет там топтаться. — …да он привыкнет, — Мулан заворачивает ежа в одеяло. — Может, голодный? — …ты ж его кормила… — …ну да — только он ведь маленький, наверное, снова хочет…? — …да он лопнет, если ещё чего-нибудь съест… — Ланг поражается тому, что она на полном серьезе рассуждает о черт знает каком еже, которого каким-то чудом не обнаружила змея. — Вот пить он, может, и хочет… — …точно! — раздается хлопок, очевидно, по лбу. — Побудь с ним — я принесу… — Мулан! — Ланг не успевает опомниться — ей под бок кладут сверток, откуда торчит лишь маленький и без конца шевелящийся чёрный нос. — Ох, и нашли проблем на свою голову… — Надо же — успокоился, — Мулан, смешно выглядящая с большущей деревянной ложкой и полотенцем на плече, смотрит на неё, искоса наблюдающую за тем, как ёжик, сделав лишь несколько глотков, наконец, перестал вырваться и, фыркая, начал засыпать. — Хорошо, что ты мне подсказала, спасибо, а то — что и делать бы стали… — Обращайся, — кивает Ланг, собираясь улечься. — …ты, вроде, хотела что-то сказать? — Мулан, устроив питомца на его месте, смотрит на свой несильно укушенный, а, скорее, просто поцарапанный палец. — Я тебя перебила, когда он меня тяпнул, но теперь можешь… — Не уверена, что это нужно. — Почему? — Потому, что это был импульс, а меня всегда учили сперва думать, потом — говорить. — Ну, так у тебя было время подумать. Теперь — скажи. — Сказать? И ты мне поверишь? В иных ситуациях по выражению лица Мулан никак нельзя точно определить, что в данный момент творится в её голове. Проведя несколько месяцев в лагере, где она вынуждена была скрывать свой пол, она, похоже, неплохо научилась скрывать и эмоции. Но сейчас Ланг видит, что недоверия в её глазах стало куда больше. — Ты считаешь, что я… умею лишь притворяться? — вопрос, от которого в горле почему-то першит, а в носу — щиплет. — Ты же считаешь меня ребёнком. И сама сказала, что всё, что я вижу — может оказаться иллюзией… Ланг набирает побольше воздуха в легкие, и произносит фразу, которая пугает её саму даже больше, чем может напугать Мулан: — С тобой я впервые не хочу притворяться и лгать.