Волчье сердце

И снова Ланг не может сомкнуть глаз — всё из-за того, что она всё-таки сказала то, чего не следовало бы. Откровения никогда не приносят ничего хорошего — она знала это. Поделиться с кем-то своими нахлынувшими эмоциями — это всё равно, что отдать врагу оружие и подставить спину для удара. И сейчас она может лишь злиться на себя, ведь внутренний голос подсказывал ей не произносить того, что она произнесла, просто замявшись, а лучше всего — выкрутиться, просто поблагодарив Мулан, — что, собственно, она и собиралась сделать, но в результате своих рассуждений о добре и зле, о самой себе, атаковавших её несколько внезапно, завела девочку в тупик, и потом ещё начала удивляться, почему та ей не доверяет. Ранним утром Ланг слышит, как встает Мулан, как возится с ежом, опять куда-то сбежавшим и не желающим выходить, но сама открывать глаза не торопится — ей вдруг становится страшно. Ведь, если даже Мулан не придала особенного значения её словам — за ночь они, скорее всего, были переработаны и осмыслены. Вопрос — как именно осмыслены, и поверила ли она ей, — остается открытым, и занимает почти все мысли. А, спускаясь из мастерской, после того, как Мулан, и судя по голосам — все остальные, уже встали, — она вдруг становится свидетелем напряженного разговора, вернее — скандала. — …и чего ты бесишься-то с утра пораньше? Ланг останавливается на последней ступеньке, прислушиваясь. — …а чего вообще ты лезешь ко мне? — …я лезу?! — далее слышится возмущенный крик Мулан. — Да никто не лезет — сиди и дальше одна в комнате, и дуйся, как мышь на крупу! — …ну и какие проблемы? А ты иди и сиди со своей новой подружкой, которая тебе в матери годится! — теперь — надрывный, явно перерастающий в истерику, голос Сью. — Тоже мне! — …да, как же — тебя не спросила, с кем мне общаться! — …а раньше ты бегала ко мне и советовалась, как сделать лучше, чтоб мама с папой не отругали за очередную выходку! — …это было раньше! — …вот именно, и сейчас все изменилось — не много ли себе позволяешь? Думаешь, если на войну сходила — всё можно?! — …а ты мне кто — отец или мать? Воспитывать она меня будет! — не отступает ни на шаг Мулан. — Вот своих детей родишь — с ними и будешь командиршу строить! А я посмотрю… — …у меня-то хоть дети будут, а у тебя — что? — упрямо и довольно бесстрашно гнет свою линию Сью, теперь тоже выходя из комнаты. — Солдаты? Смотри, Мулан, это сейчас тебе кажется, что всегда так будет — так, как хочется тебе, а ведь в жизни-то разные ситуации бывают… — …ага-ага, и кто тут кому завидует? — с насмешкой задает вопрос Мулан. И это, судя по всему, становится последней каплей для Сью. — …уверена, что я тебе? Ведь, если бы не генерал — друг нашего папы, и не подарочек от императора — было бы чему завидовать, а, сестренка? — ядовито шепчет та, подходя к Мулан, абсолютно растерянной и в данный момент такой чертовски беззащитной — Ланг видит это, сойдя со ступеней и останавливаясь возле косяка. — Позору на всю деревню? Сомневаюсь. — …и что это такое?! — тут подбегает Ли, вытирая руки о фартук. — Мулан, я велела тебе позвать сестру завтракать, а не устраивать скандал на весь дом, при чужих-то людях! Мулан, не сводя со Сью глаз, часто моргает. А Ланг со всей силы сжимает кулаки, стараясь не выпустить когти — иначе ладоням будет больно, да и увидеть могут. — …мам, скажи ей — чего она от меня хочет? — тут же жалуется Сью. — …да, Мулан, — ты чего от неё хочешь? Что вы вообще тут устроили? А Мулан молчит, чтобы не дать волю слезам. — …так, всё — обе выдохнули, и пошли уже завтракать — ведите себя прилично. У нас же гости, — Ли, будто не видя ничего, обнимает Сью за плечи и шепчет ей на ухо что-то успокаивающее, уводя за собой. Едва они скрываются в брякающих шторках, отделяющих кухню от остального пространства, Ланг подходит к Мулан. Та опускает голову, и теперь не только глаза, но и задрожавшие губы выдают её состояние. — …вы чего сцепились-то? — Ланг говорит максимально тихо, посматривая в сторону кухни, где, впрочем, очень шумно, и услышать её вряд ли кто сможет. — Что случилось? — …я не знаю, чего с ней случилось… она со вчерашнего дня себя так ведет… вернее — со вчерашнего утра… — Мулан быстро вытирает покатившуюся по щеке слезу и старается успокоиться. — Да неужели это все из-за того, что… она увидела… — …не исключено, — тяжело вздыхает Ланг, борясь с неожиданно появившимся желанием обнять Мулан. — Ты извини, если я… лезу не в своё дело, но… — Мулан! — теперь, наконец-то, мать вспоминает о второй дочери. И Ланг сталкивается с Хуа Ли взглядом. И если бы в этот момент между ними было что-то из стекла, например, то разлетелось бы на кучу осколков. — Ты там вросла, что ли? Остывает же, иди давай! — …пойдем вместе? — стоит только снова перевести взгляд на Мулан, как красные умоляющие глаза просто не оставляют выбора. В кухне оказывается очень тесно — сержанту и двум другим офицерам и вовсе приходится ютиться возле второго, разделочного стола. Тунг, уже в парадном мундире, и, явно не поспавший толком, весьма помятый Чжоу, сидят рядом и увлеченно о чем-то болтают. Обиженная на весь мир Сью не отлепляется от матери, тычась ей в подол, как маленькая девочка. Мулан садится на самый край скамьи, пуская её в середину, и Ланг хочется возмутиться — если верить приметам, то незамужней девушке никогда нельзя сидеть на углу, ибо судьба повернется к ней одним местом, — но она решает, что сейчас не стоит доводить ситуацию до точки кипения, хоть всё к этому и идет, судя по выражению двух лиц, сидящих с другой стороны. — …что ж, от души благодарим сиих гостеприимных хозяев за приют, — Тунг, доевший первым, решает сказать речь, — побывать в гостях у своего старого друга я не надеялся, но вот — судьба дала хороший шанс. Очень рад возможности познакомиться со столь прекрасной женщиной, которая сумела поставить его на ноги… Хуа Чжоу, смущаясь подобной темы, поднимает глаза и смотрит на жену, как и Тунг, затем переводящий взгляд на Сью, сразу съеживающуюся и прижимающуюся к матери ещё больше. — …и с прелестными дочерьми, одну из которых мне довелось узнать чуть раньше и чуть с другой стороны, — теперь он с теплой улыбкой смотрит на Мулан, не опустившую глаза, а наоборот, будто зацепившуюся за него, чтобы воспрять духом, — и такие замечательные встречи в нашей жизни — большая редкость, на самом-то деле. — …согласен, — говорит Чжоу, кладя руку на плечо другу, — и хотелось, чтоб они случались почаще. — …а мне бы ещё хотелось, чтоб у одного из нас был сын — вот тогда б не только виделись чаще, но и породнились! — широко улыбается Тунг, опять задержавшись взглядом на Мулан. — И ведь месяц назад я уж было губу раскатал… — Как это? — Чжоу удивленно моргает. — Мулан, расскажешь? — Тунг делает глоток чая, не прекращая улыбаться. Что-что, а это он умеет, наверное, также хорошо, как владеть мечом — Ланг находит его улыбку весьма притягательной. — …лучше вы, командир… — вот теперь Мулан смущенно опускает глаза, кусая губы. — …ну, значит, как дело было… — Тунг приосанивается. — Пришел служить ко мне в батальон один паренек, звали его Хуа Дзюнь… Ланг теперь тоже не может сдержать полуулыбки, и ощущает, как Мулан тычет её локтем в бок, а от этого лишь больше хочется рассмеяться. — …ещё перед тем, как ему форму выдали и поставили боевую задачу, он успел меч свой, да не свой, скажем теперь, всем продемонстрировать… — Мулан на этих словах почти под стол сползает, заливаясь краской. — Зацепился, значит, в строю с одним хлопцем… а мне разнимать пришлось. Так вот — по ходу обучения удивлял меня этот Хуа Дзюнь. Ох, удивлял. С каждым новым разом всё сильнее. Ну и как-то раз, перед самой битвой, заходит он ко мне… так, мол, и так, командир, боюсь я, говорит, сражаться-то идти… а я отвечаю, что это — нормальное явление, но, ему-то, с такой силой Ци переживать не стоит… и чтобы поддержать бойца, я и выдал — говорю, есть у меня дочь, вот если выстоим завтра в бою, то сообщи-ка отцу своему, что сына хорошего он воспитал, и приезжай-ка потом ко мне в деревню, пойди к свахе, и скажи: я — Хуа Дзюнь из пятого батальона, хочу жениться на дочери генерала Тунга… — Ничего себе, а ведь Мулан нам про это ни слова не сказала… — Чжоу качает головой. — Когда я спрашивал, как к ней отнёсся командир… замялась, потом плечами пожала — мол, нормально, и ведь имени даже не называла твоего… — …а я вот лишней скромности, признаться, не заметил… напротив — был до последнего уверен, что парень-то не промах, и что мне всё же посчастливилось обрести такого сына… — Тунг несколько огорчённо вздыхает. — Да только… не пережил Хуа Дзюнь той битвы… — …не пережил? — Ли с беспокойством, будто не понимая, что это — образно, и явно прослушав все, о чем говорилось в начале, смотрит на Тунга. — Как это так? — …нас бы похоронили там всех… — отвечает ей сержант, — если бы не ваша дочь. Хуа Дзюнь внезапно оказался девушкой. И вот — теперь мы сидим за одним столом и обсуждаем все это… а тогда — казалось… впору только в петлю лезть, так, генерал? — Да, много мы ребят потеряли… и до этого потеряли не меньше… — Тунг становится серьёзным. — Одних генералов сколько… четверо, и это не считая младших по званию сержантов… — …мы знаем — генерал Ван погиб как герой… — Чжоу достает из-под стола заканчивающуюся бутылку с настойкой. И разливает всем по глотку. — Его племянник скоро женится на нашей дочери… — …да уж — не бывает боли без радости, — Тунг встает, и все следуют его примеру, чтобы помянуть погибших. И только ей алкоголь в глотку не идет, сильно обжигая и скручивая там всё, словно она снова оказалась в кольцах змеи — Ланг в деталях помнит, как они с Бори Ханом из безопасного укрытия наблюдали за тем, что происходит на поле боя, — как горят заживо люди, и уже становится неважно, кто и что там начал, кто лучше или хуже. Когда с завтраком покончено, гости собираются в дорогу, и выясняется, что им дали всего-то несколько дней на то, чтобы побывать дома, пообщаться с родными, а затем — новый поход, на сей раз за пределы Китая, но уже с дипломатической миссией. На заднем дворе, где обосновались кони, не поместившиеся в маленькую конюшню, Ланг замечает, как Юн Тунг подходит к Мулан. Они, уединившись от посторонних глаз, довольно долго о чем-то беседуют. И она, — не пожелав оставаться в доме с матерью Мулан и её капризной сестричкой, которая буквально дыры в ней прожигала взглядом, едва проскользнула мимо так раздражающе фыркающих и переминающихся с ноги на ногу лошадей, — вдруг услышала, что речь идет не о ком-то там, а о ней. — …ты абсолютно уверена, что ей можно доверять? — Тунг складывает руки в замок без конца меняя их положение, и опираясь на деревянный столик, стоящий в тени большого дерева, где обычно пьет вечерний чай Чжоу. — Мулан, только пойми меня правильно, ты же привела в свой дом не просто знакомого, ты привела ведьму. — …я понимаю, — кивает Мулан, сидя напротив и также нервно теребя в руке отцовскую трость. Сам Хуа Чжоу, напевая что-то жизнерадостное, возится со своими инструментами неподалеку. — Но мне хочется дать ей шанс… Сиань Ланг, тихо подкравшись, прислоняется спиной к дереву с другой стороны, так, чтобы не выдать себя. Хоть она понимает, что легче ей от этого не станет — и так про себя всё знает, — но уйти отсюда она уже не может, ведь необходимо определить, что по поводу неё думает Мулан на самом деле — второй раз врать в глаза командиру она точно не решится. — …давать шансы таким, как она, опасно, потому что ты совершенно не знаешь, сколько их ещё было — таких сердобольных, до тебя. — Тунг понижает голос. — Ведьмы питаются этим — чужими эмоциями и чужой жалостью. Я знаю случаи, когда бедных-несчастных, попросившихся переночевать да кусок хлеба, их, пригревали в домах хорошие люди, а наутро в тех деревнях умирали дети и старики… — …нет, это не про Ланг, — говорит тут Мулан с явно просачивающимся в интонацию недоверием. — Она не такая. Она терпеть не может жалости к себе — уж я-то знаю. И она не изображает из себя жертву — она, кажется, на самом деле ею является, хоть и не признается… — …вот как? — удивляется Тунг. — Откуда знаешь? — …ну… мы пообщались слегка… — …ты знаешь, что она может вселяться в тела мужчин? — он решает, очевидно, напугать Мулан. — И никто не знает, в кого ей взбредёт в голову влезть в следующий раз. А если — в самого императора? — …не волнуйтесь — его величеству это не грозит, — уверенно и даже в какой-то мере — нагло отвечает Мулан, и Ланг усмехается — недаром, они об этом поговорить успели. — Она далеко не всесильна. Иначе бы никто не справился с ней. Даже я… — …знаешь, вот поэтому мне и тревожно за тебя, — признается тогда Тунг. — У неё-то жизнь почти за плечами, сколько ей, кстати? Под полтинник? Мулан ничего на это не отвечает, а он продолжает: — …я не знаю, конечно, сколько там живут эти ведьмы, но… имею в виду, что обычно они не доживают до столь позднего возраста, в силу того, что… зло, с которым они постоянно имеют дело, разрушает их внутри и снаружи… и ещё — я боюсь, что она может сбить тебя с пути, — Ланг убеждается в том, что Юн Тунг знает о ведьмах немало, и остается только догадываться, кто именно мог дать ему столь исчерпывающую информацию. — Скажу тебе по секрету, Мулан… Сиань Ланг задерживает дыхание, когда носа касается отвратительный запах. Лошади начинают ржать и поднимают ненужный сейчас шум, вдруг начав реагировать на неё. Хоть до этого стояли смирно. — …когда моя жена забеременела, то пару раз была угроза выкидыша… и я по совету одной старой целительницы… обратился к ведьме… — …вы и к ведьме? — Мулан явно обескуражена. — …я так боялся, что ребёнка мы не сохраним, и потому… готов был на всё что угодно… — голос Тунга становится сдавленным. — Мы очень ждали мальчика. А та сказала, что будет девочка… — …и что… дальше? — Ланг узнает в этой ситуации свою — её отец, тоже едва узнав о том, что родилась дочь, смотался в неизвестном направлении. — Чем плоха, по-вашему, девочка? — …да ничем, конечно, Мулан… только теперь я всё это понимаю… а тогда — дураком же был, ведьма прочла мои мысли и… в общем — вышло крайне нехорошо: я выплеснул на неё свой гнев, а она тогда ответила, что… накажет меня за то, что я не ценю то, что имею… — Тунг замолкает на некоторое время. — Моя жена умерла на моих руках, и дочь едва удалось спасти… а ведьма сказала, что отныне я буду нести свой крест — не родят мне сына, пока я не встречу ту девушку или женщину, которой смогу доверить спину… И которую признаю равной себе… Такой истории Сиань Ланг точно не ожидала. Она снова дышит — отрывисто и часто, — в груди становится больно, а перед глазами темнеет. — …я тогда ж не поверил ни черта… — усмехается Тунг. — А оказалось всё правдой… у меня за эти семнадцать лет было ещё две женщины, обе долго не могли забеременеть, а потом… внезапно кончали с собой… этого никто не знает, так что… надеюсь, что… — …да, конечно, — тут же говорит Мулан. — Я понимаю. Простите, если я… — …а ты ведь дала мне надежду… — теперь голос Тунга становится не по-мужски дрожащим, — я и меч-то потому на тебя не поднял, хоть и знал — донесут, что отпустил, и все — казнят без суда и следствия… а мне ж ещё хочется дочь отдать замуж и внуков понянчить… — …то есть… вы… подумали, что я — та, о которой вам говорила ведьма? — …ну, Мулан, тут только тупой бы не подумал, — вздыхает он. — …что ж, хорошо, если… всё так, — произносит с некоторыми запинками Мулан, — только… к чему вы всё это мне поведали? — …чтобы ты не расслаблялась… — …а-а-а, — многозначительно тянет Мулан. — Только… какое отношение к этому имеет Ланг? — …секунду — ты зовешь ведьму по имени? — …а как я должна её называть? — …да никак — от них вообще лучше держаться подальше. — Тунг поднимается с чурбака. — Мулан, я серьезно — помни, что ведьма может ударить тогда, когда ты совсем не будешь ожидать удара… — …спасибо, но… я всё же попробую думать, что наш мир не настолько пропащий… — …надеюсь, у тебя голова на плечах есть. Одним словом… если вдруг у тебя что-нибудь произойдет, не дай Боже, конечно… ты мне только свистни — пригоню хоть батальон, хоть два, хоть весь Китай призову — в беде не брошу… — …спасибо, командир, — говорит Мулан, тоже вставая. — …и да — подумай над тем, чтобы поступать в императорское военное училище — такие бойцы всегда нужны. Не переживай, что там письменный экзамен и родословная проверяется аж до десятого колена — я договорюсь везде… Пока все провожают Тунга, Сиань Ланг так и стоит возле дерева, не в силах отойти — она снова чувствует себя опустошенной, слабой и вообще — не собой. За все годы она видела в живую только одну ведьму — ту, что передала ей свой дар. Дар или проклятие? Ланг не задумывалась над этим. Тогда она даже не догадывалась о том, кто перед ней — старая и мудрая старушонка, повидавшая много всего и умеющая отличать правду от лжи, или — двуличная мразь, пользующаяся жалостью и благородством других. Да и не было на это времени, ведь нужно было немедленно решать — стать подобной или умереть. Умереть раз и навсегда. — Вы, вижу, не особенно любите компании? — Ланг распахивает зажмуренные глаза — перед ней стоит Хуа Чжоу. — И предпочитаете созерцать, а не творить? — В зависимости от ситуации, скорее… — Присядем? — он кивает на чурбаки, где ещё недавно сидели Мулан и Тунг. Ланг хочется отказаться, но она понимает, что ни одного действительно стоящего повода избежать беседы найти не получится, и лучше уж ненадолго уважить старика и посидеть с ним, чем проводить время в обществе его вечно-пилящей-всех-без-видимых-причин женушки. — …вы, может, курите? — спрашивает вдруг Чжоу, смотря на неё с таким явным намеком, что Ланг едва не закашливается. — …нет, простите, — она вынуждена отказать ему, не потому что не курит, ведь иногда — ещё как курит, — а потому что табака у неё с собой нет. — А вам, разве, можно? — …окружающих послушать — дак мне и жить-то, вроде, как нельзя, — смеется Чжоу, все же при неосторожных движениях морщась от боли в ноге. — Говорят — хватит, отжил свое, дяденька… экая нынче бестактная молодежь пошла… — Меняется время — меняется мир. Так всегда было и будет. — Это правда, но хотелось бы, чтоб кое-что оставалось неизменным… — Плох тот искатель лучшего, который не хочет хорошего постоянного, да? — приподнимает уголки губ Ланг. — Это «кое-что» останется, оно же вечное, только… видоизменится. Как хамелеон, который подстраивается под окружающую его среду… — Извините, что спрашиваю, но… как вышло так, что вы остались без дома и без опоры в виде семьи? — Чжоу внимательным взглядом изучает ее лицо, и Ланг думает о том, что, если вдруг их кто-нибудь увидит — его жену удар хватит. — Уж не война ли? — Нет, — почему-то она вдруг решает, что было бы лучше соврать. — Безразличие. И страх. — Надо же. Это, пожалуй, ещё печальнее, чем война. — Войны проходят, заканчиваются победой одних или других, а безразличие и страх со стороны окружающих — мои вечные спутники. — Вот как? — теперь его седые брови приподнимаются, и лицо вытягивается в искреннем недоумении. — Что же вы такого сделали? — Да ничего особенного, — прямо смотрит на него Ланг, — просто сделала выводы и затем — окончательный выбор. — Выбор, который, надо думать, не принимается окружающими? — проницательности и при этом — определённой тактичности Хуа Чжоу можно только позавидовать. — Да, к сожалению, пока не принимается, но… как я и говорила — времена меняются, а, значит есть шанс, что законы тоже изменятся когда-нибудь… — …вы сказали «законы»? — Чжоу снова удивляется. — Не люди? — Люди, увы, не меняются. Очень редко. И то — если очень сильно захотят, — Ланг первой опускает глаза, не выдерживая слишком напористого взгляда мужчины. — Или — если их крайне прижмут обстоятельства, и другого выхода, кроме как измениться, не будет… — …и я не ошибусь, если предположу, что именно это произошло с вами? — вкрадчиво интересуется Хуа Чжоу, и Сиань Ланг резко вскидывает голову — каким, спрашивается, образом он все понял. — Вас тоже вынудили поменяться обстоятельства? — …да, отчасти — обстоятельства, но… — кто бы мог подумать, что разговаривать с отцом Мулан будет так трудно. И опасно. Хотя — казалось бы, — он задает пока меньше всех вопросов, но задает их так метко, будто кинжалы бросает. И будто не успокоится, пока не разнесет её, как мишень, в щепки. — По большей части… это произошло благодаря вашей дочери… — А я и чувствую, что у вас с ней есть что-то общее, — говорит Чжоу, выкачивая из ее груди весь воздух, и Ланг оказывается буквально прибита к месту его взглядом, — пока не могу понять, что именно, но… Ланг задерживает дыхание. Всё же зря она решила, что сможет держать себя в руках и просто побеседовать, дабы скоротать время — с такой интуицией, как у отца Мулан, ее саму удар хватит. Или — придется убить Хуа Чжоу, чтобы он не разболтал на всю деревню что она — ведьма. — …папа? — Мулан снова появляется в самый подходящий момент — Ланг выдыхает, стараясь не выдать себя внезапно, наверняка, побледневшим лицом и бегающими туда-сюда глазами. — Ты занят? — …да нет… вот, продолжаем ту, начатую в день знакомства, беседу… — Чжоу кивает дочери, и на мгновение опускает голову, а Мулан в это время испуганно смотрит на неё. — Ни которая из вас же до сих пор не рассказала, как вы вообще познакомились… Мулан подходит ближе и останавливается за спиной отца, не прекращая сверлить её обеспокоенным взглядом. И Ланг приходится чуть мотнуть головой, и затем показать глазами что-то, примерно, обозначающее: «Не желаешь рассказать эту увлекательную историю?» — …ой, знаешь, пап, это… неинтересно — познакомились и познакомились, как все, — говорит Мулан, всё же верно поняв её немой намек, — может, лучше о чем-нибудь другом поговорим? — …как всеее? — тянет Чжоу. — Не понимаю… — Папа, это не… — Ты ж не на празднике была, Мулан… ты на войну ходила. А на войне женщин нет, а если и есть, то… Ланг прикрывает глаза, мысленно выругавшись как сапожник. — …нууу, так мы и не поле боя познакомились… — и теперь становится ясно, в кого у Мулан такая интуиция и не только — в отца. — Как бы сказать… И опять Сиань Ланг видит молящий о помощи взгляд. — …ваша дочь хотела сказать, что наше с ней знакомство не связано с военными перипетиями — оно произошло чуть позже, и, следовательно, может считаться… — тут она почти произносит слово «случайным», но понимает, что возникнет ещё больше вопросов, ведь в случайности Чжоу явно не верит, если уже чувствует, что у них с Мулан немало общего, — неким совпадением — был момент, когда нам обеим нужно было дружеское плечо поддержки… На удивление, её версия более чем устраивает Хуа Чжоу — его лицо сразу приобретает мягкость и умиротворённость. — …вот бы мне научиться так же выражаться, — с долей восхищения отзывается Мулан, — чтоб все, кто слушает, забывали, что хотели сказать… да, а зачем я-то сюда пришла? — …наверное, хотела что-нибудь спросить, — Ланг опять подает сигнал глазами, и Мулан сразу несколько раз кивает, вспоминая про феникса. — …папа, я тут… хотела спросить у тебя… — Чжоу задирает голову. — Ты не знаешь, куда мог… — …так, уселись они, удобно, я погляжу, а мне помогать, значит, не надо уже?! — и снова всё портит Ли — эта женщина вообще, по мнению Ланг, никогда не бывает «достаточно занята», чтобы не помешать другим. — Мулан! — …мама, ну, мы же только… — …ничего не знаю! У тебя что — дел нет? Так я быстро организую. И отца с толку не сбивай — ему пора принимать лекарство… — …ну, разошлась… оставь девушек в покое — пусть поболтают посидят, им можно, — Чжоу оказывается на редкость великодушным и, галантно усадив дочь на своё место, хромая, уходит успокаивать жену. — Пап! — Да сиди уже! — машет Чжоу рукой, оборачиваясь. — …ну вот — опять не успели спросить… — Мулан с расстроенным выражением на лице смотрит ему вслед. — Мама, конечно, со своими делами… очень вовремя… слов нет… остаётся надеяться, что она так нервничает только перед приездом гостей… а то — с ней ж невозможно будет жить… — А раньше она такой не была? — с удивлением спрашивает Ланг. — Ты уверена? — Уверена, — с грустной улыбкой сообщает Мулан. — Это она… из-за предстоящей свадьбы так волнуется. Ну и, может, твоё присутствие немного сказалось — папа рассказывал, что однажды, когда она была маленькой… её напугала какая-то бабка… может, не ведьма, конечно, но… с тех пор мама очень напряженно относится к незнакомым и вообще — чужим женщинам… — …наверное, не стоит тогда… нагнетать? — Ланг смотрит на свои руки, лежащие теперь на столешнице. Этот день заставил её несколько раз быть в шаге от того, чтобы сорваться и выпустить когти. — Я могу не показываться ей на глаза — сидеть в мастерской, ты, как бы, будешь мне еду носить туда, а по ночам я буду улетать и… — Скажи, а ты… сможешь иногда брать меня с собой? — просьба Мулан несколько неожиданна. — И ещё… ты же не собираешься улететь насовсем, нет? — …с чего вдруг мне «улетать насовсем»? — переспрашивает Ланг, выгибая брови. — Мулан? — …ну, ты пробыла тут пару дней — посмотрела, что и как — тебе, наверное, совсем не понравилось, да ещё и всё это со свадьбой свалилось… и Сью ходит раздраконенная… и мама туда же… — начинает тараторить Мулан, всё больше нервничая и всё ниже опуская голову. — Вот я и подумала, что ты… захочешь… — …знаешь, не нравиться нам в этой жизни может практически всё, но… без этого и жизни-то не будет. И вообще — здесь меня приняли лучше, чем где бы то ни было до этого. Так что, не знаю, уж, к счастью или — к сожалению, — покидать вас пока я не собираюсь. — Ланг заставляет себя улыбнуться, чтобы успокоить Мулан. — Если сами не выгоните… Быть уверенной в том, что здесь нет никого, — совсем никого, — не приходится, и потому Ланг, сжимая зубы, но передумывает класть свою руку на руку Мулан, смотрящую на неё, не моргая и не отводя глаз. Весьма и весьма смущая. Только вот смущение, во всех его проявлениях, Сиань Ланг давно привыкла скрывать за почти ехидной усмешкой и вздернутым в превосходительном жесте подбородком. — …ты чего? — …я — чего? — не понимает Мулан. — …рассматриваешь меня, как будто не видела… — произносит Ланг, наконец немного успокоившись и перестав превращаться в натянутую струну, готовую лопнуть, едва заслышав любой шорох. — И в такие моменты я не могу понять — то ли я слишком красива, то ли — тебе просто не с чем сравнивать… Мулан задумывается на секунду, и её глаза, наконец-то, смотрят не на неё, а чуть вбок. — …и это мне не достает скромности? — они снова встречаются взглядом, и Мулан улыбается. — А кто-то тут считает себя идеалом красоты… — …о, ну, так — сам себя не будешь считать идеалом — кто и будет, — Ланг выдерживает серьёзную мину, но к концу фразы тоже растягивает губы в улыбке, возможно, даже чуть шире, чем планировала — слегка обнажая белоснежные зубы. Широко и искренне улыбаться она отучилась также давно, как и общаться с людьми вот так — один на один, без оружия в руках, без шантажей, и без бесконечных принятий каких-то важных «для кого-то» решений, от которых зависит вся её дальнейшая жизнь. — Между прочим, в гареме я была одной из самых красивых наложниц — сразу несколько мужчин, неплохо разбирающихся в женской внешности, не могут ошибаться, верно? — …стой — ты была в гареме? — теперь Мулан снова впивается в её лицо взглядом, но уже не тем, который смущает. А тем, который заставляет себя пожалеть. — То есть — в гареме, в смысле… там, где много жен, и мужчина по очереди их… — …ох, и как у меня вырвалось-то? — качает головой Ланг. — Ладно — эту историю я расскажу, быть может, сегодня перед сном… если твой питомец не решит, конечно, ради разнообразия, дать нам поспать… — Ланг… — привыкнуть к своему имени, звучащему за последние сутки из уст Мулан едва ли не чаще, чем за всю её прошлую жизнь, оказывается весьма просто. И остаётся только не обмануться на этом, наверное, слишком первичном ощущении. Ощущении значимости хоть для кого-то. — Ты ночью… всерьёз сказала? Сиань Ланг снова напрягается почти до предела, едва удерживаясь от того, чтобы вонзить когти в стол. Значит, всё-таки Мулан услышала. И переварила. И сейчас — момент истины. — …что я сказала? — необходимое уточнение, чтобы не облажаться. — …что со мной тебе не хочется притворяться, — девчонка оказывается намного смелее — ладонь дотрагивается до её руки уверенно и именно, черт побери, так, как этого «не должно быть». Ланг отчетливо чувствует, как пальцы Мулан касаются костяшек, и сразу четыре, они, движутся по направлению к запястью — аккуратно и едва надавливая, — а большой палец неожиданно находит слишком чувствительное место на боковой стороне её большого пальца. — Или я снова что-то не так услышала и поняла… Ланг завороженно смотрит на скользящие всё дальше пальцы, и не может подобрать ни единого слова в ответ. Хотя, где-то там, далеко в глубине сознания, понимает, что нужно сейчас что-то да сказать. Отреагировать хоть каким-нибудь кивком, и убрать бы руку, но вдруг в её голове проскакивает мысль, которая будто невидимыми веревками обвивает все её тело, не давая возможности двигаться — мысль о том, что прикосновения могут донести куда больше. И едва её свободная рука, в точности копируя движения, ложится на тыльную сторону ладони Мулан, слышится шорох, а затем — быстрые шаги в их сторону. — Мулан! — Ланг не понимает, как именно всё происходит — впрочем, выпускание когтей для неё никогда не было чем-то сложным, тем, что нужно анализировать и к чему нужно готовиться — организм сам знает свое дело. — Привет! Сиань Ланг зажмуривается и прикусывает нижнюю губу, едва ли не до крови, думая, что всё — плакала её скрытность, — но тут она чувствует, что ладони Мулан лежат сверху на её руках, и крепко прижимают те к столешнице, пряча от постороннего взгляда «интересную деталь». — …Кьюба! — поворачивает голову в сторону звука Мулан, а Ланг, всё же открыв глаза, замечает, что сбоку к ним приближается невысокий, коренастый паренек с букетом полевых цветов и со счастливенной улыбкой. — Что ты… здесь делаешь?! — …так я на каникулы приехал… — он проходит ещё немного и останавливается, увидев её, и явно смущаясь. — Здравствуйте… Сиань Ланг кое-как умудряется слегка кивнуть, ощущая, что её шея стала просто каменной, а спина — и вовсе грозится треснуть пополам. Её руки, до сих пор не пришедшие в норму, всё ещё находятся «под прикрытием», но столь близкое расстояние между ними и этим парнем, только добавляет дискомфорта. — …Кьюба, — снова повторяет его имя Мулан, теперь уже пытаясь изобразить радостную улыбку. — Как ты узнал, что я… здесь? — …тётя Ли сказала, — и тут у Ланг сразу же закрывается подозрение, что этот мальчик — на вид которому не больше четырнадцати, — какой-то родственник семьи Хуа. — Мулан, я… — …так, Кьюба, знакомься, — не самый удачный ход, чтобы отвлечь внимание — и она до последнего надеется, что этого не случится. — Это Сиань Ланг, моя подруга. Но… всё случается. Как нельзя хуже. Правда, уверенность, — или просто пафос, как кажется Ланг, — в словах Мулан, видимо, сразу дает гостю понять, что всё серьезно, и он, выпрямляясь, и сделав как можно более взрослое лицо, снова смотрит на неё, теперь уже не как на чужого человека, а чуть мягче — с непосредственным, только детям свойственным, любопытством. — …это сын нашей соседки — Кьюба, — продолжает Мулан, — он — крестник моей маме… учится заграницей в художественном лицее… Судя по тому, что мальчишка выглядит совсем не как китаец, а, скорее, похож на европейца лишь с узким разрезом глаз, и одет совершенно в другую одежду, Ланг понимает, что он имеет в семье родителей разных национальностей. — …это вот… тебе, — теперь он, всё ещё смущаясь, протягивает цветы Мулан. — …эм, слушай… — она косится на неё, и Ланг понимает, что, если немедленно не возьмёт себя в руки, и не уберет когти, придется отвечать на неудобные вопросы. Ещё более неудобные чем от Хуа Чжоу. — Подари их лучше… Сью! — … подарил уже, — улыбается Кьюба и тут же хмурится. — Только она… меня к черту послала… — …тогда, знаешь… — Мулан не желает отпускать её руки, хоть Ланг и кивает ей, давая понять, что всё в порядке, — сходи и порадуй маму — тетя Шушу будет рада, если её сын… — Мулан, ну за кого ты меня держишь? — он будто даже обижается. — У меня было четыре букета: для мамы, для Сью, для тёти Ли, конечно, и вот — для тебя… Ланг, чуть усмехаясь, подается назад, медленно высвобождая руки из-под ладоней Мулан и убирая их со столешницы, а после — замечает испуганный взгляд напротив. — …ну, от таких благородно-искренних жестов отказываться не принято, Мулан, — она показывает глазами на паренька, попутно пытаясь показать, что нервничать больше нет нужды. — Возьми. Поднявшись и сказав, что она вынуждена уйти, Ланг думает о том, что этот парень выглядит весьма милым, по крайне мере — пока. Есть в его жестах и выражениях что-то, что дает надежду на то, что он, — даже побеспокоившийся о том, чтобы подарить каждой женщине по букету, а не один на всех, — адекватный и растет порядочным. Правда, его взгляд, обращенный на Мулан, именно тогда, когда она взялась за туго связанные в пучок цветы, показался ей чуть больше заинтересованным и восхищенным, чем за пару мгновений до того. Утренние переживания немного отпускают её, и, вроде, жизнь в доме становится ещё чуть более приемлемой, однако есть и те, кому это, похоже, совсем не нравится. Ланг сбивается со счета — который раз за день её загоняют практически в угол, а она едва не раскрывает себя. Просто пройти наверх, не привлекая к себе внимания — вот, чего она хотела. А получилось — и Ланг уже не знает, должна ли хвастаться тем, что может почти всё предсказать наперед, — как всегда. — …думаешь, что сможешь забрать у меня сестру? — вопрос, который заставляет остановиться. Сью стоит, опираясь на косяк, и сверлит её гневным взглядом. — …не поняла, — Ланг ещё пытается сохранить дистанцию и не вестись на откровенную провокацию, — ты про что? — Про то самое. Кто ты вообще такая? — только, похоже, никому этого не надо. — И зачем ты появилась в нашем доме, зачем крутишься рядом с Мулан? — Никто не крутится… — …а то я слепая! — грубо рыкает на неё Сью. — …ты уверена, что хочешь узнать, кто я такая? — Ланг понимает, что дать слабину сейчас, или сделать вид, что ничего не происходит и уступить — это всё равно, что дать козырь в руки этой девчонке, явно думающей лишь о себе, а никак не о Мулан. — Не страшно? — … с чего бы мне тебя бояться? — С того. Дорогая моя. Что. Ты. Уже. Боишься, — выделяя каждое слово и подходя довольно близко, говорит Ланг, а Сью тут же отступает назад. — Ты, конечно, можешь ещё раз попробовать довести до слез Мулан, слабые места которой ты, увы, знаешь, но лучше не пытайся задеть меня — ответ прилетит незамедлительно, и кому-то будет весьма больно… — Угрожаешь? — в глазах Сью вдруг мелькает истинный ужас. — А если я матери расскажу, что вы… — Ну, что мы — договаривай, — Ланг чувствует, что ещё пара дерзких слов, и кое-кто напросится, — давай, если ты такая смелая внезапно стала… — …убирайся из нашего дома, — губы у девчонки дрожат, она уже прижимается спиной к дверям в комнату, а Ланг, с каким-то странным чувством удовлетворения, видимо, за то, что утром на слезы Мулан никто, кроме неё, не обратил должного внимания, осознает, что теперь Сью ощутит это на себе — теперь ей всю ночь реветь в подушку от страха и обиды. — Слышишь?! — …жаль тебя расстраивать, но… — Ланг качает головой, изображая сожаление, — я никуда не собираюсь… — …а вот это не тебе решать, знаешь ли… — …э, нет — не ты меня сюда привела — не тебе меня и гнать. И это моё последнее слово, — проговаривает Ланг, уже едва сдерживаясь. — …да?! — Сью, видимо, тоже решает, что уверенная наглость в голосе и наскок вперед смогут утвердить её доминирующую позицию. — Уверена? Ты особо-то не рассчитывай на Мулан — она ничего не решает, и как только приедет мой жених… — …совет да любовь. Слышишь? Только сделай одолжение — не приближайся ко мне, — неожиданно меняет ход разговора Ланг и намеревается уйти. — Это ты ко мне не приближайся! — снова повышает голос Сью. — И к Мулан тоже! Сиань Ланг стискивает зубы и уговаривает себя потерпеть ещё буквально чуть-чуть — всего десяток ступенек до верху. Кажется, закупориться в мастерской и не выходить оттуда — единственный возможный вариант. Однако уйти так просто не получается. — Сью? — Ланг чуть было не прикусывает себе язык — за её спиной возникает Хуа Ли. — Ты чего не спишь ещё? — …мам… я… — та быстро смотрит на то на неё, то на мать, и не знает, на ком лучше задержаться, — уже ложусь… — Мне показалось или… ты говорила о Мулан? Где она? — …без понятия, — буркает Сью, — вон… спроси лучше у её подружки… — Мулан ведь с тобой была? — теперь Ланг чувствует, что обращаются к ней. И медленно поворачивается, стараясь сделать вид, что ничего особенного не происходит. — Она что — ещё не дома? — …она, кажется, с мальчишкой… во дворе… — …с Кьюбой? — Ли хмурится. — Ну, негодник — я ему задам! Приперся из своей академии треклятой… сейчас быстро и ей мозги запудрит… Чем именно будет «запудривать мозги» парнишка Мулан, Ланг так и не смогла до конца понять: только тем, что вопреки повсеместному мнению, что художник — не «мужская» профессия, — пошел туда, куда хотел, или — по какой-то другой причине. А вот осадок от «нападения» Сью, которая смогла выиграть этот «бой» только благодаря присутствию матери, остается неслабый — внутри всё буквально переворачивается с ног на голову, — появляется почти не контролируемое желание продемонстрировать силу. Просыпается зверь, требующий крови. Ланг сжимает трясущиеся руки в кулаки. Если и есть что-то, что труднее всего ей вынести — это, несомненно, невозможность быть самой собой. И невозможность летать. Тогда, когда захочется. И где захочется. И превращаться из птицы в человека и наоборот, тогда, когда этого требует организм, а не тогда, когда «можно» — раз в сутки, ночью, и то, — с оглядкой. — …ох, нас даже в лагере в такую рань спать не загоняли… — Мулан прикрывает дверь и, видя её, меряющую огромными шагами помещение, замирает с обеспокоенным взглядом. — У тебя… всё нормально? — …да, — Ланг тоже останавливается, но уже через пару секунд снова мечется от стены до стены и хватается за голову руками, — нет — я, кажется, поспешила с решением… что смогу это выдержать… — …что именно? — Мулан оставляет букет на столе и делает несколько шагов к ней. — …я чувствую себя… запертой будто в клетке, — поясняет Ланг, — мне будет мало один раз слетать на часок поохотиться… это словно пытка… а прошел всего один день! — …эй, погоди… ты из-за Кьюбы так… расклеилась? — Мулан встает перед ней. Не позволяя больше наматывать круги. — Он ничего не заметил — ты же видела… да и вообще — я тут хотела тебе сказать, что ты… молодец… так отлично держишься, а ты… — …да — я не держусь! — Ланг поздно спохватывается — кажется, зреющая всё это время истерика, все-таки вырвется наружу, а Мулан будет свидетелем этого позора. — Ни черта не держусь — я как будто уже с ума сойти успела! — …стой-стой-стой… — Мулан пугается ещё больше. — Не надо сходить с ума — ты мне нужна адекватной… Голова, в которой слишком много мыслей, сперва отказывается воспринимать эту фразу. Ланг снова собирается дернуться вперед, однако, вдруг её решительно перехватывают за предплечья и удерживают на одном месте, и тогда через несколько вдохов-выдохов ясность отображения окружающей обстановки возвращается. Но Сиань Ланг вырывается и отворачивается, чтобы только не столкнуться взглядом с Мулан — становится страшно и стыдно. — …я могу как-нибудь помочь? — вопрос, которого она вся будто в оголенный нерв превращается, а перед крепко зажмуренными глазами приносится куча ярких всполохов. — Скажи. — Вряд ли… — чувствуя, что во рту всё будто в кровь разбито, — горький и вяжущий привкус от слишком большого выброса гормона стресса, — Ланг становится как никогда трудно говорить. — Ты хочешь прямо сейчас… лететь на охоту? — Мулан встает сбоку и смотрит на неё, всё ещё паникующую, пусть и не так выраженно. — Я понимаю, но… могут увидеть… — …с заднего двора тоже? — Ланг щурится от света. — Или — может, в сенях на крышу можно выбраться? — Лучше со двора… Только туда надо ещё проскользнуть незаметно… папа там бывает задерживается, но ничего — я с ним… — Нет, Мулан, на этот раз тебе прогулка не светит, — отрезает Ланг. — Сиди здесь. Я сама. — Как это — сиди здесь?! — это не возмущение, а едва ли не жалобная просьба. — Я думала, что… — …вот так — сиди. И не надо думать. Тебе не нужно каждый раз подвергать себя риску. — Ланг наконец может снова смотреть ей в глаза. — Оно того не стоит. И доверительные отношения с родителями тоже того не стоят… слышишь? — …но я волнуюсь… — Мулан вдруг замолкает и отводит глаза. Сопоставив прежние слова, которые прочно отложились в голове, — хоть она и не успела проанализировать их полностью, — и эту, выданную на чистых эмоциях, реплику, Сиань Ланг приходит к выводу, что дистанцию с названием «между» они сокращают, возможно, даже не задумываясь, всё больше. — …чтобы ты ни на кого не бросилась, — кое-как выговаривая слова, заканчивает Мулан, а у Ланг, — лишь теперь понявшей, что девчонка побоится, и ни за что не скажет «волнуюсь за тебя», — язык так и чешется озвучить, что Сью можно было бы смело заносить в этот только что созданный «список» потенциальных жертв. — Спокойной ночи. И ещё — если вдруг я всерьез захочу броситься, то ты мне помехой не станешь, — всё же нужно немного показать зубки, а то Мулан ещё решит, что она стала белой и пушистой и, не приведи великий Тянь, начнет из неё веревки вить. — Просто запомни это.