Волчье сердце

Бывают ночи, которые пролетают за один миг, а бывают — которые вообще, кажется, никогда не закончатся. Ланг надеется, что Мулан, уставшая за день и испытавшая немало эмоций, уснет, и её, скорее всего, несвоевременный рассказ ещё чуть подождет, но нет — та и не думает спать, лежа на спине, иногда приподнимаясь на локтях и заглядывая ей через плечо, чтобы удостовериться, что и она не отошла в царство Морфея. — …ты всё время спишь на боку, — первой заговаривает Мулан. — Или — на животе… но никогда на спине. Почему? — …а где ты видела собаку, которая спит на спине? — …Ланг, ведь ты же не собака, ты — человек. — …вообще-то, спать на спине опасно — могут зарезать или подушкой задушить, — отвечает Ланг, — спать нужно в такой позе, чтобы ничто не помешало в случае малейшей опасности сгруппироваться и вскочить. А лежа на спине ты куда как уязвим. К тому же, у меня со спиной проблемы… — …проблемы? — Мулан будто цепляется за фразу, чтобы потом задать ещё какой-нибудь очередной вопрос. — Что-то серьёзное? — …нет, это просто старые шрамы — поверх новые. — Ланг старается себя убедить в том, что сказанное Мулан во время прогулки, ни коим образом обязательств выкладывать всё о своем прошлом на неё не накладывает. — Иногда бывает… больно. Так что — я на спине стараюсь не лежать даже. — …у папы тоже порой шрамы болят — я у него спрошу мазь, если… — …нет — не надо, — Ланг садится и тут же морщится — она оперлась о жесткую ткань простыни больной ладонью. Кто бы мог подумать, что тот порез, который оставила ей Мулан во время их первой встречи, окажется таким незаживающим, — и я тебя хочу попросить больше со своим отцом насчет меня не разговаривать вообще… он что-то чувствует. Не знаю, как, но… ты сама была свидетелем — он меня едва ли не как открытую книгу читает… и это… довольно странно — обычно я без проблем блокирую любые попытки залезть к себе в голову, а тут — не выходит… — …может, это… потому что у папы очень сильная Ци? — рассуждающе-задумчиво начинает Мулан. — Мама даже иногда говорит, что, если бы он был женщиной, то, непременно, стал бы… ведьмой. — …возможно, — Ланг разжимает и сжимает руку, надеясь успокоить острую боль, появляющуюся каждый раз, когда совершаются какие-либо телодвижения, затрагивающие кисть. Порез, идущий наискось от большого пальца через всю ладонь до самого мизинца, выглядит довольно неприятно, если смотреть на него при свете. — Тогда — тем более, нам с ним стоит как можно реже общаться. Ведьмы себеподобных издалека чуют. — …а как же тогда узнать про феникса? — после паузы спрашивает Мулан. — …ты говорила, что феникс — страж твоего отца, так? — …да, он сам рассказывал, что этот феникс с ним с детства. И каждый раз в битву шел тоже с ним… и вообще — когда папе было плохо или одиноко — тоже появлялся. — …откуда он у твоего отца? Его кто-то поймал и приручил? — …о, про это я не в курсе… — говорит Мулан. — А что? — …да так, — Ланг решает, стоит ли озвучивать мысли, внезапно посетившие её. — Ты, надеюсь, знаешь, что феникс в широком смысле — это символ, обозначающий женское начало? — …да, знаю, — Мулан кивает, — и папа даже как-то говорил, что… это не «он», а «она» — птица, наверное, имелась в виду, но… — …не думаю, что он бы сказал подобное просто так… — Ланг ещё больше задумывается. — Скорее всего, всё это не просто так… у твоего отца… родители как — живы? Мать или отец? — …нет — бабушки у нас никогда не было — в смысле у папы мамы не было… — …как это — не было? — встрепенувшись, спрашивает Ланг. — Почему? — …она погибла, через год после того, как он родился, — вздыхает Мулан. — Папу воспитывал только отец. Но он тоже рано умер. Так что — деда по папиной линии мы со Сью не узнали. А мамины родители живут очень далеко, за пределами Китая. И они, как мы знаем, совсем не любят папу… и после свадьбы ни разу не были тут… — …ну, а отчего погибла мать твоего отца, ты не знаешь? — …бабушка? — Мулан поворачивается к ней и долго смотрит в глаза. — Нет… папа не говорит об этом — он и не помнит же. А ему отец, похоже, ничего не рассказывал. — …у твоего отца на шее висит… медальон, который… в общем, я его уже видела… — говорит Ланг, понимая, что может сейчас испугать Мулан, — такой же медальон висел на шее… старой колдуньи, передавшей мне… всё это… — …что — всё? — Мулан несколько настораживается. — …силу, — отвечает Сиань Ланг, убеждаясь, что рассказать, кто она такая, всё же придется. И снова следует слишком долгий, и оттого болезненный, вдох. А за ним — быстрый и шумный выдох. Самым сложным в подобных разговорах является извечное: «С чего же начать?», однако в данной ситуации всё понятно, как божий день — начинать нужно с главного. С того, как она оказалась там, где ей суждено было навсегда измениться. — …Ланг, а твоё перо — оно что-то значит? — Мулан проводит рукой по волосам. — С чего мама так взбесилась, едва его увидела? — Когда-то это перо приносило мне удачу. — Удачу? Почему «когда-то»? Сейчас всё изменилось? — Да, изменилось — удача повернулась ко мне одним местом. Давненько уже. — Ланг с долей укора смотрит на Мулан — столько вопросов, ответить на которые за раз просто невозможно, можно было бы и придержать. — Но, скорее всего, это я перестала верить в удачу. Поэтому — перо не виновато. И оно по-прежнему счастливое… — …угу, тем более, как я вижу — у тебя ещё есть… — Мулан тянется к ней и осторожно проводит по кончику другого пера, служащего чем-то вроде заколки в одной из двух туго сплетенных кос, переходящих на затылке в свободные, густые пряди распущенных волос. — Тоже счастливое? Или так — для симметрии? — …отвечать по порядку? — с той же, отчасти игривой, интонацией интересуется Ланг, но неотрывно следит за пальцами, которые все ещё задерживаются в непозволительной близости от её лица. — Или — вразброс? — …это неважно — как захочешь, так и отвечай… Мулан убирает руку и удобнее устраивается на жестком матрасе — по её лицу видно, что она готова к самому долгому рассказу, как ребёнок, находящийся в предвкушении интересной сказки. Только Ланг сомневается, что её история похожа на сказку. — …что касается перьев… в разных культурах по-разному относятся к таким атрибутам в прическах и где бы то ни было. Для некоторых это — верх неприличия, а у кого-то, как у тех же индейцев — наоборот — дань уважения и обязательное условие при ведении каких-либо переговоров или войн… у нас, в смысле — у китайцев, принято считать, что птичьи перья приносят несчастье. И вообще — птицы, оказавшиеся в доме, так или иначе — плохой знак, и перья любых птиц, кроме перьев аиста, лучше не приносить в дом… особенно — вороньи. Они вообще с кладбищенской энергетикой. — Ланг видит, как внимательно на нее смотрит Мулан, — хотя, могла бы просто ограничиться фразой о том, что «ведьмам не обязательно заморачиваться насчет примет, связанных с перьями». — У тебя мать, я так поняла, хорошо знает обо всех этих суевериях? — Да, она… верит в приметы… — Ну вот, а в Египте, кстати, найденные перья сокола или коршуна — это священно-оберегаемые вещи, которые и подарить кому-то уважаемому не жалко, но вот украсть — стыдно. — А это что? — и тут пальцы Мулан неожиданно касаются ее левого запястья — там, где раньше была татуировка в виде треугольника с шипами, теперь лишь рваное месиво, кое-как заросшее и выглядящее кляксой белых чернил на смугловатой коже. — Если не хочешь — можешь не отвечать… — Это ритуальное египетское клеймо, — Ланг с грустью смотрит на свою руку, — было когда-то… сейчас же просто шрам. Неудачно подставила руку под клинок… — Что значило это клеймо раньше? Сиань Ланг медленно поворачивает голову, а Мулан, которая сразу же смущается, отводит взгляд и одергивает свою руку от её. — …извини, что я опять… — …в молодости я верила в то, что можно найти место, где тебя примут такой, какая ты есть… Главное — очень захотеть. Это было ещё до того, как я стала такой, как сейчас, — едва она начинает говорить, Мулан снова переключает внимание на её лицо. И иногда — украдкой, думая, что не заметно, — заглядывает прямо в глаза, будто ищет там что-то, что дано рассмотреть лишь ей. — По глупости согласилась выйти за шейха, который наобещал с три короба, но он, собственно, тот, кто спас меня от того кошмара, в котором я существовала дома, так что — винить его… наверное, не совсем правильно. Но, только совершив эту ошибку, я поняла, что словам арабов верить — последнее дело. По началу было очень трудно. Но нашлись, скажем так, «добрые» люди, которые как могли, но помогали… и через год, когда меня обучили всем «премудростям», я умудрилась оттеснить даже главную жену, и она… меня тут же подставила. Я оказалась изгнана из гарема. Потом меня и вовсе сделали товаром. Весьма дешевым. — Что — товаром? — морщится Мулан. — Да. Меня, семнадцатилетнюю, ещё пару раз по пути перепродав, привезли в Каир вместе с другими бывшими наложницами. Так я стала рабыней… Мулан явно хочет что-то спросить, но лишь прикусывает нижнюю губу и не прерывает рассказ. — …следующие два года с нами обращались как со скотом — но для них это было воспитанием, — держали в загонах с прутьями, выводили на несколько минут на воздух, чаще на поводках. За любую провинность, — даже за то, что глаза посмели поднять без разрешения, — секли или морили голодом. Те, кто выжил и выдержал пытки, прошли первый, так сказать, этап подготовки, — Ланг набирает в грудь, которая вдруг сужается до невозможности, — а ведь она обещала себе, вспоминая, не показывать болезненности этих воспоминаний, — побольше воздуха, чтобы продолжить. — Так нас учили покорности, оказывается. Полнейшей покорности. Затем распределили по физической подготовленности — те, кто был посильнее, отправились на работу, ну, а других, в особенности, тех, кто пытался сбежать или открыто демонстрировал неприязнь к господину — скармливали диким животным, либо — отдавали на потеху стражникам. Мне «повезло» вдвойне… Почему? Потому что, я мало того, что работала в каменоломне, ещё и должна была ублажать слугу хозяина, державшего несколько работорговых точек. Ещё пару лет прошло, прежде чем он сдох, а его место занял следующий, но я, к счастью, тогда была уже слишком старой, и потому меня отправили на своеобразный рынок женщин, которые искали себе новых хозяев… Мулан морщится и вжимает голову в плечи всё больше, и кажется, что сейчас она обязательно попросит её прекратить рассказывать. Однако этого не происходит. — …и вот там мне, на удивление, предоставили выбор — один из важных, который повлияет на мою судьбу в дальнейшем, — говорит, на секунду прикрывая глаза, Ланг, — идти в наложницы к местному сенатору или — на псарню, где обучают собак для службы в гробницах. Обучают стоять на страже этих самых гробниц, вернее. Поскольку, наложницей я уже была, и мне совсем не понравилось, я выбрала второй путь. И, если бы не моя Ци, то, наверное, в первый же день, меня бы по кускам собирали — собаки очень чувствуют слабых людей. И никогда не признают в таких вожака. Меня они тоже признали не сразу… — …но ведь признали? — с надеждой спрашивает Мулан, наконец чуть ожившая после последних её слов. — …да, мне было двадцать два года, когда с меня сняли оковы и разрешили работать уже не за еду или ради отсутствия порки, а за небольшие, но все же деньги. — Ланг находит взглядом одну точку на одеяле в ногах и старается не смотреть никуда, кроме как туда. — Там было около сорока собак, с которыми я занималась сперва предварительной подготовкой, затем — корректировала поведение, а потом — непосредственно натаскивала на нападение при любом посягательстве на вверенные им территории — коридоры гробниц и усыпальниц. Помимо фараоновых собак были ещё и борцовские — питбули, с ними нужно было тоже поработать, чтобы потом их продали для популярных в то время боев. Вот их я растила со щенков… и расставаться было очень трудно… — …расставаться? — печально спрашивает Мулан. — То есть ты… готовила собак к смерти на потеху публике? — …да, именно… на потеху… — повторяет Ланг, на мгновение сжав губы. — …как гладиаторов, — говорит Мулан, ещё больше помрачнев. — …можно сказать и так, в собачьих боях главное — сколько крови прольётся. И чем ее больше — тем выше ставки. Никто из моих подопечных не возвращался обратно. А если какие-то собаки и выходили победителями — увечья были несовместимы с жизнью — они умирали, пока их выносили с арены. Иногда собак ставили против пантер — это было особенно дорогое удовольствие — ибо пантеры одно время ошибочно считались не кошачьими, а псовыми. Это уже потом все выяснили, что они — те же ягуары, только без пятен… — …ты… видела это? — …да, пару раз — после этого думала, что не смогу больше приближаться к собакам… — Ланг понимает, что нужно продолжать рассказ, но в горле стоит ком, — хотела даже уйти с псарни, только… куда было идти? Хорошо, что Мулан тоже понимает, чего ей стоит всё это сейчас вываливать перед, по сути, незнакомым человеком. И не торопит. — …так прошло ещё несколько лет — потом стали замечать, что к воротам всё чаще подкидывают больных или полностью диких собак, очевидно, зная, что я выхожу и выдрессирую их… в общем, слух пошел, что я могу справиться с любой, даже безнадежной, псиной… и однажды посмотреть на это приехал верховный жрец фараоновой династии — на тот момент последний из представителей так называемого «рода Анубиса». Я осмелилась и смогла упросить его забрать меня с собой, — а ему, как окажется позже, было видение, что в скором времени явится посланник бога Амон Ра, способный «разговаривать с собаками», и который низвергнет его в пропасть, — так, в свои двадцать восемь, я попала в высшее общество. Меня обучили в школе писцов, и через год я заняла место прорицательницы в касте жриц. А ещё через год вышла замуж — сменилась власть, мне надели корону, и поставили это самое клеймо, обозначающее рассвет новой эры — эти шипы — лучи солнца. Ланг всё же переводит взгляд на Мулан, надеясь, что та ещё не устала от этой совсем недетской и совсем даже не волшебной «сказки». — …только, знаешь, трон и богатство — это ещё не всё, далеко не всё, что может быть нужно более-менее адекватному человеку. Прежде всего важно, самоопределение. И определение тебя окружающими. В общем, тот самый жрец испугался за свою шкуру, и начал придумывать, как устранить меня раньше, чем я захочу устранить его. Хотя — буду честной, — я не планировала ничего подобного. Но он уже начал заливать в уши моему мужу, что после «общения с потусторонними силами» ему было ещё одно видение, и те ему приказали принести в жертву нашего ребёнка… — …ты забеременела? — спрашивает Мулан и тут же опускает голову, как бы извиняясь за не вовремя заданный вопрос. — …стоило мне сказать, что я против этого — моё мнение, некогда считавшееся едва ли не истиной в первой инстанции, перестало таковым являться вообще. Я совершенно случайно узнала о предательстве супруга, и что меня собираются заживо погрести в саркофаге сразу после родов… и тогда мне пришлось отравить всех: супруга, его жрецов, жриц, их слуг, даже стражу и снова бежать на псарню… Ланг чувствует, что Мулан сжалась в комок рядом с ней, и едва ли не дрожит как от жуткого озноба. — …а тот жрец… он куда делся? — …его, увы, я травануть не успела — он, естественно, сбежал, потом отсиживался в дальнем уголке… — …и что было дальше? — …меня, не без его помощи, быстро нашли — собаки, да и местные жители, которым я помогала, пока была у власти, как могли, защищали, но… — слюна становится слишком вязкой и не проходит во внезапно сужающуюся глотку, — этого оказалось недостаточно, их всех перебили на моих глазах, и из королевы я превратилась в преступницу номер один… Ланг делает ещё один вдох. — …потом, буквально через пару дней, у меня случился выкидыш от побоев… я оказалась в темнице — было решено меня повесить, предварительно выпустив кишки… но одновременно со всем этим в соседней деревне поднялось довольно крупное восстание рабов, и казнь отложилась… И затем слышит, как облегченно вздыхает вдруг Мулан, и ей даже жаль, что придется ее разочаровать: — …отложили казнь, чтобы дождаться дня так называемого «очищения», в этот день, как египтяне считали, можно казнить без последствий в виде запятнанной совести и претендовать на все то же место «под солнцем», — продолжает Ланг, — в последнюю ночь меня перевели в другую яму, где сидела ведьма… столетняя старуха, с которой мы успели поговорить обо всем — столько, сколько я за всю жизнь ни с кем не разговаривала… точнее — она спрашивала, а я отвечала, хотя… не понимаю зачем — она и так могла прочесть мои мысли… — …и она… сделала тебя… такой, как сейчас? — …честно — мне кажется, не совсем… она, пожалуй, лишь дала мне возможность сделать себя такой, какая я сейчас, — Ланг поворачивает голову и смотрит в глаза Мулан, ища там что-то, что поможет ей понять, что этот рассказ не будет считаться выдуманным, — она спросила, что бы я хотела изменить в жизни — не только в своей, но и в жизни других, — если бы у меня был шанс? — …и что ты ответила? — …ну, я, не подозревая, с кем именно разговариваю, надменно заявила, что чудес не бывает — и я лучше умру, чем буду кому-то и что-то ещё доказывать, и мир, дескать, тоже потом пожалеет, что не дал мне раскрыться… — Ланг трет лоб, прикрывая глаза, и понимая, что сейчас эти слова выглядят просто ребячеством, — и ведьма спросила, считаю ли я себя сильной или — слабой… на что я ответила, что устала быть слабой, а она покачала головой и сказала, что… я даже не представления не имею, какой силой была наделена… — …была? — переспрашивает Мулан. — …да, была, — Ланг, нервно усмехнувшись, кивает, — теперь я понимаю, что она имела в виду мою душу, ту самую, что духи наделили силой Ци, которую, по стечению обстоятельств или — по причине того, что мне просто не повезло с семьей, — я не смогла сохранить в первоначальном виде — кристально-чистом, и которую нужно было развивать, а не уничтожать… — …ты… уничтожала свою душу? — Мулан, судя по её полностью растерянному лицу, не может себе такого вообразить, — сама? — …меня вынуждали, — Ланг поджимает губы, не желая сейчас говорить ещё и об этом, — на нападения я вынуждена была отвечать, и не всегда всё заканчивалось хорошо, потому что мне, по сути, брошенному на произвол судьбы ребенку, никто не объяснил, что такое сила Ци, и главное — как её правильно использовать. Никому не было дела не то что до всего этого, а даже до меня… Мулан кивает, горестно вздохнув. — …а потом… ведьма внезапно озвучила: «Ты устала быть слабой? Считай, что у тебя теперь есть такая сила, которая заставит любого, кто попробует тебя впредь обидеть, дрожать от страха, — только… ты справишься?». — …знаешь, мне кажется, эти ведьмы… они… играют в какие-то свои игры, по-моему, нет? — Мулан вдруг становится крайне озадаченной, и Ланг понимает, что она явно снова думает об истории, которую ей рассказывал Тунг. — Это провокация с ее стороны такая была или что? — …да, наверное, ведь почти все ведьмы — те же искусители, как и Змей, угостивший Еву яблочком… — с долей усмешки произносит Ланг, — и у них почти та же миссия — заманить в ловушку, отдав таким образом «должок» Дьяволу, то есть — практически «откупиться» перед смертью… — …пост сдал — пост принял, — невесело озвучивает Мулан. — …да, что-то около того, — Ланг неожиданно понимает, что сама не сказала бы лучше, — а дальше она напрямую мне вывезла, что ей нужно кому-то передать свои способности, и она тут уже несколько лет сухари жует — всё ждет, вдруг кого подсадят… Мулан вдруг, словно поперхнувшись, закашливается, и Ланг уже хочет похлопать её по спине, но девчонка только мотает головой, и смотрит на нее, явно желая, чтоб она продолжала рассказ. — …так прямо так и сказала? — …да — представь себе. — …бабулька-то с причудами, похоже, была… — …не без этого, — Ланг улыбается самыми уголками губ и тут же становится серьезной, — последним вопросом, который я от неё услышала той ночью, был: «Что ты готова отдать взамен?» Мулан, всё понимая, закрывает лицо руками: — …ты отдала… душу? Через какое-то время Ланг, собравшись, отвечает: — Знаешь, тогда я об этом не задумывалась… — Совсем? — обреченно спрашивает Мулан. — Да, совсем — я же не поверила во все это, — Ланг качает головой, — но… мы не успели, ритуал не завершился так, как должен был… — …почему? — За мной пришла стража — ведьма сумела прихватить только… половину моей души, если можно так выразиться, — говорит Ланг, выдержав паузу, — а напоследок она крикнула: «Птица без крыльев не летает…». — …и что это… — Мулан не успевает задать вопрос полностью. — Увы, но я не знаю, что это значит. До сих пор не знаю. — Это в прямом смысле было сказано или — завуалированно? — …я без понятия, Мулан. Правда. — Ланг вздыхает. — Тогда было вообще не до этого — меня повели на эшафот, уже надели петлю на шею… а у палача на плече сидел сокол — птица, символизирующая самого фараона, которая, якобы, следит за тем, чтобы казнь прошла по правилам… и перед тем, как рухнул пол под ногами, я успела бросить на него взгляд… Ланг замолкает, касаясь своей шеи — ей кажется, что она все ещё чувствует жесткую веревку. Следы от петли навсегда въелись в неё — сперва это были болезненные кровоточащие шрамы, а теперь — просто рубцы. Но их не стереть и не свести. Не сделать вид, что их нет. Уже никогда. — …казнь состоялась? — …да, в тот день… я умерла… — сглатывая, произносит Ланг, — та, которая была, но заново появилась такой, какая есть сейчас. — …подожди… то есть… — Мулан трясёт головой, и затем решает вдруг озвучить неожиданно-правильное предположение, — у тебя осталась «половина» души, а вторую забрала ведьма и… как это возможно — существовать с половиной души? Это же никак невозможно… тебе бы понадобилось… искать кого-то, чтобы… — …вторую половину мне отдал сокол, — Ланг приятно поражена тем, что Мулан не демонстрирует открыто неприязни или ужаса. Да — она в большом замешательстве, но не пытается сразу разделить всё на «белое» и «черное» без каких-либо полутонов. — …и что — у тебя душа теперь наполовину… — …человеческая, а на другую половину — звериная, — кивает Ланг, — да, всё именно так. Я и не человек, и не зверь — ни то, ни другое по отдельности. Но всё сразу. Это и моя сила, и одновременно — слабость… — Ланг… а если бы… ритуал завершился так, как предполагалось? — тихо спрашивает Мулан, снова помолчав. — Если бы завершился как предполагалось? — повторяет за ней Сиань Ланг, снова смотря в одну точку. — Я думаю, что мы бы сейчас не разговаривали. Даже не познакомились бы… — Почему? — Потому что… тогда бы я не сомневалась, не искала и не ждала. Ничего. Я бы точно знала свое место, свое предназначение… Была бы просто ведьмой — той самой, о которых рассказывал тебе Тунг… — она слишком поздно понимает, что сболтнула лишнего — Мулан вдруг вскидывается, выпрямляя спину и, нахмурившись, смотрит на неё. — …стоп, откуда ты… Ланг ещё надеется, что Мулан не придаст значения словам. — …ты нас подслушивала? И становится ясно — поздно. Ланг закрывает глаза и ругается одними губами. — …и зачем? — …прости, что я не сказала сразу — так вышло… — …и ты слышала про то, что он говорил про ведьму, про себя и про свою жену? — …да, слышала, — Ланг вдруг кажется, что Мулан напрягается чуть сильнее, и даже — отодвигается подальше от неё. — …а ты тоже можешь… сделать что-то похожее? — …в смысле — навести порчу или — проклясть? — Ланг пытается называть вещи своими именами, но страх Мулан, который теперь ощущается, как никогда явно, заставляет её срочно придумывать что-то, что поможет смягчить восприятие столь нелегких понятий, — нет, знаешь, данные виды магии — это не мой профиль, — как сказали бы в среде профессионалов. — …и какой же у тебя профиль? — …если бы я знала, — Ланг садится, скрещивая ноги по-турецки. — …ты о себе так мало знаешь, — Мулан выглядит расстроено. — …как и любой из нас, я полагаю… — …из нас? — становится ясно, что Мулан имеет в виду обычных людей. — …да, — кивает Ланг, — ты же, например, многого о себе не знала до того, как взяла в руки меч? И Мулан смущенно отводит глаза. — …снова повторю: если бы все было так просто, по схеме «вопрос — ответ», то… мы с тобой бы не встретились. А даже если б и встретились, то… наш первый разговор стал бы для тебя последним. — …откуда ты знаешь, что последним? — но, судя по тону, она не согласна с такой расстановкой сил. — И, может, для тебя, а не для меня? — …я все-таки закончу? Ты не против? — выгибает бровь, смотря на неё, Ланг. — …да, извини, что я влезла… — …я говорила про восстание рабов, правильно? Так вот — когда одно подавили, организовала другое, затем — третье, и так далее — мне нужно было понять, что вообще происходит и… отомстить, конечно. Первым, в кого я смогла вселиться, был сенаторский сынок — с его помощью я почти устроила переворот на уровне законодательства, но силы не рассчитала, и… он вдруг умер, а я себя очень не вовремя раскрыла. И тогда началась уже гражданская война… — …вдруг умер? — моргает Мулан, опять перебивая. — Из-за того, что ты… — …да, сперва все мужчины, в которых я «влезала», умирали — я не знала, как это делать правильно, как лишь использовать, а не убивать… — Ланг понимает, что придётся вести диалог вместо монолога и отвечать на всплывающие вопросы по ходу. — …но сейчас ты же… не убиваешь? — …да нет — сейчас я уже научилась это контролировать. И после того, как я покину тело, мужчины валяются какое-то время в отключке, но… через пару часов приходят в норму… — Ланг подпирает подбородок рукой, — но есть у этого и обратная сторона… если раньше я губила мужчин, то теперь… они губят меня. — …они тебя — как это? — с некой обеспокоенностью спрашивает Мулан. — …вот так — я трачу очень много энергии и… оставшейся у меня души при любом новом вселении. — Ланг поочередно прикусывает губы, — я слабею все больше и все дольше должна восстанавливать силы — придет время, и вообще не смогу… а это, ой, как пригождается… — …кроме как плести интриги — чем это может вообще пригодиться? — непонимающе мотает головой Мулан. — …ну, ситуации всякие бывают, — отвечает Ланг, — хотя бы элементарно спрятаться при опасности. Только… те, кто знает об этой моей особенности… быстро смекнули, что… без зрительного контакта этого не сделать… и стали пытаться меня ослепить… Повернувшись, Ланг видит, как по лицу Мулан пробегает тень, а на лбу залегает морщинка. — …в конце концов, под разными «именами», но я собрала настоящую армию рабов, готовых пойти до конца ради обретения свободы, и ту войну мы выиграли. И меня, на удивление, снова попытались посадить на место королевы. Конечно, я отказалась, уверенная в том, что смогу жить без этого. Жить среди обычных людей. Но с каждым новым днем ситуация только усугублялась… меня вдруг стали бояться, мое появление где бы то ни было, вызывало панику сперва у мужчин, а потом и у женщин, и у детей… Ланг замолкает, почти не веря, что смогла всё это рассказать — сначала ей казалось, что слова просто не захотят выходить наружу, или что она попробует солгать, приукрасить, или даже — замолчать какие-то детали ради собственного спокойствия, но нет — все получилось без ее непосредственного участия. Она будто посмотрела на свое прошлое отстранённо. Словно оно, наконец, стало «прошлым», — тем, что уже прошло, — а не давит изо дня в день все больше, заставляя буквально в клочья рвать «настоящее» и срезать любые зачатки «будущего». — …и после этого тебя было решено… отправить обратно в Китай, — нарушив тишину, говорит Мулан, — а ты не могла… прочесть мысли тех людей и сопротивляться тоже… не могла? — …нет, не могла — меня обманом загнали в клетку… — Ланг прекрасно знает, что остался нерассказанным ещё довольно большой «кусок» от истории, но именно он и является для нее самым тяжёлым. Вот тут-то память и восприятие начинают «бунтовать». — Так, в общем — считай, что… я все рассказала. Что было дальше ты… в курсе. — …в курсе??? — Мулан будто не верит тому, что слышит. — Ланг, нет… подожди, ты… не можешь вот так закончить… это же… — …дальше был Бори Хан и все прочее… — Ланг резко встает и подходит к окну — ей страшно не хватает воздуха, — в день нашей с ним встречи моя «египетская история» закончилась. И началась новая. Только и она… уже не имеет под собой почвы — только воспоминания… — Ланг, извини, если… — …нет — тебе не надо извиняться, а я не хочу больше об этом говорить, — она поворачивается и надеется, что Мулан поймет с одного раза, — спасибо, что выслушала, но это должно остаться строго между нами. — …да, конечно, можешь быть уверена, что все останется между нами, совершенно не волнуясь, — также серьезно смотря на нее, отвечает Мулан, — и это тебе спасибо, что… рассказала. А Сиань Ланг слушает свое бьющееся глухими, тяжёлыми ударами сердце, и ждет — станет ли легче. Рассказывая обо всем, что она успела пережить, Ланг надеялась на изменение своего отношения к прошлому, и в приоритет была поставлена именно эта цель — до этого призрачная надежда на то, что будет хоть немного свободнее дышаться, сейчас буквально стала осязаемой. Чем-то, что можно в руках подержать. Но облегчения нет. И Ланг даже чувствует, как горят ладони, и как покалывает каждый палец, будто эту надежду у нее отняли, вырвали — как у ребенка конфету, — будто она была, и вот… резко пропала. Снова пропала, и неизвестно — появится ли теперь когда-нибудь.