Волчье сердце

Нет вернее средства разжечь в другом страсть, чем самому хранить холод. (Ларошфуко)

Ощущение, что она слишком резко ответила Мулан, не покидает ни на минуту — она снова и снова пытается проанализировать всё, что происходит между ними, и раз за разом приходит к выводу, что… это слишком сложно. Впрочем, Сиань Ланг знает, что человеческие взаимоотношения никогда и не были простыми — на всех этапах развития люди, так или иначе, вынуждены были изощряться, чтобы избавиться от вечно душащих их «обязательств», которые с течением времени лишь всё больше разрастались и затем наслаивались — одно на другое. И очень скоро становится ясно: просто обменяться убитыми тушами и дать волю низменным инстинктам — уже «мало», а когда-то было «достаточно» и даже больше. Всю ночь промотавшись без особой пользы для себя — схватить почти на лету какую-то ерунду — это не считается едой, — Ланг возвращается. Странное чувство вины, доводит её до того, что она остается во дворе, не взлетая в открытое окно, — а побеспокоиться о ней Мулан не забыла, хоть ночью лило, как из ведра, — рискуя привлечь к себе ненужное внимание. Но почти болезненное нежелание сталкиваться с выползающими отовсюду под утро жителями и чувство какой-то странной, довольно-таки, ответственности, всё же заставляют её вернуться в дом. Мулан в мастерской не оказывается, и это хорошо. Ланг надеется, что сможет обо всем подумать. Только вот, думы эти в последнее время слишком давят на неё — она всё последнее время вынуждена будто оглядываться и спрашивать у самой себя, правильно ли поступает. Раньше она могла хотя бы на этом не циклиться — просто делать то, что требуется, постоянно отодвигая свои надежды и нужды, — делать то, что от неё требуют. Не «желать» достигнутого, но всё время «достигать» желаемого. По крупице. По шажку. По кусочку мозаики. А тут — неудивительно, что она совершенно не знает, как себя вести, — Мулан ничего от неё не требует, и от этого только хуже. Создается впечталение, что она потеряла цель — хоть какую-то. Накатывает душащее чувство апатии. Последний раз она также не понимала «что вообще происходит, и кто же она на самом деле такая» перед тем, как едва не умерла во второй раз — перед тем, когда её, едва двигающуюся, в пустыне нашел Бори Хан. А уединение длится недолго — Ланг слышит, как открывается дверь. Вошедшая Мулан, увидев её, стоящую у окна, собирается сказать что-то вроде «доброго утра», но вдруг закрывает рот, поджимает губы и, стараясь не смотреть в её сторону, принимается заправлять постель. Сиань Ланг думает, что виной тому — её поза: максимально защищающаяся и закрытая — руки сложены на груди, голова опущена. — …как спалось? — спрашивает Ланг, злясь на себя — зачем она вообще начинает диалог, не удосужившись хоть как-то извиниться. — …как обычно, — Мулан все ещё не поворачивается, — а у тебя как охота прошла? Ланг вместо ответа тяжело вздыхает и задает новый вопрос: — …ты обижаешься, что я не взяла тебя с собой вчера? — …не-а, не угадала, — не обижаюсь, — Мулан, конечно, лукавит, — на вас на всех обижаться — нервов не хватит. — …на всех? — и Ланг замечает, что на девчонке лица нет, и ей совсем не хочется думать, что это может быть из-за неё. — …да, у вас у всех, похоже, обострение осеннее началось… — …у кого именно? — уже зная ответ, интересуется Ланг. — …есть просьба, — а Мулан вдруг резко поворачивает растрепанную голову, — если будешь улетать на всю ночь — предупреждай, чтоб я окно закрывала, а то — вон лужи натекли… — …как скажешь, — в том же притязательном тоне отвечает Ланг, — только… может, мне найти другое место для ночлега, в таком случае? — …ну, если ты уже присмотрела себе другое место, то… — …пока нет, но если ты очень этого хочешь, то… — …да я теперь вообще ничего не хочу, — Мулан мотает головой, — вам всем спасибо. Большое. — Мулан… — …всё — закрыли тему! — …да как скажешь… — …чего?! — лицо Мулан вспыхивает гневом. — Ты вчера тоже много чего сказала! А теперь — вдруг «как скажешь?!» — …да, я… — Ланг понимает, что ещё немного, и будет скандал, — кое-что сказала, но ты должна понимать… — …я должна?! — …было бы неплохо, — Ланг по-прежнему старается сохранять спокойствие, — знаешь, давай не будем сейчас выяснять, кто и кому чего наговорил, хотя бы потому, что… — …хотя бы почему? — Мулан не позволяет ей закончить, опять вскидывая голову. — …тебе не кажется это странным? — …что именно? — …то, что мы обсуждаем, — Ланг делает шаг в сторону Мулан, — будто старые супруги, не знающие как избавиться друг от друга — а? — нет, ну, серьезно — ты бы себя слышала… — …а ты бы себя видела! — парирует Мулан. — Ты же вчера сказала, что эта комната для тебя как клетка — вот, наверное, и нашла место, где такого ощущения не будет… — …это все же тонкий намек? — Ланг застывает, не двигаясь. — …на что? — …на толстые обстоятельства, — Ланг старается не поддаваться вздымающейся всё выше внутри волне ярости, — и на то, что мне пора уйти? — …ты сама, похоже, очень рвешься уйти, — Мулан сворачивает одеяло и кидает его поверх цветного легкого покрывала, — и зачем-то паникуешь без видимых на то причин… — …а ты уверена, что всё знаешь о тех самых «видимых» причинах? — сказав это, Ланг делает ещё шаг, и теперь стоит с другой стороны кровати. — Мулан? — …всё потому, что ты не можешь превращаться, когда захочешь, и делать так, как привыкла, да? — …это одна из причин, — поразмыслив, сбавляет обороты Сиань Ланг, понимая, что ничего они этими выяснениями не добьется — не рассказывать же девчонке о выходке её сестрички — ещё чего доброго Мулан решит, что она настраивает их друг против друга, имея свою выгоду с этого. — Тебе-то самой как — нормально было в лагере, среди одних мужчин, первые дни? — Ланг, слушай… — …ничего тебя не беспокоило? — продолжает она, наступая на Мулан, и даже обходя кровать. — …да, я понимаю… — …сбежать не хотелось? Точно? — …да, я понимаю… извини, — повторяет, потупившись в пол, Мулан, — адаптация нужна… — …что ж, я постараюсь впредь не напрягать тебя своей… адаптацией, — Ланг, выделяя интонацией последнее слово, хочет поставить в данном разговоре точку, — постараюсь. — …ты меня не напрягаешь, — примирительно смотря на неё, вздыхает Мулан, — но я не понимаю, почему… кому-то есть до этого такое дело… — …ты про что? — удивленно моргает Ланг. — …про Сью… — на лице Мулан теперь отчетливо видны все переживания, которые она сперва попыталась скрыть за напускным безразличием. И Ланг не знает, как отреагировать: с одной стороны, она понимает, что лезть в и отношения не имеет права, а с другой — если не она — то… кто? — …что-то ещё случилось? — …эм, в каком смысле — ещё? — Мулан хмурится. — …ну, после вчерашнего скандала между вами, — уточняет Ланг. — …я не знаю… — голос Мулан становится слабым. — …минутку — ты не знаешь? — Ланг смотрит на неё. — Как так? — …очень просто — Сью сидит одна в комнате. Не выходит. — …ничего страшного, ведь голод — не тетка, — Ланг не хочется думать, что девчонка могла что-то рассказать матери Мулан или кому-то ещё о том, что они успели «мило пообщаться». — Выйдет. Если есть захочет. — …ты можешь… меня заплести? — спрашивает вдруг Мулан, сконфузившись. — Я понимаю, что… наверное, достаю тебя, но… в общем, мы со Сью не разговариваем с недавних пор, так что её я попросить не могу, а мама занята… — …почему вы не разговариваете? — Ланг догадывается о том, что, скорее всего, это была идея младшей, но поинтересоваться, ради приличия, все же стоит. — Что-то случилось? — …ну, не я это начала, — говорит Мулан все ещё стоя с деревянным гребнем в руке и с вопросом в глазах, — она же просила её не трогать — я не трогаю. — …но, тебе, как старшей, не стоит поощрять её закидоны, — Ланг до сих пор не может разобраться: нравится ли ей то, что происходит, между Мулан и Сью, или — нужно сделать все возможное, чтобы это как можно скорее прекратилось. — Хотя… если она уж совсем уперлась рогом, то… пусть побудет одна — это идет на пользу. — …да — может и так, только… с какой ерунды всё началось — смешно вспомнить… а ещё она, оказывается, ревнует меня… к тебе, представляешь? — Мулан, издав короткий смешок, очевидно, ожидает её комментария. И тут Сиань Ланг перестает сомневаться, понимая, что нужно что-то делать. Но делать аккуратно, не мутя воду. — …так, хочешь, по секрету скажу — ты напрасно думаешь, что всё, что чувствует твоя сестра сейчас, не коснется тебя самой в будущем… — она наконец берет из рук Мулан гребень и усаживает ту на трехногий табурет. — …то есть? — …вот приедет её будущий муженек со своей родней, и начнут твои родители их облизывать — ты всё поймешь, — Ланг во время расчесывания случайно цепляет спутанный волос, и Мулан реагирует «ойканьем». — А уж когда Сью замуж выскочит — и подавно. — …хочешь сказать, что я… буду также неадекватно реагировать? — …да, ты тоже будешь ревновать её к ним. И к нему. Особенно к нему. И родителей будешь ревновать, поверь мне. Еще как. И хорошо, если это не перерастёт во вражду, скажем, или неприязнь на всю жизнь, если, конечно, этот женишок вообще станет вам родственником… — …кошмар же, — Мулан поворачивается к ней и смотрит в глаза, — а откуда ты знаешь, как я… буду… — …это ж элементарная психология, — Ланг снова чуть сильнее тянет её за прядь непослушных волос, и Мулан садится ровно, — да и я за свою жизнь много чего повидала… — …много? — …немало, — вздыхает Ланг. — …извини, что я спрашиваю — тебе сколько? — …сколько дашь, — Ланг усмехается, заканчивая с расчесывать волосы Мулан. — Ты моложе мамы? — Значит, буду моложе… — соглашается Ланг. — Погоди — что — старше? — Мулан опять норовит повернуться. — И какое это имеет отношение к делу? — Ланг тянет волосы на себя, вынуждая Мулан запрокинуть голову и посмотреть ей в глаза. — Если скажу, что мне шестьдесят — устроит? — Не устроит — потому, что это не так… — Угу, не так, скоро будет так — через десяток лет… — Тебе правда… пятьдесят? — Мулан открывает рот в изумлении. — Да? — Ну, будем считать, что я хорошо сохранилась. Для ведьмы особенно, — Ланг «возвращает» её голове исходное положение, слегка касаясь пальцами висков и заставляя Мулан вздрогнуть. — Хотя… я видела одну ведьму, которой было за сто… — И она также хорошо сохранилась? — Да нет — похуже, — смеется Ланг, — в два раза, примерно… Пока она заканчивает, Мулан сидит смирно и молчит, а потом вдруг задает вопрос, на который у неё нет однозначного ответа: — …а почему одни ведьмы… долго не живут, зато другие — пожалуйста? До ста лет шпарят! От чего это зависит? — …все зависит не только от возраста, но и от того, как и когда были переданы способности… — …как и когда? — Мулан задумывается. — В каком это смысле? — …мне не объясняли, знаешь ли, — Ланг тянется к своим волосам и вынимает из них соколиное перо, — но не было такого, чтоб меня привели, усадили и стали рассказывать в подробностях, что это значит — быть ведьмой, уж прости, Мулан… — …а мне генерал Тунг сказал, что это… — Мулан запинается, очевидно, понимая, что не собиралась рассказывать об этом, но уже слишком поздно, — он сказал, будто это всё оттого, что ведьмы творят только зло… и оно их… как бы… уничтожает… — …ну, в чем-то он прав — чем больше зла — тем сильнее разрушительная его сила, — Ланг вплетает перо в косу Мулан, — об этом и я знаю, но… это больше стандартное суеверие, касающееся колдунов. На самом деле всё зависит от рода магических способностей, которые дарованы свыше или — посланы в наказание… — …эээм, секунду, что ты сказала — они бывают дарованы? — перебивает Мулан и снова удивляется так, будто даже не задумывалась над этим. — …да, конечно, кто-то рождается с ними — есть белая магия, — Ланг какое-то время любуется своей работой, — есть же ведьмы, приносящие людям исключительно благо… помогают вылечить болезни смертельные, карму целых поколений налаживают, порчи черные снимают и так далее… — …стой… а у тебя, получается, что способности… посланы… в наказание, раз ты… не белый маг, — Мулан наконец полностью поворачивается на табурете, и снова задрав голову, смотрит ей в глаза, — но в наказание… за что? — …мы же, вроде, определились — я не принадлежу ни к тем, ни к другим, — Ланг намерена уйти от прямого ответа, — и я не пыталась понять, за что-то или — совсем ни за что мне всё это свалилось… так вышло — значит так должно было быть. — Скажи, а таких, как ты, вообще много? — Мулан не желает оставлять эту тему. — Которые ни там и ни сям — посередине. — Не знаю, — признаётся Ланг, — правда — не знаю… — Кстати, что ты ещё умеешь кроме того, что я уже видела? — …ты, может, хочешь, чтоб я тебе парад чудес устроила прямо сейчас? — Ланг какое-то время стоит с открытым ртом — она поражена. — …ну, было бы неплохо… — Угу. Наглость — второе счастье, — она качает головой, не в силах сдержать улыбки. — Или — первое, в твоём случае, да? После долгих уговоров Сиань Ланг всё же соглашается спуститься и присоединиться к завтраку, пусть и только в виде собеседника. Хоть и чувствует, что напряжение между ней и Сью, кажется, достигло пика — девчонка демонстративно занимает место, на котором уже сидела она, затем — нарочно-настырно принимается провоцировать на реакцию Мулан, делая это через отца. А когда Хуа Ли, состроив миленькую мордашку, и даже не поинтересовавшись, почему её дочери не общаются напрямую, видит перо, начинается то, чего Ланг так боялась — разговоры о замужестве и какие-то мелочные упреки в адрес Мулан. — …что это такое? — Ли встает позади дочери и подозрительно разглядывает аккуратную косу, заплетенную совсем не так, как привыкли её видеть. — Мулан, ты что у нас — из племени индейцев теперь? — Почему это из племени… — Мулан бросает на неё обеспокоенно-вопросительный взгляд, и Ланг вынуждена виновато пожать плечами. — А мне откуда знать — почему у тебя в волосах птичье перо нарисовалось?! — Ли, оказывается, совершенно не умеет сдерживаться, а Ланг вдруг ловит себя на отвратительной мысли, что она напоминает ей её мать. — Что это значит? — Ничего это не значит… — Конечно. Может, теперь будем костер на полу разводить и дым в потолок выпускать? Или — охотиться в набедренных повязках станем? Мулан утыкается в тарелку. — …мама, ты не так поняла… — …да, я тупая, что и говорить. Только ты у нас, как самая умная, мечтаешь о том, как бы мечом помахать да по крышам побегать! Я не права? — …и что здесь плохого? — …а что здесь хорошего? — Ли свирепеет как бык, увидевший красное полотно. — Мулан, посмотри на себя — сколько тебе лет? Как ты замуж-то пойдешь?! — …я пока не собираюсь замуж… — …так скоро поздно станет — слава-то она, знаешь, как и позор, летает по свету как птичка вольная — в одной деревне расскажут о том, какая ты у нас на всю голову «героиня», да в другой — вот и всё! Не останется тогда мужиков, которым захочется… — Китай, мам, не на двух деревнях стоит… — не может промолчать Мулан. — И в столице, например… — …ага, раскатала губу — да кто из императорской династии женится-то на простушке? Ты хоть десять побед одержи — без голубой крови ничего тебе не светит! — …мама, ты чего? — Мулан оборачивается и, проглотив кусочек огурца, морщится. — Не с той ноги опять встала? Лучше бы она этого не говорила — Ланг видит, что женщина поменялась в лице несколько раз. А затем пошел настоящий разнос. Абсолютно всего. И главное — эти так «обожаемые», похоже, всеми матерями с нереализованными желаниями, слова: — …за другими горазда замечать, а за собой — что? Да кому ты нужна будешь, если меня не станет?! За последнее время от тебя толку — ноль, а проблем — хоть отбавляй! — …мама, да ты вообще… — …а ну — молчать! Я долго на тебя смотрела — думала, может, поумнеешь, только — куда там! — остановить это не смог бы, наверное, никто — Чжоу, махнув рукой, практически убежал на улицу, а Сью с ехидной улыбкой смотрела, — но Ланг решает, что попробует. На первую упавшую с полки тарелку, ожидаемо, никто не прореагировал — Хуа Ли продолжила орать, а Мулан изо всех сил старалась не воспринять все это всерьёз, хоть ей и было до чертиков обидно — Ланг видела это. Когда вдребезги разлетелась ещё одна тарелка, стоящая на прочной полке, не находящейся под наклоном — Сью начала оборачиваться. Когда грохнулась и третья — Ли, наконец, замолчала, и испуганным взглядом обвела помещение, а затем, — когда дружно посыпались остальные, — она принялась креститься и звать на помощь супруга. — Мулан! — Сью же и без отца быстро находит виноватого. — Ты чего делаешь?! Прекрати! — Я? — Мулан разводит руками, снова бросив быстрый взгляд на неё, сидящую с самым спокойным видом. — А ты не видишь, что я ничего не делаю? — А кто?! — Сью вскакивает. — Да как ты только могла — так маму напугать! Ведьма, вот ты кто! Сиань Ланг понимает, что с неё хватит терпеть выходки этой задиристой девчонки. Она щелкает пальцами, — на этот жест та всё равно не обратила бы внимания, поглощенная ссорой, — и сверху прямо на голову Сью падает большой паук. И начинается такое представление, что, если бы не было столь гадко, было бы даже смешно — Ланг допивает свой чай и, абсолютно не реагируя на происходящее, уходит в мастерскую. А потом вдруг думает о том, не подставила ли она Мулан слишком сильно, пытаясь помочь? — …не делай так больше, пожалуйста, — Мулан, приходящая под вечер, после грандиозной уборки на кухне и ещё одного скандала, что закатил теперь уже отец, вся уставшая, садится рядом. — Я всё понимаю — ты хотела меня защитить, но… не стоило — тебя могли раскусить… и вообще — Сью очень боится пауков… она до сих пор плачет… — …пусть поплачет, значит, — довольно зло отвечает Ланг — она всё ещё не может забыть наскок, который довел её саму едва ли не до истерики. — Когда она тебя ведьмой называла, она не боялась, что ответ придется ловить? — …теперь меня точно ведьмой считать будут — если она хоть кому-нибудь разболтает… — Мулан падает на кровать. — Папа тоже… поверил… что это… я устроила… хотел мне ремня всыпать даже… — …если твой отец не дурак, в чем, я лично, не сомневаюсь, — Ланг поворачивает к ней голову, — то он не станет вестись на эти рассказы. И, по-честному, всыпать ремня надо не тебе, а твоей сестрёнке ненаглядной — я вижу, она у вас избалованная, будь здоров? — …ну так — как и все младшие дети в многодетных семьях. — Мулан вскидывается, достает из кармана морковку и, откусив кусочек, кладет его на картонку, которая служит её новому питомцу кормушкой. Откуда-то слышится топанье — и вот еж, забавно семеня маленькими лапами, прибегает, хватает угощение и снова скрывается в тёмном углу. — Не знаю — раньше она так никогда себя не вела… — …кризис шестнадцати лет — тот же самый, что в тринадцать, только намного проблемнее, — говорит тогда Ланг. — Ты аккуратнее будь — она теперь из принципа может пакостить начать, и глазом не моргнет. — …как-как? — Мулан, мотая головой, не может понять, о чем именно идет речь. — Пакостить? Зачем? — …будет думать, что отстаивает свою независимость и единственно-правильную точку зрения. — Ланг потирает заболевшую голову. — А на методы и совесть не оглянется. Я знаю — сама такая была. Даже хуже. Но у меня и условия жизни были… сарайные и родня — таких бы вообще лучше не было, а у неё… есть все, только ценить она это, видимо, не умеет. — …я такой, кажется, не была… — Мулан качает головой. — …все зависит от окружающей обстановки и от силы личности… В глубине души Сиань Ланг понимает, что ничем не помогла, а только сделала хуже: Сью явно не захочет налаживать отношения с сестрой после такого. Но с другой стороны — что было делать? Сидеть и смотреть? И пока Мулан пытается поговорить с родителями и хоть как-то извиниться перед Сью, она думает о том, что, наверное, ей и правда лучше убраться из дома. Оставаться на одной территории с такими, как Хуа Ли, для неё и правда будет слишком тяжелым испытанием. А если вся семья вдруг задумается над тем, какую роль именно она сыграла в прошедшем скандале, то мнение самой Мулан не будет учитываться, что бы она там ни сказала. К моменту, когда наступает поздний вечер и все начинают готовиться ко сну, Ланг уже готова озвучить решение всё же покинуть их дом, и найти себе место где-нибудь в близлежащем лесу, но вдруг она замечает, что с Мулан что-то не так — она выглядит крайне расстроенной. — С тобой всё хорошо? — Ланг не знает, зачем задает именно этот вопрос, ведь видно же — ни черта ни «хорошо». — Да. — А по выражению лица не скажешь… — Нет, тебе показалось — все в порядке. — Может, мне ты скажешь, как есть? — Сиань Ланг садится на постели. — Со мной всё хорошо, это просто разные мысли, и они, наверное, скоро перестанут меня мучить… — выдавливает Мулан, подтягивая колени к самому подбородку. — Я надеюсь, что перестанут. Иначе я свихнусь. — И о чем ты думаешь? — О том, как всё изменилось. Слишком неожиданно… для меня. — И что же именно изменилось? — …вся жизнь. Кажется, ещё совсем недавно мы с сестрой были маленькими девочками, которые верили в чудеса, в то, что все мечты всегда сбываются и совершенно не хотели взрослеть. Но сейчас — всего за полгода, моя младшая сестра выросла даже больше, чем я, побывавшая на войне… — Мулан, слушай, ты просто… — …сегодня мы с ней будто чужие люди — она уже всерьез рассуждает о семье, детях… и считает меня трусихой, боящейся этой ответственности, и потому кидающейся грудью на любое копье… — …знаешь, можно родиться с определенными задатками, с талантами, но… никто не рождается мудрецом. И кому-то требуется время на осмысление того или иного… — …но, если бы не призыв на войну… я бы всё равно нашла способ избежать замужества. Просто убежала бы из дома, — а затем Мулан начинает нервничать всё больше — её выдают и повышающийся голос, и руки, сжатые в кулаки, и поза. — …замужества? — Ланг перестаёт смотреть в одну точку и, моргая, переводит взгляд на Мулан, — тебя хотели выдать замуж? — …ну, да — я, кажется, говорила, что был поход к свахе… мать жениха восседала… как королева на троне, а я… — …а что ты? — стараясь не выдать напряжения, спрашивает Ланг, хоть и жалеет, что заострила внимание на этой теме. — …я всё испортила, как обычно, — упавшим голосом сообщает Мулан. — …может, не «как обычно», а так, как и хотела? — …что? — …ты же только что сказала, что планировала избежать замужества любой ценой… — …я имела в виду, что… хочу сама решать, что мне делать в моей жизни… — …желание похвальное, но… — …угу, но, выходит, со мной всё же что-то не так, — после затянувшейся паузы такой ответ звучит слишком неожиданно. — Почему ты так говоришь? — нахмуривается Сиань Ланг — ей хочется, чтоб Мулан больше не думала об этом. — Потому что, я так чувствую. Я, похоже, не понимаю всего того, что понимает Сью. А ведь это я должна быть для неё примером, а не наоборот. Ещё на днях мне казалось, что теперь на меня будут смотреть по-другому, но… похоже, опять всё возвращается на круги своя, и я не понимаю, почему быть такой, как я — нельзя. — Ох, знаешь, можно или нельзя — вопрос крайне сложный. Не людям об этом судить — вот, что я скажу. Правила ведь нужны для того, чтобы их нарушать, если что. Другое дело — ради чего нарушать. Понимаешь? И с другой стороны — да, ты не такая как другие, — и это как раз хорошо, — иначе, если бы все были полностью одинаковыми — жизнь быстро утратила бы все свои краски… Сиань Ланг старается не думать о том, что эти же мысли посещают её, время от времени, и сейчас, особенно сейчас, — их всё больше. Рядом с Мулан, с её семьей, в этой обычной жизни, которой она, фактически, никогда не знала, — эти мысли, куда острее ощущаются. Они — будто медленнодействующий яд, расползающийся под кожей. И она бы солгала, если бы сказала, что не хотела ни разу в жизни быть «одинаковой», потому как «индивидуальность» заставила заплатить слишком высокую цену. — Ты так говоришь, потому что сама не как все? — наконец спрашивает Мулан. — Или — просто хочешь меня успокоить? — И то, и другое, — когда они встречаются взглядами, Ланг хочется верить, что она сумела убедить Мулан хотя бы на время отпустить мрачные мысли. — Возьмешь меня… Мулан не успевает договорить, но Ланг и так знает, о чем она попросит, и потому просто кивает на окно с коротким выдохом: «Пошли». И уже когда они оказываются за пределами деревенских стен, она вдруг осознаёт, насколько двусмысленно прозвучала та фраза, и тут же одергивает себя: «Какого, спрашивается, черта, она вообще задумывается об этом? Почему эти странные мысли и ещё более странные намеки, так или иначе, всплывают по ходу любого из их совместных занятий?». — Ты чего? — Мулан трогает её за плечо, а она вздрагивает и радуется тому, что на улице темно, и на щеках не виден румянец, точнее — её лицо буквально горит, и будь сейчас день, то все бы подумали, что у неё солнечный ожог. — Что-нибудь не… — …нет — всё так, — она снова не дает закончить Мулан и, сжав кулаки, пытается успокоить саму себя тем, что это — временно. И нужно больше бывать на свежем воздухе. — Мне можно лететь, или ты хочешь пройтись пешком? — Пешком, — говорит Мулан с некоторым удивлением. — Нам обеим, кажется, надо голову проветрить, — Ланг замечает её взгляд и старается сделать невозмутимый вид. — Куда пойдем? — Я думала, что ты… — ещё больше теряется Мулан. — Не я ж тут каждый куст знаю… лучше ты веди. Эта недоохота всё больше походит на прогулку или даже экскурсию, но Ланг и не против — пока Мулан рассказывает какие-то истории из детства, показывает значимые для неё места, она сама может чувствовать себя в безопасности — они не говорят о ней, о ведьминских способностях, и это уже хорошо. Ей не приходится соображать, что именно ответить и как лучше избежать неприятных тем. — …ой-ой-ой, стой, сюда мы, кажется, зря пришли… — …почему? — Ланг, признаться, совсем не следящая за тем, куда именно они направляются, останавливается и поднимает глаза. — …когда-то это было моё любимое место… — …было? — Ланг поворачивает голову, внимательно изучая выражение на лице Мулан. — А сейчас — что? — …вон — одни пеньки торчат… — Мулан указывает рукой на целую поляну, усыпанную засыхающими листьями сакуры. Ланг приходится напрячь зрение, чтобы рассмотреть масштаб случившегося. — …здесь когда-то был целый сад… сюда даже приезжали из соседних деревень, чтобы полюбоваться, а теперь — сама видишь, всё вырубили… — Мулан тяжело вздыхает. — Когда-то мы с папой сюда приходили… на одном, как он сам говорил — самом красивом дереве, каждый год завязывали ленточку — в честь моего дня рождения. Но по мере того, как я росла, деревьев становилось всё меньше. И потом вообще — парочка только осталась, а в этом году… и совсем ничего… уже не получится… — Разве сакура не является священным деревом? Кому пришло в голову её рубить? — Ланг оглядывает пеньки, больше напоминающие каких-то страшных гномов в чернеющих среди зеленой травы колпаках. — Да ещё в таком количестве… — Скоро ещё корчевать будут — всё ж разворотят с концами — а ведь если бы не трогали, то, может, лет через десять был бы новый сад… — За десять лет всё может, ох, как поменяться… — Да уж — и нам это говорят, — кивает Мулан. — Кто говорит? — Ну, в соседней деревне живет председатель нашей деревенской общины — он считает, что здесь лучше всего построить что-то… — Например? — Вроде… арены для тренировки… — Что — второй Колизей? — Ланг усмехается. — Так у него ничего не получится — ландшафт не тот и знаний не хватит — римляне — гении, каких поискать. А ещё — тираны до мозга костей — есть мнение, что их арены строятся на людских костях… — А что такое Коли… — Мулан запинается посредине слова, смущаясь. — Колизей — это постройка с огромной полукруглой ареной и местами для зрителей. Арена, на которой сражались гладиаторы. Бывшие рабы или преступники, которые в жестоком бою должны либо красивой смертью искупить свою вину перед империей, либо — выжить и доказать, что имеют право на существование… — Ты и там была? — Мулан оборачивается к ней и застывает с открытым ртом. — Нет, в Риме я ещё не была — только слышала рассказы и видела изображения, — отвечает Ланг, снова оглядываясь кругом и приходя к выводу, что тут, на клочке, и одна трибуна б не поместилась — не то, что какая-то арена. И скорее всего, что кому-то просто понадобилось дерево — неважно какое, — для досок или ещё куда-то. И под руку попалась сакура. — Но… может, когда-нибудь, при подходящем случае, думаю, можно и туда наведаться… — Можно узнать кое-что? — Попробуй, — Ланг надеется, что очередной вопрос не загонит её в тупик. — Почему ты… вернулась из… Египта — да? — Мулан прикусывает губу, явно будучи неуверенной в том, что произносит. — Если там у тебя… были… ну, привилегии какие-то, и ты была… королевой, пусть и недолго… но, почему ты вернулась сюда? Ланг молча переваривает довольно рваный кусок информации, имеющий ещё и вопросительный характер. — Ты могла бы полететь в любую часть света — вдруг бы… тебе повезло, скажем, в том же Риме, куда ты хочешь однажды попасть…? — …сказать, что я — патриот — не выйдет? — со смешком отвечает вопросом на вопрос Ланг. — Да? Лицо Мулан приобретает по-настоящему взрослую серьезность, и она понимает, что отшучиваться уже не хорошо. — …я не планировала возвращаться… меня привезли обратно силой, — и теперь становится очевидно: отделаться только этой фразой не получится. — И я не ошиблась, когда подумала, что всё станет ещё хуже, чем было до… — …получается, что в другую страну ты… сбежала, а потом… тебя вернули и… — …примерно так, — Ланг уже жалеет, что согласилась ответить. — …тебе неприятно об этом говорить, наверное? — догадывается Мулан. — …ну, я всё равно собиралась тебе кое-что рассказать, так что — почему бы не рассказать сразу всё? — …что? — Мулан смотрит на неё во все глаза, будто видит впервые. — …рассказать то, что связано с этой темой, — уточняет Ланг, — с Египтом, и с тем, как всё началось… — …сейчас? — …нет — если вдруг ты спать не захочешь — тогда и поговорим, — она всё же выкручивается, и оставляет Мулан с недоуменным взглядом позади. — Ты идешь или тут будешь ночевать? Пока они возвращаются к дороге, Сиань Ланг кажется, что Мулан свернет себе шею — в и прямом и в переносном смысле, — она смотрит на неё, не отрываясь и, похоже, едва сдерживается, чтобы не назадавать ещё кучу вопросов. Пожалуй, до Мулан никому не было такого дела до её прошлого — Ланг удивляется этому, хоть сама никогда не распространялась на эту тему. Во-первых, никому и правда это было не нужно, а, во-вторых — она до последнего была уверена, что это не нужно и ей. А теперь вдруг кажется, что просто проговорить это — всё то, что сидит внутри крепкой занозой, обросшей за эти годы полного одиночества жесткой, почти непробиваемой броней, — необходимо. — …э-э-э… стой, мы же пришли… — Мулан вдруг тормозит её, когда до дома остается буквально несколько минут. — А как же охота? — …кроме сырого мяса я иногда могу поесть фрукты… или овощи… — Ланг, посмотрев в сторону, замечает большую яблоню. — Наверное, сегодня такой случай… — …да? — …я и забыла про охоту, если честно… с твоими-то вопросами… — …с моими вопросами? — Мулан на этот раз не лезет за словом в карман. — Скорее, с твоими тайнами. Ланг уже хочет сказать, что согласна, пусть и не на все сто, однако Мулан вдруг снова останавливается: — …тебя тут подождать? — …в смысле? — …ну, я туда не пойду, — говорит Мулан, складывая руки на груди. — …почему это? — …вдруг ты опять в меня яблоками швыряться будешь… — …тоже мне — нашла, что вспомнить. — Ланг фыркает. — Я тогда случайно тебе по голове дала, так что — не вижу повода бояться меня, или уж хотя бы — отказываться от яблок… — …не бояться, говоришь? — Мулан задумчиво смотрит снизу-вверх на яблоню, когда они подходят. — Показать, как я умею по деревьям лазать? — …а ты, часом, не свалишься? — Ланг с долей недоверия косится на неё, закатывающую рукава. — Как я тебя домой потом потащу? — …я с земли не хочу — я хочу с верхушки, — Мулан собирается подпрыгнуть и уцепиться за нижнюю большую ветку, с которой и можно начать карабкаться на дерево, — там вкуснее… — …стой, я тебе скину… — Ланг нисколько не уверена в том, что девчонка рассчитала силы правильно, а дерево и правда большое, — с верхушки, значит? — …да я и сама могу… — упрямится Мулан. — …нет, может быть скользко после вчерашнего ливня, и я не хочу тебя по частям тут собирать. — Ланг вспоминает случай из детства, когда на её глазах соседский мальчишка, полезший на дерево после дождя, неудачно упал, и сломал себе позвоночник — её же ещё потом и обвинили. — И да — к твоему сведению: на землю падают только спелые яблоки. А, значит, они не могут оказаться хуже тех, что остаются на ветках… — …хорошо, буду знать… — соглашается Мулан и ловит первое яблоко, которое она, взлетев, бросает вниз. Ланг, наблюдая за довольной, вовсю хрустящей фруктом, Мулан, вдруг думает о том, что за упрямство и за это чисто детское желание залезать на дерево, хвастаясь своими навыками, но ни капли не думая о том, безопасно ли это, стоило ещё пару яблок девчонке на голову скинуть. Но яблоки оказываются увесистыми — куда крупнее тех, что были тогда, — и они могут «подарить» неслабую шишку. — …если я… кое-что попрошу… ты… не будешь сильно против? — спрашивает Мулан, внимательно посмотрев на неё и затем — на покусанное яблоко. — …смотря что ты попросишь… — …ничего невозможного, надеюсь… — говорит Мулан с легкой улыбкой. — Ты можешь снова превратиться? И тут где-то глубоко внутри дергается туго натянутая струна, вызывая «дрожь» всех остальных струн в её душе — Ланг сразу догадывается, что именно собирается попросить Мулан. Всего один импульс, но тут же в мозгу срабатывает механизм психологической защиты — почти бессознательно. — …нет, — она, замотав головой, делает большой шаг назад, а на руках тут же появляются когти, готовые к бою, — в смысле — я против… — …ты же не знаешь, о чем… — Мулан заметно огорчается. — …знаю, — Сиань Ланг чувствует, как все сильнее стучит сердце. — Ланг, ты только не… — …ты хочешь меня… покормить… с руки… — фраза опять получается какой-то странной, с двойным «дном», безумно рваной, но сейчас совершенно не до этих глупостей. — …да, я… — …для меня это неприемлемо, — резко говорит Ланг, почти не узнавая свой голос, — никогда больше не предлагай подобного… — …я не первая этого захотела, очевидно? — Мулан мнется на месте и рассматривает огрызок так, словно за него можно спрятаться как за стену, в случае чего. — И раз ты… так напугана… значит, кто-то очень постарался… — …не бери в голову, — Ланг делает глубокий вдох, прикрывая глаза и затем, понемногу успокаиваясь, выдыхает, — и извини меня. — …нет-нет, это мне надо извиниться… — поспешно отвечает Мулан, — я же всё время лезу в твоё личное пространство и, выходит, что… — …ты лезешь ровно туда, куда я позволяю залезть, так что — всё в относительной норме, не волнуйся. — Сиань Ланг улыбается — так же, как и в большинстве случаев, к которым она давно привыкла, — через боль. — Если ты на самом деле нарушишь границы моего очень личного пространства — я сообщу.