Волчье сердце

Из всех преступлений самое тяжкое — это бессердечие. (Конфуций)

— …так, чего там у нас дальше по плану? — гулкие шаги разносятся по темному и сырому подземелью. — Вроде, хотели освободить камеру для этого ублюдка-душегуба? — …это самую последнюю, которую вот-вот завалит? — …её, родимую… — …да, только там эта… — …кто?  — …да сам знаешь — ведьма! — …черт… точно… и куда мы её? — …может, их вместе посадить? — …ты двинулся — она его загрызет, дай мужику хоть перед казнью подышать! — …ну да — точно… и чего делать? Свободных клеток больше нет — зверья, зато, хоть отбавляй! Да, уроды?! — эхо гуляет по низкому коридору, где сейчас гробовая тишина, нарушаемая только насмешливыми голосами двух стражников. — Смотри-ка, притихли они! — …знают, что будут выступать — жрать не получат! — …ну да, — а ведьма-тварь у нас самая тихая и скромная… ни звука ещё не издала! И я вот всё думаю — лучше б её в цирк какой странствующий сдали, пусть бы детишек потешала, чем тут место занимать… она, вроде, не так и опасна… — …да, а чего ж ты к ней подойти боишься? — …не боюсь… просто… не хочу… — …конечно — знаешь ведь, что может в тебя вселиться! Только в глаза ей глянь! — …так глаза у неё закрыты… повязку-то ей не снять, пока руки в кандалах… — …всё — ближе к делу! Чего делать с ней? — …приказ на её казнь всё ещё не пришел? — …дождешься этого приказа — только заваливают новыми нарушителями… думают, тюрьма резиновая! Не знаю… — …дак, может, ляд с ней — сейчас её свяжем покрепче… камушек на шейку, и в реку вон сбросим с моста, где-нибудь не на виду… — …а что скажем-то?! — …скажем — улетела птичка… — слышится хохот, и затем — металлический лязг засова. — Да кому будет до неё дело? Брось! Достала она всех уже… камера сейчас нужнее для другой туши! — …или давай-ка предложим её нашему скотоводу недоделанному — он ж всех убогих собирает… пусть-ка раскошелится… — …думаешь, этот жмот чего заплатит? — …а куда денется? Она ему пару фокусов покажет — заплатит! — дверь открывается с тяжёлым скрипом, и даже стены, сплошь покрытые царапинами и трещинами, чуть дрожат. — Эй, слышь! Поднимайся! — …твою мать! Вставай! — её пинают сильнее, но сил не остаётся вообще абсолютно ни на что — за прошедшую неделю она не съела ни крошки — последняя кость была брошена давным-давно, и мяса на ней было так мало, что не хватило бы даже крысе, — организм истощен практически полностью. В миске с грязной, стоковой водой нет ни капли — также давно. — Живо! — …э-э-э… это она притворяется, да? — …а я откуда знаю! — …черт — её ж кормить, поди, забывали! Она, вроде, только сырое мясо жрет-то… а где его добыть — собак давно не резали — нету… — …крыс полно! — …дак травили их недавно! -…да плевать! Вон — грызла же чего-то! Значит, не померла пока! — обглоданная кость летит от стены до стены, подброшенная носком сапога. — Ладно — поднимай её… — …сам поднимай! Вдруг она сейчас бросится! — …ты дурак совсем? Она вон и башкой-то уже не шевелит… и дыхание слабое… — …типа, скоро сдохнет? Тогда её точно никто не купит… — …да и срать мне — бери веревку и камень. Сами казним, раз государство тормозит. Пошли. Пока с обеда наш Барбос не вернулся… На улице уже ночь, когда её, перебросив через плечо как мешок картошки, вытаскивают через задний ход из подземелья. Сколько она не видела света — с тех пор как на неё надели повязку, — кажется, что всю жизнь. Будто ослепла. Часы превратились в дни за долю секунды. А дни — в года. Запах воды сразу бросается в голову — у воды, даже самой чистой есть свой запах, а у такой грязной, как обмелевшая речушка сразу за пределами столицы, — и подавно. — …всё, давай, затягивай веревку и… — …чего… прямо так? — …да! — её бросают на землю, и она чувствует уже другой запах — горьковатый, мокрый и липнущий к ноздрям так, словно она вот-вот задохнется от него. — …и руки не будем освобождать? — …зачем? — …ну… она никуда не денется уже, а кандалы — казенные! — …да, верно — снимаем… — и тут она слышит поворот ключа, почти не веря в этот звук. Чувствовать — нет — она давно уже ничего не чувствует, — её кисти будто одеревенели, и теперь она может ориентироваться только на слух. — Эй. Смотри… — …чего опять?! — …у неё… когти есть? — …ну, так нас же ясно предупредили те ребята, вылезшие из задницы Хеопса — мол, превращается в птицу… аккуратнее будьте… отсюда и когти! Олух! Давай быстрее! — …да меня не было, когда её принимали… — …снял? — её руки свободны, но она все ещё не двигается, хотя и понимает — момент может быть упущен. Однако, надеясь на своё особенное, шестое или ведьминское, чувство, ждет. — Теперь веревку… Как только её переворачивают на спину и принимаются затягивать узел на шее, она, собрав все оставшиеся силы, поднимает руку, и молниеносным, скользящим движением проводит ею по глотке одного из стражников. Когти, отросшие и нестачиваемые вот уже несколько лет, режут его кожу будто острый клинок. Кровь брызжет из порванной артерии, заливая всё вокруг и её в том числе. Второй с криком хватается за свою пику, но она перекатывается, и кое-как приподнявшись сбрасывает повязку с глаз… а ночь будто ослепляет её, заставляя даже зажмуриться, хотя кругом — тьма. Сначала встать на колени, потом — медленно, постепенно, дыша рваными вздохами, и опираясь на дрожащие руки, — наконец-то принять вертикальное положение. — …не надо… умоляю… — и вот стражник пятится назад — спотыкается и падает, барахтаясь, как перевернувшийся жук, — нет — не надо… п-пощади… Шаги даются с огромным трудом. Но до него она доходит. — …н-нет, умоляю… возьми что угодно… только не… — …заткнись… — она не узнает свой голос — севший, грубый, будто утробный рык. Её так долго кормили исключительно собачьим мясом, что, как она сама не стала собакой — вопрос, и, кажется, её голосовые связки за несколько лет полного молчания атрофировались для нормальной речи, — не дергайся… хуже будет… Она нагибается и хватает его за лицо, шипя что-то не вполне членораздельное, скребя когтями и оставляя порезы — яркие и кровоточащие, что заставляют его биться в агонии и орать. Но она зажимает ему рот. Вселяться в него почему-то не хочется — слишком жалкое это будет зрелище… и если б только у неё хватило сил улететь… — …м-м-м! — стражник не перестает дергаться, хоть она и предупреждала его, — приходится снова напрячься, отдавая последние силы, и просто-напросто свернуть ему шею. А после — кинуться к мутной, подернутой маслянистой пленкой воде, и пить огромными глотками, пока не вырвет — такой же грязной желчью, — чтоб внутренности скрутились в тугой жгут, а горло засаднило от боли. Только радоваться, хоть чему-то, слишком рано — мечтая только об одном — улететь отсюда куда подальше, — она совсем забывает обо всем остальном, ведь взлететь высоко не получается. Если это хаотичное «нечто» вообще похоже на полет. И вот она уже падает в реку, так и не перелетев ту. В эту гадкую, ядовитую смесь из отходов человеческой жизнедеятельности и слива разного рода горючего. Понять, что ты из одной ловушки вдруг попал в другую, получается не сразу: сети рыбаки научились ставить очень незаметно, и попасться в них становится намного легче… И ночь резко сменяется утром. Утром, наступившим после заточения. Спустя пять лет после заточения — так будет правильнее сказать. Теперь — в глаза бьет солнце. Беспощадное. Белое. Солнце, поднявшееся в зенит. От которого жжет глаза. И тупой болью болит голова. Затем начинаются галлюцинации. Слуховые. Но чаще — зрительные. И они — как бы парадоксально это не звучало, — единственное, что помогает ей не сойти с ума. Ведь она снова в заточении. Та злополучная сеть оказалась дорогой в новое рабство — её выловили местные охотники-браконьеры, которые по ночам опустошали самые лакомые и, порой, — не очень, рыбные места и затем, взяв с собой своих тренированных соколов, уезжали на такую же незаконную охоту в степи. Там стало понятно, что жить в образе птицы постоянно она бы никогда не смогла. Во-первых, их точно также, как и людей в тюрьмах, морили голодом. А иногда — ещё и дразнили. И «угощение» в виде жалкого кусочка рыбы в день, они могли получить только тяжким трудом. А, во-вторых, охота в естественной среде обитания — дело привычное, но вот охота с эгоистичным человеком за спиной, который чуть дернет тебя за цепь, — на которую сажались все птицы без исключения, — и пиши пропало, — просто невыносима. Когда она превратилась в человека, не выдержав изнуряющей охоты, первый раз — все застыли и испугались, понятное дело. А она до последнего надеялась, что сможет без драки убедить их отпустить её. Но вскоре стало ясно, что ничего из этого не выйдет. В результате — во второй раз попытавшись сбежать, не выдержав уже домогательств одного из охотников, она испытала на себе самое страшное: ей переломали руки, надели ошейник и посадили в клетку. В клетку, где обратная трансформация в птицу была невозможна — слишком мало места, и к тому же — ошейник давил каждый раз, когда она слегка дергалась, впиваясь в шею острыми шипами. Раскаленный песок пустыни можно сравнить только с открытым огнем. И если бы он мог расплавить даже металл — цены б ему не было. Однако это не так — песок лишь сильнее распаляет металлические прутья, отдавая часть своего жара, и едва дотронувшись до них можно получить ожог почти до мяса. Только она больше не пытается выбраться — решетка клетки слишком частая для того, чтобы можно было просунуть хотя бы голову. Все ли соколы, не угодившие хозяевам, попадали сюда — на адский огонь к самому Дьяволу, — она не знала, но для неё, видимо, не нашлось места лучше. Во время очередного «путешествия» её просто забыли. Вернее — бросили умирать, поняв, что служить им больше она не станет. И особенно четко на этом солнцепёке вдруг обнаруживают себя воспоминания — в раннем детстве она любила ходить на выставку животных, которую устраивали неподалёку от деревни: обыкновенные котята, щенки, а также заморские попугаи, даже обезьянки — тогда ей казалось забавным, что их всех можно потрогать. Посмотреть. Выбрать. Или — не выбрать. Но прикоснуться к каждому — пару раз были даже крокодилы — обязательно. И тогда её совсем не смущало, что все они сидят в клетках и на поводках. Она смотрела им в глаза и откровенно не понимала, что их «несвобода» вовсе не временна — каждого, кто не уходил домой с хозяином вечером, — убивали, как оказалось для неё, несколькими годами позже… И сейчас в её голове, которая все меньше соображает, стучит только одна мысль: «Её просто не выбрали». Однако перед глазами, в плывущей пелене сменяющихся картинок, вдруг появляется очертание человеческой ладони. Ладони, которая, кажется, готова ей помочь… — …черт побери! — голос также расплывается и разваливается на части. На отдельные гласные. — Она ещё живая! Надо сказать Бори Хану! Хэй-хей! И песок из-под копыт огромной черной глыбы, которая оказывается лошадью, всего-навсего — чей запах она уловила ещё раньше, чем до желеобразного, похоже, мозга вообще дошло, откуда он, — попадает на её ступни, — оголённые и почти сожженные под лучами. Заставляя дернуться и едва ли захлебнуться последней слюной, которую она вторые сутки удерживает во рту. Чтобы не сдохнуть ещё быстрее. Ошейник сдавливает шею — дышать становится невозможно, глаза закатываются и наверное-уже-последний выдох летит наружу, но тут вдруг чьи-то руки хватают её за голову и резко наклоняют назад, а после… вместо спасительной воды на неё сыплется тот самый раскаленный песок… Ланг просыпается с бешено колотящимся сердцем, вся мокрая. Голоса снаружи — громкие, бьющие по ушам разными звуками, примешивающимися к речи, — дают понять, что уже утро, и тусклые лучи осеннего солнца пробиваются в щели между досками. Она резко вскидывается и сразу же прикладывается руками к шее — в горле стоит боль, а ещё — жутко першит, будто она все ещё чувствует сдавливание ошейником. Ощупав себя и убедившись, что это и правда был лишь кошмар, она падает обратно — становится чуть легче вдыхать довольно тяжелый воздух, но, принюхавшись, Ланг понимает, что эта дымовуха, скорее всего, идет из кухни, где вовсю потчуют гостей выпечкой. Какое-то время Ланг лежит, не шевелясь и стараясь не думать о том, почему именно сейчас события пятилетней давности решили «навестить» её. Повернув голову, она вдруг замечает лежащее на валике перо. Явно не то, что у неё в волосах — оно-то на месте, — становится ясно, что Мулан была здесь ночью. И, значит, что-что, а поцелуи ей точно не приснились. Хотя, чувства, шевельнувшиеся в ней сейчас, — странной вины и ещё более странной паники, — тоже очень даже отчетливы. И, наверное, было бы лучше, чтоб все произошедшее оказалось, в конечном итоге, нереальным. Но она совершенно не может определить, что было бы хуже: всю ночь кошмары с Бори Ханом или — полуэротические сны с Мулан. — …да мама, хорошо… — и тут слышится голос Мулан прямо за дверями, — как куда намылилась — покормить ежа, я же говорила… Ланг не знает, притвориться ли ей спящей, или — наоборот — быстро вскочить и сделать вид, что она давно бодрствует. А пока она раздумывает, в сени входит Мулан с блюдцем и ароматным пирожком. И ей вдруг кажется, что колючке слишком жирно будет — его просто разорвет, если он съест всё это. А ещё, кажется, она сейчас готова думать, о чем угодно, даже об этом треклятом Кусе, лишь бы не о том, что произошло ночью. — Доброе утро, — Мулан останавливается рядом с её так называемой «постелью» и улыбается. — Ты как… нормально? Ланг лишь неопределённо пожимает плечами — почему-то заговорить становится трудно. И вдруг со злой усмешкой про себя отмечает, что, должно быть, краснеет как наивная девочка сейчас, хотя, на самом-то деле, давно уже не она. — Кусь! — Мулан приседает и ставит блюдце на пол. — Завтрак, дружок! Тот кидается к еде, и начинает громко лакать молоко. После Мулан разламывает пирог и даёт небольшой кусок мясной начинки — он и на это набрасывается, как голодный, хотя вчера, под вечер, умял целую горку нашинкованной капусты. Какое-то время они обе наблюдают за прожорливым ежом, а потом, вроде бы, невзначай встречаются глазами, и Ланг сразу же отводит взгляд. Ругая себя на чем свет стоит, — а, может, это внутренний голос, который она ночью посмела проигнорировать, решает взять реванш, — ей всё сильнее кажется, что не нужно было допускать то, что они с Мулан всё же допустили. Но что теперь — как она и говорила, — ничего уже не исправить. И от этого в груди всё сдавливает как тисками. Совсем не так, как в кошмаре — намного хуже. — …ой, оно тут, а я уж думала… потеряла… — Мулан облегченно выдыхает, увидев перо, которое она держит в руке, как последнюю соломинку, и тут же замечает её взгляд. — Ланг, эй, ты чего? — …да нет — ничего, просто… — Ланг? — Мулан, оглянувшись на дверь, подползает к ней и оказывается совсем рядом — так, как раньше бы — ну, как «раньше» — до вчерашней ночи, — скорее всего, не решилась бы приблизиться. — Ты чего переживаешь? — …не переживаю, это просто мысли всякие лезут в голову… — она до сих пор точно не знает, стоит ли смотреть на Мулан, без конца отводя глаза, — я вот… увидела перо и подумала… что это такой привет прощальный своеобразный… — …в смысле? — …знаешь, когда после ночи вместе, один из партнеров оставляет что-то другому, дескать… — Ланг, — Мулан касается теплой ладошкой её щеки и смотрит на неё с такой же теплотой. — Ну, какой ещё «прощальный привет», ты ведь меня ночью сама расплетала… не помнишь? Мы же лежали тут вместе — ты была сверху, я пожаловалась, что коса неудобство доставляет, и ты меня расплела, а после мы… — …снова целовались, и ты не хотела уходить, — Ланг улыбается, сразу видя ответную улыбку и чувствуя, как ей заметно становится легче — опасения насчет того, что Мулан будет жалеть, не подтверждаются, — но ещё — мы же совершенно не следили за дверью… — …да — не следили, — соглашается Мулан и чуть нахмуривается, — думаешь, кто-нибудь мог… — …не знаю, по-моему, никто не проходил, хотя… кто его знает… — и Ланг понимает, что даже если бы кто-то и зашел — им обеим было бы наплевать — они бы просто не обратили на это внимания, — но если меня ещё не выставили и не обвинили в совращении, наверное, всё обошлось… — …кто кого тут ещё совращал, — говорит Мулан, качнувшись вперед и касаясь губами её переносицы. — Ланг, я не жалею. Ни капли. И ты можешь не переживать, что… — …я, — Ланг прикрывает глаза, наслаждаясь моментом такой нужной сейчас близости и вдыхая запах, ставший для неё особенным ещё с того момента, как она успокаивала плачущую Мулан — запах её кожи, — тоже не жалею… — …оставь пока у себя, — говорит Мулан, ещё раз поцеловав её нос, когда она собирается ей вернуть перо, — заплетёшь меня перед сном, чтоб маму особо не травмировать. У неё прям пунктик теперь — она сегодня Сью за завтраком уже лекцию прочитала насчет птичьих перьев… — …так, стой… а они с твоим отцом хоть не заметили, что тебя полночи не было? — спрашивает Ланг, отмечая, что на голове у Мулан самое настоящее гнездо — кажется, она не только её расплела, но и взъерошила неслабо, — ничего не сказали? — …нет — этого не заметили… только… — Мулан прикусывает губу, и ей опять кажется, что в груди всё оборвалось, — ты… мою сорочку порвала… когтями… и мне маме пришлось врать, что я за гвоздь зацепилась… — …черт, я… — Ланг сжимает руку в кулак, — прости, это… не всегда можно контролировать… — …не всегда? — удивляется Мулан. — …да — бывают ситуации, в которых мои когти живут своей жизнью… — …да? — …ну, я имею в виду, что когти я могу выпустить и не убрать, абсолютно не задумываясь о тех, кто рядом, если, например, мне страшно или… — …или? — смотрит на неё Мулан. — …или я возбуждена… — Ланг вдруг пытается отодвинуться и спрятаться, будто сказала что-то плохое и стыдное, — правда, прости — в следующий раз ты меня тормози, ладно? То есть… я имела в виду… — …в следующий раз мы будем умнее, — а Мулан с заигрывающей улыбкой опять приближается к её лицу и шепчет в самое ухо, — мы её снимем… — …вот сейчас нас точно могут застать… — Ланг, поразившись её смелости, поворачивает голову и слегка прикусывает Мулан за скулу, отчего та вся вздрагивает, — так что — не будем нарываться, иди, нето тебя потеряют… — …так я ж сказала, что ежа буду кормить… — …знаешь, весьма удивительно, что никто ночью никуда не шарахался, — Ланг задумчиво смотрит на дверь, — если так и дальше пойдет, то… — Мулан! — голос Хуа Ли как обычно — очень «вовремя». — Долго ты там возиться будешь? Завела себе проблему! — …это она про меня? — усмехнувшись краешком губ, интересуется Ланг, принимаясь сворачивать одеяло, которое, впрочем, и так напоминает комок. — Или — про него? Кусь, всё ещё не наевшийся, хватает оставшийся кусок пирога, лежащий на краю блюдца, и убегает. Бежит он довольно быстро и по направлению к выходу. Видимо, ночевать здесь ему совсем не понравилось. — …куда?! — Мулан бросается за ним. — Кусь! Дурачок! Стой! В это же время в сени входит с недовольным видом Ван Сунь. Ёж уже приближается к ступеньке, и Мулан его явно не догнать, но Сунь вдруг, глянув вниз, выкидывает ногу вперед и почти задевает животное. Слышится писк или шипение. Ланг вся вздрагивает, стискивает зубы и резко вскакивает. — …эй, а полегче?! — Мулан и та едва не получает пинка. И поднимает ежа на руки. — Совсем уже глаз нет? — …чего? — и Сунь делает вид, что не заметил её. — …я говорю — глаза раскрой, а то… — …полегче, значит, — с наглой интонацией перебивает он, — только вчера ты мне легко заехала по морде, а?! У меня вон весь подбородок разнесло! — …и это только твои проблемы, голубчик, — раздувая от гнева ноздри, цедит Ланг, — будешь думать, прежде чем рот отрывать… — Ой-ой, ты-то сама кто такая, — он прищуривается, глядя на неё, — тоже мне — будет тут указывать! Ты сама вообще этой кто? Сестренка-переросток? Или — нянька? — …тебя забыли спросить — кто, — Ланг не успевает защитить себя — Мулан делает это за неё, — если она находится в этом доме, значит, так надо… — Надо, угу, — Сунь едва не смеется. — Хозяйка, блин, нашлась — да домик-то ни хрена не твой — папин и мамин. И я скоро стану им сыном. Так что, детка, прав на него у меня побольше будет. И заруби себе на носу — ты можешь хоть десять мечей заиметь, но на одно место с мужиком никогда нигде не встанешь! Ясно?! — …тебе, видимо, надо было башку проломить, чтоб ты кое-что уяснил… — Ланг делает ещё шаг, не прекращая смотреть в глаза, — не наличие, как ты выразился, хрена между ног делает мужика мужиком, дорогой мой… Мулан усмехается и отходит, чтоб она могла подойти к нему вплотную. Только Сунь тут же пятится назад с таким выражением лица, будто только что обделался. — …только тронь меня — отцу скажу — тебя вздернут на первом попавшемся столбе! Я — последний наследник рода Ван! — …ещё одно слово в подобном тоне, и ты точно станешь последним… уже навсегда, — Ланг едва сдерживается — обычно не нужно было много времени, чтобы попасть в голову к кому-то из лиц мужского пола — они, как правило, совсем не умеют защищать разум. Тем более — такие юные. Только вот с этим кренделем не всё так просто — она пытается, но не может ничего сделать. И это как никогда злит. — Испарись отсюда — и только попадись мне ещё на глаза… Повторять не приходится — Сунь ретируется, перепрыгивая через все, что видит на пути. Ланг выпускает воздух из легких, которые, кажется, начинают шипеть будто масло на раскаленной сковороде. — …ну, как — это он? — Мулан заглядывает ей в лицо. — …я пока не знаю… — …не знаешь? Почему? — …я не смогла… — выдавливает Ланг, — на нем… будто щит… — …щит? — Мулан относит Куся на его место и снова подходит к ней. — Какой ещё щит? — …защитный… — …а такие бывают? — Мулан удивляется ещё больше. — …бывают, если знать, с чем имеешь дело, — Ланг смотрит на дверь, и хочет дыру в ней прожечь. Её буквально трясет от злости. — Скорее всего, что тут не обошлось без его мамаши. Надо бы с ней ещё… повстречаться лицом к лицу… — …зачем? — морщится Мулан. — Меня от неё вообще… выворачивает… — …не поверишь — меня тоже, — откликается, поворачиваясь, Ланг, — и есть у меня одно… сумасшедшее предположение… почему… — …и почему? — Мулан продолжает гипнотизировать её таким взглядом, будто должна немедленно получить ответ. — М? — …ох, Мулан… давай так — я выясню и расскажу, — Ланг же и сама до конца не знает, чем всё может обернуться, но сказать об этом — боится. И не хочет показаться слабой. Как и всегда — сколько бы раз это не происходило, — в любой ситуации она вынуждена была идти в самое пекло, просто для того, что чтобы не выглядеть в глазах кого-то «не способной». — Возможно, мне придется превратиться… если что — не пугайся и постарайся вести себя естественно, ну, и вдруг меня кто-то хватится — соври что-нибудь… а я понаблюдаю за этим выхухолем откуда-нибудь сверху. — …это точно не опасно? — беспокойно спрашивает Мулан. — …точно… — …тебя хоть никто не… подстрелит? — …нет — не подстрелят, — отвечает она, — надеюсь… — Ланг! — возмущается Мулан, ткнув её в бок. Только вот, едва они собираются выйти, как в дверях сталкиваются с Хуа Чжоу. И Ланг буквально вжимается в косяк больной спиной, чтобы больше ни при каких обстоятельствах не касаться его. — Мулан… ты завтракала? — Да, папа… — она чуть смущается своего растрёпано-помятого вида. — Завтракала… — Отлично — тогда приводи себя в порядок, — он смотрит на неё снизу-вверх, но без всякой злости или упреков. — И у меня будет к тебе дело… — Какое дело, пап? — настораживается Мулан. — Ну, ты вчера так любезно встретила гостей… мне вот сержант рассказал, что ты Суню помогла… Ланг думает о том, что сказал бы Чжоу, если бы узнал, как именно его дочь «помогла» этому малолетнему идиоту. И ей почему-то кажется, что, знай он всё, вовсе и не стал бы её ругать. — Папа, там история… такая… — Мулан вдруг принимается краснеть, но тот не дает ей договорить: — …сегодня приезжает его близкий друг — на свадьбе свидетелем хочет быть. Ты его встретишь? — и Ланг тоже становится максимально красной — от гнева. — Там, где обычно — у развилки… покажешь дорогу… мог бы сам Сунь его встретить, просто… у нас столько дел — голова кругом ж идет. Справишься? Мулан тут же смотрит на неё, и становится ясно — всё «прощупывание» откладывается. Придется встречать ещё какого-то залетного наглеца. — Да, пап, я справлюсь… — Славно! — радуется Чжоу. — Нам с мамой поможешь, ну и надо как-то налаживать вам контакт с будущими родственниками, а то, я смотрю, — пока у тебя не очень идет… точно всё сделаешь? Ланг сжимает губы сильнее — её никогда так не распирало от желания сказать всё как есть — чтоб раз и навсегда расставить все точки. Она абсолютно уверена, что даже если бы Мулан из кожи вон вылезла — никакого «контакта» с такими людьми установить не получилось бы. — …всё сделаю, — кивает Мулан, получив от неё едва заметное подмигивание. — Надо, значит, надо. — И вот ещё — завернешь по пути к цветочнику — надо забрать букет невесты, — она и Мулан, похоже, одновременно закатывают глаза, — и ещё — корзину для подношения предкам… — Да, папа, — уже безо всякого на то энтузиазма говорит Мулан. — Я поняла. Можно идти? — Да, можно… только… — он вдруг переводит глаза на неё, и Ланг опять прижимается к косяку, будто её туда прибили. — Я сказал родителям жениха, что… Ланг это — твоя тётя, Мулан. Ну и Сью, соответственно. По моей линии. Ну, как бы — сестра. Моя. В некотором роде. Ибо — чужих людей они терпеть не могут. Ланг опять косится на Мулан — та переваривает информацию с недоуменным лицом. Потом чуть заторможено кивает. — Хорошо, папа — тётя так тётя… — Предупреждаю вас обеих, на всякий случай, — а то, мало ли — сболтнете чего лишнего… — Пап… — Мулан вдруг застывает. — Я уже Кьюбе сказала, что Ланг… — …мы уже сказали, что дружим… — и ей приходится прийти на выручку. — Так. Дружите, значит. Уместно ли это между тётей и племянницей? — тянет, задумавшись, Чжоу. — Возможно, почему и нет? — Да, пап, но… — опять говорит Мулан. — Кьюба отчетливо слышал слово «подруга». Не получится ли… — Ну, тогда я скажу ему, — Чжоу становится серьёзным. — Это ж всё равно — временно. Главное, чтоб до свадьбы не сболтал ничего, — а уж после — хоть трава не расти! Верно, Мулан? Они, с ещё большими недоумениями на лицах, переглядываются. — Шучу! — успокаивает, похоже, только самого себя, Чжоу, усмехаясь. — Без шуток-то вообще свихнуться можно… Свадьба — дело такое. — …по-моему, ты зря не взяла меч… — замечает Ланг, идущая рядом с Мулан, опустившей голову. — Нет, ну мало ли — друзья, знаешь ли, как муж и жена — одна сатана. Чаще всего. — Что? В каком… — В прямом смысле — мы не знаем, кто пожалует — может, отморозок похлеще, чем этот недоделок, — морщится Ланг. — Или — наоборот, какой-нибудь пай-мальчик, в которого влюбятся твои родители ещё похлеще, и пойдешь ты за него замуж… — Кхе-кхе-кхе! — едва не закашливается Мулан от таких размышлений. — Тебе голову не напекло? Точно? — Нет — меня сейчас больше волнует то, какого черта я не могу прочитать мысли этого сопляка. И если на самом деле это дело рук его родственничков, то… — Ты хочешь сказать, что они — все заодно? — Кто их знает — надо разведать, — говорит Ланг. — И сделать всё быстро — пока не стало поздно. — Сью… сегодня пыталась со мной помириться, — выдает вдруг Мулан. — Сама стала разговаривать, почти даже извинилась — мама вмешалась и опять обвинила меня в том, что я подаю дурной пример… — Угу. Ты не особенно-то доверяй своей сестре, Мулан. — Ланг недовольно поджимает губы. — Это может быть обманным маневром. И помни — ни слова обо мне. — Мне никак не хочется думать, что Сью способна… — Мулан, я всё понимаю — но и ты пойми, что с её стороны наши с тобой отношения воспринимаются крайне негативно. Она боится меня, боится ещё с первого вечера… боится потерять тебя, а страх, знаешь ли, заставляет людей идти на всё что угодно… особенно, постоянно подпитываемый… — Как это — подпитываемый? — Вот так — твоя мать делает всё, чтобы усилить его — все эти рассказы про ведьм и не только… — …откуда ты знаешь, что наша мама рассказывала нам про ведьм? — Мулан даже останавливается. — Ну, Мулан — я сама одна из них — могу прочесть мысли, ты забыла? — Ланг поворачивается к ней. — …а это… ну, чувствуется? — …что — то, как я читаю мысли? — …да, — отвечает Мулан, возобновляя шаг. — …что ты чувствовала, когда мы в первый раз встретились? — спрашивает Ланг, покосившись на неё. — …напряжение… — …когда вылетела из седла, а потом ещё и без меча в руке осталась… тоже? — …честно? Тогда был уже страх, — напряженно сообщает Мулан. — …правильно, — и Ланг кивает, снова переводя взгляд на дорогу впереди, — потому, что перед этим я на мгновение влезла тебе в голову — и ты отчетливо поняла, что я знаю то, что ты скрываешь… а цель любой ведьмы, прежде всего, — внушить чувство страха, опасности, сделать всё возможное, чтобы жертва задергалась — так она раскрывается и становится уязвимой… — …но ведь… Сью ты не пыталась напугать, правда? — неуверенно спрашивает Мулан. — …не пыталась — она сделала выводы сама. Да, тогда они были несколько преждевременными, однако… если думать исключительно о том, что она давно спелась с семейкой этого Суня… — …да, только мне… хотелось бы знать наверняка. Ты ведь сможешь узнать, что они затеяли? — Мулан мешкает, прежде чем продолжать: — я имею в виду — Сунь и его родители. Сью, я уверена, не играет в их подлые игры. — …мне придется узнать, что они затеяли, — поправляет её слова Ланг, — от этого, возможно, зависит моя безопасность и даже… жизнь. Пройдя ещё какое-то расстояние в молчании, Мулан опять косится на неё с вопросом в глазах. Ланг, собирающаяся сказать, что вопросов на первую половину дня у них и так предостаточно, видит, как Мулан уже открывает рот: — …слушай… ты упоминала, что Коготь… сильнее Бори Хана, — опять они скатываются к самой неприятной теме. — Ты встречалась с ним прежде? То есть — если он первый наследник… то почему не он, а Бори Хан командовал племенами? — …да, кажется, упоминала… — вздыхает Ланг, — и не отказываюсь от своих слов… Коготь сильнее, хотя бы потому, что он — жесток. — Жесток? — Мулан вдруг складывает губы трубочкой и покачивает головой, будто взвешивая то, насколько это может оказаться правдой. — …и абсолютно беспощаден, — добавляет Ланг, — для него не существует слов «нет» и «нельзя», понимаешь, вообще не существует… — А для Бори… Ланг прерывает её слова тяжелым взглядом и затем говорит: — Бори Хан умел договариваться, хоть это и звучит… странно, а Коготь ни с кем ничего не обсуждает и не стремится — либо ты с ним, либо — против него. А «против» значит — в могиле. Других вариантов для него нет. Он действует только грубой силой. Ему плевать на всё, кроме власти, ну и самого себя… — Хорошо, допустим, но ты же… была сильнее Бори Хана? — С ним и не нужно было иметь много силы… — усмехается Ланг, — я ж знала его как облупленного. Он всегда помнил, что я для него делаю, в обмен на то, что я никогда, ни при каких обстоятельствах, не забуду о том, что он сделал для меня. У нас был заключен некий «договор», который я… начала нарушать, едва узнала, что он… нарушил… — …э-э-э, слушай, ты так о нем говоришь… — Мулан вдруг наклоняет голову и пристально рассматривает её, — словно… тебе его жаль… но на деле-то выходит, он сам всё… профукал — твоей вины в этом нет… — … не знаю — может и так… — …и в его смерти тоже, — добавляет Мулан, — слышишь? — …наши отношения, если можно так назвать всё то, что между нами было за пять с лишним лет, — Ланг задумывается, как сказать лучше и понятнее, — дали трещину не просто так — это Коготь постарался… — …прости, что я… спрашиваю, но… ты с Бори Ханом тоже… — …что «тоже»? — Ланг сразу замечает, что Мулан опускает голову и лицо её заливается краской. — …ну, спала… как и с Лукой… — …все поголовно считали, что да — мы для всех были любовниками. Но на самом деле — ещё с первых дней, как я оказалась в его юрте, — мы решили, что этого никогда не будет, — говорит Ланг, качнув головой. — Потому что оба понимали — стоит перейти в режим «постельных» отношений — любые партнерские загнутся. А с Лукой всё оказалось с точностью до наоборот — он готов был сотрудничать только при условии того, что я буду с ним спать… он хотел контролировать меня полностью, скажем так… — А Бори Хан знал? — все ещё смущенно спрашивает Мулан. — …узнал со временем — мир же не без шавок, которые за корку плесневелого хлеба донесут всё на кого угодно, — тогда и начал срываться, нервничать… — Почему? — …элементарно — он боялся, до жути боялся, что если я… залечу уже не «в гости» на часок, а по-настоящему, то рожу кучу таких вот колдовских детишек, с помощью которых смогу захватить не только Китай, но и весь мир, — Ланг опять растягивает губы в усмешке, — он своим головорезам запретил приближаться ко мне, кроме как, на поле боя, чтоб, не дай боже, я в них не вселилась или не соблазнила… — Так, а это может быть? — Мулан становится крайне озадаченной. — …что — моя беременность и дети-колдуны? Мулан кивает. — …так, во-первых, я не дура — рожать от черт знает кого и вешать на себя груз, от которого всю жизнь потом не избавишься, — Ланг останавливается, когда они доходят до развилки — той самой, о которой говорил Хуа Чжоу. — Знаешь, если бы моя мать когда-то подумала хорошенько — я уверена, что меня бы на свете не было, ну и, во-вторых, я слышала, что ведьмам не выносить ребёнка — сила разрушит младенца ещё в утробе. Так что — с того момента, как закончилась моя первая жизнь… я никогда не допускала ничего столь… близкого, чтоб иметь хоть малейший шанс на беременность… — Извини, что я спросила… — …ничего — кстати, о возможности всего этого Хану тоже намекнул… Коготь, — ещё больше мрачнея, вздыхает Ланг, вглядываясь в извилистую, всю запыленную дорогу, — одним словом — да, не сложилось у нас с ним ещё с первой встречи… а дальше только хуже становилось… — …ну, наверное, Коготь был к тебе… неравнодушен, — произносит вдруг Мулан, и начинает казаться, что не только ведьмы могут читать мысли. — Э-эм, напомни-ка, почему мы говорим исключительно обо мне? — Ланг старается хоть немного переключиться. Теперь становится ясно, почему ей начал сниться Бори Хан — в последнее время она много о нем думает. Зачем — непонятно. — Есть же другие темы — давай поговорим, скажем, о тебе. — …обо мне? — Мулан тут же смущается, опуская глаза. — Почему именно обо мне? — …а почему не о тебе? — Ланг подходит к ней и осторожно берет за руку. — …ты, вроде, про меня много знаешь… — а пальцы Мулан переплетаются с её так легко, будто уже несколько десятков раз это делали — крепко и нежно одновременно. — …но ты не перестаешь меня удивлять, — тогда Ланг улыбается и тянет девушку к себе, чтобы иметь возможность второй рукой зарыться в её распущенные волосы. — …я сама себя тоже удивляю… — Мулан, прикрывая глаза, наклоняет голову, чтоб ей было удобнее. — …пр-тпру! — вдруг раздается старческий голос, и далее слышится отвратительный скрип, после — удар кнута — шлепающий и, наверное, весьма болезненный. — Стоять! Приехали, сынок? — Так-так, — Ланг моментально убирает руку и меняет выражение лица, перестав улыбаться. — Похоже, разговоры откладываются… И Мулан, стоящая к дороге спиной, оборачивается — на развилке появляется телега, спицы в колесах которой едва ли не вываливаются на ходу. А лошадь до того худа, что едва может тащить такую тяжесть. — …да, спасибо! — с остановившейся телеги соскакивает высокий, поджарый парень, со спины слишком похожий на кого-то знакомого. Ланг чувствует, как где-то в голове сразу промелькивает мысль, заставляющая её стиснуть зубы со всей силы. — …точно здеся-то? — опять спрашивает старик. — Не заблудишься, сынок? — …да, точно здесь! Не заблужусь, отец! Парень машет рукой, и старик разворачивает свою клячу. А сам он тоже поворачивается. И Ланг произносит всего одно слово, которое в данной ситуации просто не могло быть иным: — Блядство… Мулан, сперва глянувшая на неё с некоторым вопросом, а затем увидев приближающегося, тоже чертыхается. — Мулан! Здравствуй! — Чэнг Хунхуэй с котомкой на плече и мечом за поясом подбегает к ним. — Вот это неожиданность… Девчонка все ещё стоит молча, пялясь на него, а Ланг нехотя отпускает её пальцы, стараясь, чтобы Чэнг ничего не заметил. — …что ты здесь… — Мулан, должно быть, не очень понимает, что задает самый идиотский вопрос, но она понимает её, — делаешь? — …а ты не рада меня видеть? — …ну, как бы… — Мулан мнется, не зная, как ответить, — это несколько… неожиданно… — …да, кто б знал, что встретимся на свадьбе моего лучшего друга и твоей… сестры? — Чэнг не перестает давить улыбку, и Ланг почему-то очень хочется вмазать ему, чтобы стереть её. — Я так… понял — ты меня встречаешь, а не Сунь… правильно? Чего он сам не пришел? — …дел много, — Мулан обменивается с ней взглядом, — и зачем он тебе прямо сейчас? — …да так — писал просто, что сам встретит… — Чэнг рассматривает Мулан так, словно собирается глазами раздеть её. — …ну, так мы можем тебя тут оставить — подожди его пару суток — глядишь, обратно поедет, и тебя заберёт, — Ланг делает шаг вперед, стремясь закрыть собой Мулан. — Как тебе такой вариант? Согласен? Он без конца отводит взгляд и топчется на месте — Ланг понимает, что просто боится, ведь ему-то известно о ней. Однако стоит ей сделать ещё полшага, как в неё будто что-то врезается. В груди становится больно, а перед глазами — плывет. Приходится даже отступить. Ланг не может поверить в происходящее — каким, черт побери, образом, эти пареньки, без году неделя появившиеся на свет, могут контролировать её силу? — Хм, может, это тебя здесь оставить, так ведь, Мулан? — он с наглым выражением на худом лице, прилично, правда, заросшем щетиной, обходит её и без всякого стеснения или — намека на него, кладет руку на плечо девочке. — Меня, вообще-то, ждут на этой свадьбе. Как почетного гостя. — Хунхуэй… — Что? — невинно интересуется он. — Ничего — чтоб быть почетным гостем, надо хотя бы уметь себя вести, — и Мулан сбрасывает мужскую руку, а Ланг становится легче наблюдать за всем этим. — Вперед шагай! — Мулан, ты чего? — он будто не понимает — снова лыбится, как полный идиот. — Мы ж свои люди… — …слушай ты… — Ланг опять подходит к нему, но на этот раз держит расстояние, на котором ей комфортно, — будешь ещё руки распускать — я тебе их по-свойски и вырву, понял? — …чего? — Чэнг растерянно смотрит на Мулан, явно ища поддержки, — …ведьма, похоже, с цепи сорвалась… — Хунхуэй! — звучит как предупреждение, но он его явно не понимает. — …так объясни ей… — …не смей называть её ведьмой! — Мулан хмурится, и он, ещё больше теряясь, открывает рот. — И только попробуй кому-нибудь об этом разболтать — я сама тебе и руки, и ноги повыдергиваю, Хунхуэй! — Мулан! Ты это… чего? — Я всё сказала! — Мулан быстрым шагом направляется обратно в деревню. — …а я тебя предупреждала, кажется? Так вот — один-ноль, в пользу ведьмы, — победно усмехнувшись, говорит Ланг, чуть дернувшись и заставив его отпрянуть. — Не советую лезть снова — счет только увеличится. — …ещё посмотрим! — огрызается он, оставаясь в одиночестве, и помявшись, плетется следом. Удивительно как всё быстро меняется: несколько дней назад она считала, что сможет привыкнуть к новой обстановке и к новым людям, — только, могла ли она знать, к чему это, в итоге, приведет, ещё когда соглашалась пойти сюда? — а теперь Ланг чувствует себя загнанной в угол. И, кроме самой себя, ей не на кого рассчитывать. Ну, разве что, на Мулан, но втягивать её во все эти интриги никак не хочется. И тут Ланг четко осознаёт, что должна была уйти, а не оставаться, поддаваясь на уговоры и потакая слабостям, чтобы сейчас хотя бы иметь возможность сказать себе, что она «всё сделала правильно». Но каждое человеческое решение, особенно важное, — это отдельный путь. Путь, по которому предстоит пройти и, уже выбрав который, свернуть или сбежать становится невозможно. Новое утро начинается с того, что Ланг, встав раньше всех, занимает наблюдательную позицию на дереве, откуда прекрасно видно весь задний двор и прилегающий к нему садовый участок. — …и как тебя, хвостатого, отпустили сюда, в такую глушь? — Ланг отвлекается от чистки перьев, когда к Суню, откровенно страдающему ерундой, подходит его дружок. — У вас же, вроде, сейчас годовые экзамены, нет? — …мой отец, между прочим, с императором на короткой ноге… — …ах, даааа, как я мог забыть, ваше святейшество, племянничек генеральский, — с насмешливой интонацией тянет Хунхуэй, — кое-кто до сих пор не может сдать нормативы и прячется за спину отца? — …да кое-кто даже поступить уже второй год не может, так что, — Сунь, потянувшись, встает с лавки и тычет того локтем, — не надумал в этот раз удочку закинуть? — …не, я тут поразмыслил и понял, что лучше уж на войну один раз сходить, где всему научат за пару месяцев, чем корячиться четыре года и по итогу не уметь ни хрена… — …чё это я не умею? — с вызовом спрашивает Сунь. — Ну, давай, расскажи! — …да чего тут рассказывать — проверим? И дальше начинается предполагаемая мужская возня: сперва они меряются мечами — у кого длиннее и закаленнее клинок, — а затем устраивают этакий «дружеский» поединок. Ланг совсем это не интересует, и она почти бесшумно перелетает на другую ветку, откуда видит Кьюбу, помогающего — и вопрос о том, какого черта к свадьбе готовятся все, включая соседского мальчика, кроме самого женишка, остается загадкой, — Хуа Чжоу с покраской и росписью стола, за которым предстоит сидеть молодоженам. — …а из лука стреляешь также плохо, — Хунхуэй вдруг снова привлекает внимание, откуда-то достает лук и несколько стрел, и Ланг ловит себя на мыслях, что с некоторых пор её бросает в легкую дрожь при виде этого вида оружия, — как и дерешься? А? — …да иди ты! — Сунь обиженно отворачивается. — …нет, серьезно — не умеешь стрелять? — Чэнг, усмехнувшись, тормозит его, протягивая лук. — Давай, я научу… И после он водит взглядом по сторонам, будто ища что-то, что может послужить им мишенью. Что должно произойти в голове человека, решившего так, как это делает он — Ланг не знает. -…э-э-эй! — кричит тут Хунхуэй, помахав рукой Кьюбе, отмывающему руки от краски. — Иди-ка сюда, пацан! — …я? — Кьюба с недоуменным видом подходит к ним. — …так — вот, держи! — Чэнг берет первую попавшуюся дощечку и сует ему в руку. — Иди на двадцать шагов воон туда! — …зачем? — спрашивает Кьюба, а Ланг не может поверить — неужели эти недоумки действительно собираются стрелять по живой мишени, — я занят, вообще-то… — …а мы тут не заняты, да?! — агрессивно нападает на него Сунь, толкая в плечо. — Сказали старшие — значит, без лишних слов иди! — …стой! — Хунхуэй берется за кисть, отмокающую в банке с водой, и рисует на дощечке оставшейся краской красный крест. — Вот теперь — вперед! Тебе и надо-то только подержать… — …так, стоп, а если вы попадете в меня?! — паникует Кьюба. — Нет! — …не бзди, пацан, — я ж профи! — врет, как дышит, Хунхуэй, подмигивая глядящему на него Суню. — Давай — всего один выстрел! Чтоб было с чем сравнивать потом! — …да, давай, двигай! — Сунь опять распускает свои руки, растущие явно не из того места, а из задницы, и Ланг надеется только на благоразумие Кьюбы. — Он сделает один выстрел, и я один! Давай! Только вот все надежды разбираются о суровую реальность. Вернее — о наивность мальчишки, пока не ведающего что такое реальная опасность и тупость окружающих. И Ланг понимает, что у неё два выхода: первый — броситься вниз, раскрыть себя и наглядно показать им что может сделать стрела, вонзившаяся в человека, второй — напугать Кьюбу в виде птицы, чтоб его не напугали на всю жизнь сейчас эти двое. Решение, требующее осмысления? Или — нет? И никогда ей не было так трудно принимать одно из них — оба варианта нежелательны. Но, неужели, рядом нет ни единого человека, способного предотвратить весь этот ужас?! — …крепче держи! — орет Хунхуэй, уже целясь. — Не бойся! Руки Кьюбы начинают дрожать — Ланг буквально на себе чувствует эту дрожь. Она уже раскрывает крылья, собираясь лететь, но тут… — …вы там вообще офонарели?! — кричит, возмущаясь, Мулан — Ланг выдыхает, когда, повернув голову, замечает её. — По людям стрелять! Нечем заняться?! Хунхуэй заметно притихает, бросая лук, всё же косясь на Кьюбу, отошедшего не так далеко, и который ни жив, ни мертв от страха. А Мулан подскакивает к ним: — …что — голову-то на войне оставил?! Хунхуэй уже собирается ей что-то ответить, но влезает его недалекий друг: — …это ты в корень офонарела! Ещё будет указывать, что нам делать! — Сунь вдруг поднимает лук и целится уже в Мулан — Ланг ещё сильнее вцепляется ветку когтями, принимая готовую к броску стойку, и из последних сил сдерживаясь, чтобы не вмешиваться раньше времени. — …ты спятил?! — шипит Хунхуэй, перехватывает лук и дергает юнца на себя, — совсем башкой поехал?! — …пусти, у меня к ней должок… — Сунь изо всех своих силенок старается вырваться, но ничего не выходит. — Пусти, я сказал! — …успокойся, истерик! — Хунхуэй снова дергает парня на себя, а затем кивает на хромающего Хуа Чжоу, который отходил за инструментом. — Вон её отец! — …пусти меня! — …ты что, хочешь, чтоб он нас сейчас… — …дядя Чжоу! — кидается к нему Кьюба, и старик, настораживаясь, поднимает глаза. — Кьюба, ты где ползаешь? Раствор высохнет быстрее тебя! Давай, надо последним слоем покрыть, пока не… — …папа! — кричит Мулан, продолжая смотреть на Суня, все ещё не оставляющего попыток вырваться из объятий Чэнга. — Тебе помощники ещё нужны? — …а как же! — улыбается Чжоу. — Всегда! — …вот — бери их обоих! А то они уже от скуки не знают, чем заняться, — дурью маются! — …полегче на поворотах! — дергается на неё Сунь. — Это ты — баба, и это ты дурью маяться можешь… — …послушай меня, голубчик, — тут же осаживает Вана, переставший улыбаться и сделавший несколько шагов к ним, Чжоу, — в моем присутствии в адрес моей дочери, да и кого бы то ни было, так выражаться никогда не смей, иначе… — …мы не хотели, — перебивает Хунхуэй, наконец отпуская руки Вана, и хлопает того по плечу, — простите, правда — не хотели… — …неудачная шутка, — и юнец опускает голову. — …шутка? — переспрашивает Чжоу. — …да, отец… — выдавливает, ещё сильнее краснея, Сунь, — простите меня… — …угу — хороши шутки — по людям стрелять из лука! — Мулан, всё ещё стискивая кулаки, оборачивается к отцу. — Пап, они же Кьюбу поставили держать дощечку, и если бы… — …чего? — по его выражению становится ясно — он явно не ожидал это услышать. — Вы сколько раз лук-то в руках держали, чтоб такие эксперименты, будь они неладны, ставить? Совсем дурные?! — …никак нет, отец… — Сунь теперь злобно косится на Хунхуэйя, который вытягивается по стойке «смирно», — это была… его идея… Ланг на этой фразе в очередной раз убеждается в том, что мужская солидарность и так называемая «крепкая братская дружба» стоит совсем даже недорого. Вернее — грош. Ломаный грош. А иногда — и этого не стоит. — …скажи мне, сынок, — выделяя интонацией слова, серьезно произносит Чжоу, — это в императорском военном училище вас учат сваливать вину на рядом стоящего? Я чего-то вот засомневался, знаешь ли. Или — он тебе не друг лучший, а так — погулять вышел? — …да нет — всё нормально, я… — на фоне Вана, Чэнг всё же пока выглядит чуть менее ущербно, — это и правда была моя идея… — …а меня не волнует, чья она там была — ты хоть понял, что сейчас произошло? — интересуется, глянув теперь на него, Чжоу. Хунхуэй нервно облизывает губы и отворачивает голову, стараясь не смотреть на друга. Ему явно куда как неудобно, особенно в присутствии Мулан. — …я виноват, отец… — вдруг решает сразу сдаваться Сунь, — простите… — …похоже, у вас обоих мало того, что в головах ветер вовсю гуляет, так ещё и руки чешутся? Чэнг и Ван лишь переглядываются. — …будем чесать тогда, — Хуа Чжоу оглядывается и долгим взглядом смотрит на почти пустую поленницу, — ударная доза физического труда, насколько я знаю, из любой обезьяны человека способна сделать… И Хунхуэй плотнее сжимает губы. А Сунь обеспокоенно косится на кучу бревен, лежащих неподалеку — их высыпали здесь недавно. — Мулан, возьми Кьюбу, и займитесь там чем-нибудь… мама покажет… — Чжоу с мягкой улыбкой касается руки дочери. — Идите. — Да, папа, — она, ещё раз покосившись на Суня, — его тоже забирает прибежавшая мамочка, трясущаяся за сыночка так, словно он — несмышлёный младенец, — удаляется. — Мулан! — Хунхуэй опять лезет туда, куда не просят, и натыкается на Чжоу. — Не обижайся! Я… — …и далеко ты собрался, м? — …мне нужно поговорить с Мулан… — …а мне вот дрова нужны, — Чжоу, кажется, совершенно не волнует, чего хочет парень, и Ланг этому, как никогда, рада, — колоть умеешь, или — показать? — …умею, только… — …что? — …почему это я должен… -…нет — ты никому и ничего не должен, но… в данной ситуации это — наказание за провинность. — …провинность? — глаза Чэнга лезут на лоб. — …вроде этой твоей очень «смешной», я считаю, шутки… — объясняет Чжоу. — Ну, чего — ты ж хотел, чтоб все посмеялись? Так? И Кьюбе, наверное, до смерти икаться от смеха стало б, так? Только вот… в каждой шутке, как известно, есть доля правды, верно же? — …верно, но я не настолько плохо стреляю… — …да-да, вот если бы ты ещё также неплохо дрова колол — цены б тебе не было, дружок… — Чжоу качает головой и собирается уходить. — Вперед. За работу. — …стойте… а топор? — спрашивает тогда Хунхуэй. — …зачем? — Чжоу поджимает губы. — Ты, давай-ка, головой коли — она у тебя, похоже, пустая совсем — ничего не потеряешь, — ведь мозгов там я, по крайней мере, не заметил… Ланг едва удерживается от того, чтобы не спуститься и не начать ему аплодировать: смазливая рожа Хунхуэйя вытягивается, а затем — мрачнеет, однако спорить со старшим всегда считалось чем-то невежливым и недостойным, потому он молча кивает и отворачивается, и нет — она не сомневается в том, что, будь на месте отца Мулан любой другой пожилой человек, он бы ответил, или, хотя бы, каким-то взглядом выказал недовольство, однако, здесь всё решает симпатия к Мулан, — но не порадовать его, наконец-то, закрытый рот не может. — Хэй! — раздается, чуть погодя, оклик Чжоу. И Хунхуэй, обернувшись, едва ловит небольшой, но острый топор, который вполне мог бы задеть, если б он чуть-чуть замешкался. — Уроки надо извлекать. И извлекать вовремя. Понял? — Да, конечно… спасибо… — мямлит тот, опуская глаза. — Не за что — приступай, — разрешает Чжоу, чуть скривив губы. Обстановка становится до ужаса однообразной. До вечера Хунхуэй, бубня что-то себе под нос, колет дрова, а она, лениво перепрыгивая с ветки на ветку и гоняя надоедливых насекомых, снова думает, что вся её «операция» провалилась: ничего стоящего она не узнала и, похоже, придется действовать по-другому. И уже собираясь улетать, вдруг видит, что прямиком к парню направляется мамаша его друга — будущая свекровь Сью.