Волчье сердце

Три слова, которые срываются с губ Мулан, будто делят её жизнь на «до» и «после». Ещё раз. Они ведь значат гораздо больше, чем просто выражают банальное желание тела — она чувствует это. Они режут, будто мечом. Поперек швов, которые она наложила на свою душу и на любые проявления привязанности. Режут до основания, продираясь, — но, теперь уже не спрашивая на то разрешения, — и распахивают ту самую дверь, которую сама Ланг так боится открыть. Она не может сделать новый вдох — последний выдох и так дался невероятно трудно. И вот сейчас она понимает, что те два раза, когда она чувствовала какой-то необъяснимый «треск» внутри от каких-то, пусть даже мимолетных, фраз Мулан — это и были эти самые уже-тогда-расходящиеся швы. Тогда она не придала этому значения. А зря. Ланг начинает паниковать — она совершенно не знает, что теперь делать, как бы смешно это не звучало. Никогда прежде у неё не возникало такого состояния — ни до, ни во время, ни тем более — после близости с кем бы то ни было. Особенно её всегда устраивало то, что это самое «после» было куда желаннее самого секса: не надо было ничего объяснять, лепить какие-то лживые признания, насквозь пропитанные фальшью предложения в стиле вечно грезящих о чем-нибудь поэтов, улыбаться или плакать. Никаких сожалений. Она всегда уходила первой, убивая двух зайцев, никогда не заставляя просить и даже — задумываться над тем, чтобы просить себя уйти. Но сейчас, под бешеный грохот сердца, она вдруг приходит к выводу, что уйти уже не сможет — её припёрли к стенке, и деваться некуда. Или — она сама так не хочет этого? Но больше всего пугает неизвестность: она осознает, что не сможет сделать то, к чему привыкла — весь мир будто переворачивается с ног на голову. Со времен, когда она стала ведьмой, все вопросы секса для неё решались довольно просто: она наперед знала, что ей ничего не смогут дать, и приходилось брать самой. Со временем она привыкла к этому, и даже — научилась испытывать очень особенный, — да, на взгляд обычных людей, крайне извращенный, — оргазм. Нет, не физиологически-заложенный — эмоциональный. Да, он носил, скорее, отрицательную энергетику, чем положительную. Но всё же — хоть как-то имитировал это чертово, такое необходимое людям, чувство удовлетворения. Не такое, как у животных — слишком сложное для описания его простыми словами и понятиями. От любых претензий на то, чтобы её удовлетворяли «естественным», привычным нормальным людям путем, она давно отказалась — её просто боялись трогать. Мужчины никогда не смотрели ей в глаза, завязывая свои или — её, и — дальше всё было стандартно до возможности предсказать всё наперед, не напрягая ни мускул, — просто трахали. А всё, что у неё было, — это возможность ухватиться за какую-нибудь неосторожно-выпяченную ими эмоцию, и поглотить её, как хищник, вонзающий клыки в плоть случайной жертвы. Кусающий, но не убивающий. Ланг знает — она немного приврала, когда отвечала на очередной вопрос Мулан о том, как именно всё происходит у неё в жизненном цикле: она не питалась душами в прямом смысле — не опустошала людей до смерти, оставляя лишь оболочку, подобно ведьме-Уше, — но вот чужие эмоции были её слабостью. Она охотилась за ними. Смаковала их. Она заменяла ими свои — высыхающие, как листья осенью, и всё больше не похожие на что-то способное доставить радость, — слишком долго, чтобы сейчас вдруг не испугаться от осознания того, что она, оказывается, ещё может что-то чувствовать, и что рядом — человек, который хочет её. Именно её всю, имея в виду и тело, и душу. Но, признаться, она совсем не хотела думать об этом моменте — когда всё зайдет слишком далеко. И считала, что их с Мулан влечение — временно, то есть — это вопрос нескольких дней, — и, вероятно, её сильного, неудовлетворенного давно желания, — которое сойдет на нет, если они попробуют отдалиться. Но вместо этого они обоюдно решили сблизиться ещё больше. И вот к чему всё привело… И ещё — она никак не ожидала от Мулан такой решительности. — Ланг? — снова ощутимо прикасаясь к ней и губами, спрашивает Мулан. — Ты… чего? А она стоит, крепко зажмурившись, дыша через раз. Просто смешно — и кто тут после такого «маленькая девочка». — Ланг, — Мулан слегка отстраняется — дыхание у неё сбитое, ладони до ужаса горячие, вспотевшие, а сама она почти дрожит, — также, как и она, — даже не открывая глаз, чувствующая всё это. — Посмотри на меня… В комнате довольно темно — крошечная порция света от лампадки, стоящей на такой же крохотной тумбочке, заменяющей, по всей видимости, стол, — не в счет. Но, едва открыв глаза, Ланг натыкается на взгляд Мулан — растерянно-ошарашенный едва ли не больше, чем её собственный. И всё остальное вдруг теряет очертания — четким остается только он. — …я тебя… — несмотря на свою просьбу, Мулан не выдерживает её взгляда, и первой опускает глаза, — напугала? Ланг хочется ответить, что, скорее всего, девочка и саму себя прилично напугала такими заявлениями. Но слова вдруг застревают в горле — болезненно-сжимающимся от каждого вдоха, словно она дышит ртом. И всё, что она может, — покачать головой. Но затем, кажется, все планы Мулан рушатся, даже не начав осуществляться — это видно по её переменившемуся лицу, — и Ланг понимает, что должна сейчас же как-то исправить ситуацию, но вместо этого лишь усугубляет её: — …мне кажется, нам не стоит… этого делать… — заканчивая произносить эти слова, Ланг ещё не думает о том, что именно они обозначают. И, естественно, она не думает о том, что, сейчас, отлепляясь от дверей и убирая руки Мулан со своих плеч, фактически выбивает почву из-под ног у них обеих. — …то есть? — Мулан вскидывает голову и часто моргает, смотря на неё так, будто любой другой ответ она бы приняла спокойно. — …ты только… не принимай на свой счет… — Ланг делает шаг вперед, обходя её и совершая спасительный вдох. — Прошу — не принимай на свой счет — дело не в тебе, слышишь? Но слышится лишь глухой стук — Ланг оборачивается, и видит, что Мулан, уткнувшись в дверь лбом, ударила по ней кулаком. И собирается сделать это снова. Её лицо, не прикрытое волосами, приобретает особенно острые черты сейчас. Когда на него падает часть света — глаза у девочки плотно зажмурены, губы сомкнуты и трясутся. И тут приходит накатывающее холодными волнами осознание того, что всё, похоже, пропало. — …я и правда… такая идиотка? — едва слышно выдавливает Мулан. — …нет-нет-нет, Мулан… — Ланг быстро разворачивается к ней и собирается прикоснуться, чтобы успокоить, но та резко мотает головой, прижимаясь к дверям ещё больше. — …выходит, что да…  — …нет — ты… не при чем… это… — …если бы я… не… сделала этого, то… — Мулан крайне сложно договорить — слезы уже близко, и Ланг становится ещё хуже, ведь теперь она отчетливо понимает, как всё испортила, просто поддавшись сомнениям и домыслам, — всё… было бы… как р-раньше? — …всё и так будет как раньше… — это самые идиотские слова, которые только можно придумать — Ланг стискивает кулаки до боли. — Мулан… — …ты сама-то веришь в это?! — Мулан забывает о том, что им следует вести себя тише. — …мне уйти? — Ланг, сглатывая, смотрит на трясущуюся спину. — …н-нет… — Мулан, всхлипывая, вытирает глаза рукавом, — ты что — из любых ситуаций только этот выход знаешь? — …я имела в виду, что… тебе лучше побыть одной… лечь и поспать… утро вечера… — она не успевает договорить — Мулан выдвигает засов и приоткрывает двери. Ланг застывает — кажется, сейчас её в самом деле попросят выйти. Или это значит кое-что другое… — …ты куда? — севшим голосом спрашивает она, видя, что девочка собралась выйти. — …попить, — бросает Мулан, решительно шагая за порог, в полную темноту. Оставшись одна, Ланг, схватившись за голову, принимается метаться туда-обратно, не зная, что теперь делать. Нет хуже ощущения, чем то, которое заполняет сейчас её изнутри — ощущения совершенной непоправимой ошибки, — когда ты позволяешь своим страхам завладеть тобой и даже позволяешь им принять за тебя решение. Когда Мулан возвращается, она сидит на полу возле стены, смотря в одну точку. В полном молчании та закрывает двери, уже не запирая их, скидывает с кровати покрывало, и валится, не раздеваясь, лицом в большую подушку. — …по-человечески лечь не хочешь? — Ланг, спустя какое-то время, поднимает глаза. — Мулан? — …нет, — буркает девчонка и отворачивается, натягивая на себя одеяло. Ланг прислоняется затылком к прохладной каменной стене — голова начинает жутко болеть и становится до того тяжелой, что, кажется, шея не выдержит её таскать больше. Вытаскивая из волос шпильки, и позволяя тем отдохнуть, Ланг думает, что, наверное, ей надо было всё же выпить. А лучше — вообще надраться до соплей, и свалить куда подальше с этой свадьбы. Тогда сейчас бы не пришлось испытывать всего этого — она бы уснула, где пришлось, и не знала б даже о том, что Мулан, оказывается, готова была на всё. Да, — ключевое слово «была готова», — а она банально испугалась. Испугалась того тепла, которого никогда не знала и любую возможность обрести его она заменила давным-давно на холод, злобу и одиночество, — они и помогали ей существовать. Именно «существовать», потому что «жить» она, оказывается, начала всего пару недель назад. С того момента, как слезы феникса залечили её раны, и дали тем самым ещё один шанс. Хотя, недавно она была уверена, что он ей незачем… — …хватит там сидеть, — Ланг открывает глаза — сколько прошло времени, она не знает. Мулан двигается к краю весьма узкой кровати. — Ложись, слышишь? Ланг поднимается на ноги — оказывается, что они тоже неимоверно устали, и гудят от слишком долгого нахождения в одной позе. Приблизившись уже к самой кровати, она вдруг понимает, что в одежде лечь будет просто невозможно, а раздеваться вдруг становится как-то неудобно. Надеясь, что Мулан так и пролежит, не поворачиваясь, Ланг берется за пояс и ослабляет его. Потом медленно расстегивает две пуговицы, удерживающие верхнюю часть корсетной основы, и почти не верит, что она может дышать. Снова может. Стараясь не шуметь, и вообще — не издавать никаких звуков, Ланг всё же выбирается из платья и аккуратно ложится, сминая широкое одеяло так, чтобы между ней и Мулан была «стена», не позволяющая их телам соприкоснуться. Впрочем, Мулан спит в одежде, и значит, ничего страшного произойти не должно. Паршивое чувство вины царапается в горле и мешает нормально глотать, а ни о каком сне и речи не идет. Ланг с силой закусывает край подушки и старается не думать об этом. Только ни черта не получается — она несколько раз едва не вскакивает и не убегает. Почему-то именно этот способ для неё сейчас становится приоритетным — Мулан верно подметила. Кровать вдруг издает скрип — Ланг вздрагивает, и слышит, как Мулан встает. Потом идет череда шорохов, говорящих о том, что она всё же раздевается. — …ты спишь? — вопрос, на который Ланг решает не реагировать и сделать вид, что и правда спит. Мулан снова ложится и, укутываясь, дергает одеяло на себя чуть сильнее — Ланг чувствует, что её спину на секунду охладило воздухом комнаты, значит, вся та «преграда», выстроенная ею дабы избежать прикосновений, больше не актуальна. И действительно — в следующую секунду к её спине прижимается такая же оголенная спина. Отодвинуться решительно некуда — Ланг изо всех сил уговаривает себя не обращать на это внимания. — …прости меня… — и грудную клетку снова сдавливает как тисками — Ланг больше не может притворяться спящей, — я не хотела так всё портить… — Мулан, перестань… — её собственный шепот сейчас кажется каким-то чужим, — тебе не за что просить прощения, и ты ничего не испортила — это сделала я… — …и почему ты так сделала? — …ну, потому что я… — Ланг чувствует, как все труднее ей становится говорить, — старая идиотка… — …ты не старая, — сразу возражает Мулан, — и не… — …была б не идиоткой — не расстроила бы тебя… — вздыхает Ланг, ощущая, как становится жарче — все ещё влажное тело, наконец, отогревается, — пожалуйста… не бери в голову… я просто… была не готова… к такому… я… — …я уже поняла, что ты не готова, но… ты могла бы сказать… — Мулан вдруг поворачивается, а Ланг хочется спрятаться, — это было бы не так обидно, как прямой отказ… — …прямой отказ? — Ланг наморщивает лоб, не понимая. — А я разве... — …ну, я имела в виду… — Мулан плюхается на подушку, засовывая под неё одну руку, а второю кладет поверх одеяла, натягивая ткань и оголяя её плечо, — что ты сказала «не стоит» вместо «я не готова»… — Мулан, я… — …это разные вещи… — сглатывает Мулан, — если бы я тебе так ответила — приятно было бы? — …как будто, если бы я сказала, что не готова, всё было бы по-другому… — Ланг стремится закутаться, но Мулан не позволяет этого сделать и, как специально, пододвигается ещё ближе, дыша ей в мокрый затылок, — и ты ошарашила меня, будь здоров, если хочешь знать… На какое-то время повисает столь тягучая, давящая тишина, что Ланг уже не уверена, что она не сошла с ума или — не оглохла. — …обещай, что не станешь смеяться… — …не стану… — Ланг приподнимает голову, радуясь, что Мулан заговорила. — …и считать меня… развращенной и… — Мулан! — Ланг возмущенно шикает на неё. — …в общем, однажды в детстве… мама была у подруги в соседней деревне и нас со Сью взяла… — явно волнуясь начинает рассказывать Мулан, — у подруги был муж, детей пока ещё не было… он у неё часто уезжал на охоту… одним словом, тогда нас мама уложила в дальней комнате, и сама должна была прийти… только ночью вместо мамы… ввалились… — …что — та самая подруга с любовничком? — догадывается Ланг. — …нет, не с мужчиной… И Ланг замирает. — …та женщина была с… женщиной… — после паузы ещё тише выдавливает Мулан, — они нас со Сью и не заметили даже… ну, в общем… едва двери закрыли — кинулись друг на друга… Ланг снова опускает голову на подушку. — …мы тогда были, конечно, маленькие, но в двух словах знали, что женщины с мужчинами «чем-то там» занимаются, чтобы дети появлялись… — нервно усмехнувшись, говорит Мулан, — а тут — две женщины… это было странно… но с другой стороны — интересно… — …так они при вас занимались… — …да, так получилось… потом мама прибежала, она, оказывается, с посудой задержалась на кухне, они с подругой коллекционировали редкие посудинки… и крик подняла такой, что… все соседи сбежались… — Мулан тяжело вдыхает, — на том их дружба закончилась… мама нам потом лекции читала вместо сказок на ночь о том, что за такое принято вешать или сечь на площади… — …прости, но… как это связано с… — Ланг замолкает, когда Мулан снова начинает говорить: — Сью забыла это всё очень быстро, а я не смогла… тем более — через пару месяцев стало известно, что та подруга… повесилась во дворе прямо… а кроме нашей мамы у неё не было людей, с которыми она бы общалась… а муж её был тем ещё уродом, он её бил и… — Мулан чертит ногтями на одеяле линии, стараясь успокоиться, — ну, в общем, потом я всё время задавалась вопросом: если этого делать нельзя, то… почему люди это делают… то есть — мужчинам нельзя быть с мужчинами, а женщинам с женщинами, но… — …да такие отношения, чаще всего, обречены, — а Ланг думает, что более дурацкой темы найти весьма сложно, — и как бы кто ни старался это скрывать — рано или поздно всё узнается… — …меня волновало, как это… случается, — договаривает Мулан, — кажется, теперь я знаю — как… — Мулан… — Ланг прикусывает нижнюю губу. — …чувства не выбирают, — произносит она, — им абсолютно всё равно: мужчина, женщина… свободный ты или нет, красавец или так себе… чувства не опираются на это — они будто видят намного больше глаз, и в этом они совсем не как мы, люди, которые вечно ищут истину, но лгут на каждом шагу… а вот чувства не лгут… — …ты так считаешь, потому что с твоими чувствами никогда не играли и не вытирали об них ноги, — говорит Ланг. — И не дай боже, если это когда-то случится… но даже однажды оступившись, ты всё поймешь… а уж если не однажды… люди давно научились продавать и покупать чувства, заменять их как истрепанные карты в колоде — мухлевать с ними и разменивать по мелочам… они поработили их, можно так сказать — не чувства управляют людьми — люди ими. И это входит в моду повсюду. Больше того, законы устроены таким образом, что понятия «чувства» для них просто нет… и никогда не будет. С одной стороны — это правильно, и таково устройство мира, а с другой… — …знаешь, а в третьем батальоне двоих парней казнили, — перебивает вдруг Мулан. — Яо потом рассказывал бегал всем — мол, так и надо — не мужики они… нас после даже собрали на плацу и долго рассказывали о том, что это такое и как… — Мулан, слушай… мы как-то не на ту тему съехали… — Ланг, пошевелившись, ощущает оголенное тело, и её собственное, почти без участия ума, вдруг подается назад. Выгибаясь и желая ощутить больше. — Тебе не кажется? — …да, но это к тому, что… ты сказала, что я тебя ошарашила… — Мулан, согнув ногу, медленно ведет ею по её ноге, а после вдруг мягко касается своей рукой её бедра, и Ланг дышит ртом, потому что ей катастрофически не хватает воздуха. — Я в тот момент вообще не думала… я… чувствовала… И рука движется вверх, — касаясь чуть согнутыми пальцами, каждой подушечкой, — чуть задерживается на талии, пощупав бок, разгоняя мурашки во все стороны, и снова очень медленно скользит до груди. — …а ты… — Мулан приподнимается и трется носом о щеку, потом находит губами её висок, — что-нибудь чувствуешь, когда я касаюсь тебя? — …больше, чем ты можешь себе представить… — Ланг поражена, что ещё может произнести такое длинное предложение. — …возможно… я начала… — Мулан осторожно касается ладонью её груди, но уже увереннее целует в скулу, продолжая прижиматься всем телом, — резковато, но… дай мне ещё шанс… Ланг с коротким кивком поворачивает голову, и Мулан расплывается в улыбке, а затем — накрывает её губы своими, попутно вытаскивая вторую руку из-под подушки, обвивая её шею и разворачивая к себе. И тогда одеяло резко становится чем-то лишним — Мулан скидывает его в сторону и, снова целуя её, перекидывает согнутую в колене ногу через неё. Прижимается к ней животом, грудью, и когда Ланг выгибается навстречу, почувствовав, как на внешней стороне бедра остаются следы от смазки, — еле слышно стонет ей в губы. И этот стон плавит что-то у неё внутри — становясь осязаемым и попадающим в горло, и стекающим ниже — так, что самой хочется застонать от ощущения, которого прежде никогда не было. Ощущения того, что он адресован только ей. Вместо целой кучи лишних слов — стон — не искусственно-откровенный, не пошлый, не такой, какой издают люди, когда всё, что их волнует — это голый секс, а другой — интимный, чувственный, — который можно себе позволить лишь с близким. — …тебе не больно будет на спине…? — шепчет Мулан, обводя своими потрясающими губами её подбородок, теперь практически лежа на ней и опираясь руками по обе стороны от её головы. — М? — …нет… — Ланг невероятно тронута тем, что Мулан даже сейчас умудряется помнить о её чертовой спине, но дыхание вновь перехватывает, когда она чувствует, как девчонка скользит дальше, сжимая руками уже её бедра, и рисуя языком узоры на ключице, ведет им ниже, задерживается, и пару секунд медлит, прежде чем коснуться груди. Дальше следуют короткие, осторожные поцелуи, которые с каждым новым вдохом-выдохом переходят на более откровенные ласки — языком Мулан накрывает её сосок и сжимает губами ареолу, медленно посасывая, и изредка совершая круговые движения головой, и от этого, кажется, просто поедет крыша, — её когти и так давно терзают бедную простынь, а сейчас и вовсе готовы рвать на куски. Всё же — это какая-никакая, но проблема — Ланг иногда хочется, чтобы этих когтей у неё не было: например, сейчас. Зато руки Мулан свободны, и им ничто не мешает трогать её. Одна рука вдруг берет её ногу и сгибает в колене, затем отводя чуть в сторону, и давая своей хозяйке устроиться удобнее. Вторую ногу Ланг сгибает уже самостоятельно, съехав чуть вниз и успевая мазнуть губами по лицу Мулан. — …у тебя красивый живот… — Ланг сперва не может понять — каким образом Мулан успевает спуститься, когда ещё недавно целовала её шею и грудь, — а потом чувствует щекочущее дыхание. Сейчас девушка уже утыкается носом в её пупок, кажется, довольно улыбаясь, — он мне нравится… Ланг на мгновение задумывается — пожалуй, таких комплиментов ей слышать ещё не доводилось, она напрягает мышцы, и они перекатываются прямо под губами Мулан, которая тут же поднимает на неё глаза, глядя удивленно. — …как ты… — …в гареме меня обучали танцу живота… — Ланг выдыхает, чуть приподнимая голову и встречаясь с Мулан взглядом, — не обучили, конечно, на должном уровне, но… что-то ещё помню…  — …здорово… — Мулан снова улыбается и касается её губами, — ты мне покажешь? — …нууу… — задумчиво тянет Ланг, ещё раз перекатывая мышцы, — я подумаю… А Мулан, довольно хмыкнув ей в живот, продолжает путешествие по её телу, и Ланг снова роняет голову на подушку, вот только ей с каждым новым поцелуем, кажется, всё больше необходимо видеть, как скользят горячие влажные губы по её коже — видеть своими глазами, чтобы не считать, что это — сон. — Мулан… — слово вырывается с выдохом — рваным, дрожащим, отчаянным — таким, словно оно — последнее, что она вообще успеет сказать. — …хочешь, чтобы… — Мулан отрывает губы от внутренней стороны её бедра, но всё ещё дышит в него, — я остановилась? А Ланг хочется крикнуть, что, если она сейчас остановится, то пусть лучше сразу убьет её, чем так мучить, — но вместо этого она, закусывая губу, чтобы не сорваться на стон, выгибается. Подаваясь ближе. Ладонь, — замершая, всё ещё невыносимо близко, но не касается её там, где коснуться сейчас просто жизненно-нужно, — почти дрожит. Дыхание Мулан вдруг становится шумным, без конца сбивается, а губы прижимаются к её ноге уже не так уверенно, как ещё пару минут назад — Ланг понимает, что та занервничала. И уже собирается отодвинуться, как Мулан хватает её за бедро, удерживая на месте, и едва-едва касается промежности, заставляя не выдержать и что-то протяжно невнятно простонать. Звук, который Ланг ни разу от себя не слышала, даже не подозревала, что она на него способна, — во всяком случае, за последние несколько лет, — будто придает Мулан уверенности, и её пальцы, уже ощутимо надавливая, движутся по мокрой плоти. Губы снова скользят по бедру, и в какой-то момент Ланг ощущает уже зубы, прикусывающие кожу и тут же зализывающие укус, но сейчас она готова быть искусанной вся, лишь бы Мулан не вздумала убрать руку. Но Мулан и не собирается этого делать — пальцы движутся то вверх, то вниз, скручивая её всю едва ли не в нитку. Натягивая все чувства до предела, как ослабшую струну. Ланг напрягает разведенные в стороны ноги так, что, кажется, они онемеют быстрее, чем она дойдет до пика, но сейчас это не имеет значения. — …М-мулан… ум-м-м-моляю… — шепот, почти захлёбывающийся в стоне в очередной раз молниеносно прогоняет через её голову, которая всё меньше соображает, мысль о том, что сейчас абсолютно всё безвозвратно в её жизни меняется. И шаг «за черту», о котором она говорила Мулан ещё до их первого поцелуя, теперь сделан. И один палец ложится на её клитор несмелыми круговыми движениями, а другие спускаются ниже, мягко касаясь половых губ, потирая их, но замирают у входа, не решаясь. — …Ланг? — снова спрашивает Мулан, и ей приходится, выгнувшись, двинуть бедрами — на этот раз оказываясь максимально близко к её лицу и практически самой насаживаясь на пальцы. Она сжимает зубами дрожащую нижнюю губу, кажется, совершенно не боясь ту прокусить, потому что два пальца наконец-то скользят внутрь, выбивая из легких весь оставшийся воздух. Остается только стучащее сердце, гудящие ноги и плавные движения, концентрирующие всё, что можно, лишь там — ниже пояса. — …там… так… — прерывисто дыша, шепчет Мулан, и толчки её руки тоже становятся более отрывистыми, сильными, — горячо… Ланг… И снова невозможно удержать стон, правда, она его даже не слышит, — только чувствует, как вибрирует горло, и пальцы внутри неё замирают на мгновение, а затем снова движутся, гладя стенки. Большой палец ложится на клитор и теперь уже с нажимом описывает круги, так, что глаза закатываются и голова тоже начинает кружится — хочется кричать в голос, чтобы хоть как-то дать выход тому сметающему все на пути урагану из эмоций и ощущений. Простынь трещит, когда она в очередной раз проводит по ней напряженными руками, цепляя ткань когтями, но и на это сейчас плевать, ведь Мулан заводит вторую руку ей под поясницу и заставляет выгнуться, а после — добавляет третий палец, который и доводит её до края. Стенки влагалища сокращаются, и мягкие губы Мулан утыкаются в её живот, рисуя круги языком, а её всю потряхивает, и мычащий, полный удовольствия, стон наполняет комнату, кажется, оседая даже на стенах и мебели. Пространство лишь спустя какое-то время начинает приобретать очертания. Ланг дышит ртом, все ещё не веря в произошедшее. Пальцы Мулан ещё пару раз двинувшись в ней и заставив вздрогнуть, выходят с хлюпающим звуком, который в повисшей тишине кажется неприлично громким. — Ланг? — Мулан, ещё раз поцеловав её, приподнимается и пытается поймать её взгляд, который всё ещё не сфокусирован в должной мере. — Всё… получилось? Её голова падает на приятно охлажденную подушку, глаза закрываются, а на губах появляется, наверное, дурацкая, но сейчас единственно-правильная эмоция — улыбка. Мулан снова нависает над ней, проведя влажными пальцами по её боку, и Ланг открывает глаза. — Мулан… — она едва может говорить, — д-дверь… Сперва Мулан не понимает её — застывает с недоуменным лицом, а потом быстро кивает. — …риск, конечно, дело благородное, но мы рисковать не будем… — шепчет и тоже улыбается Мулан, скатываясь с неё. И когда засов с шорохом встает на положенное место, становится чуть легче дышать. Правда — долго это не длится, потому что Ланг, повернув голову, видит — сейчас глаза привыкли к данному освещению полностью, — Мулан стоящую в пол-оборота. Которая тоже, по всей видимости, смотрит на неё. И в голове тут же мелькает мысль прикрыться, но Ланг отгоняет её, продолжая медленно идти взглядом по телу: от красивой подтянутой икры выше — по выступающей коленной чашечке — тоже выглядящей не слишком острой или — наоборот — слишком бесформенной, а затем — стройному по бедру, и ещё выше — останавливаясь на линии паха, там, где виднеется аккуратный треугольник черных волос. И чем дольше она смотрит, тем чаще дышит Мулан. — …и как ты это… делаешь? — слышит Ланг, чуть усмехаясь и поворачиваясь со спины на бок. — …что я делаю? Мулан делает пару шагов, и снова оказывается у кровати, говоря: — …ты просто смотришь, но на самом деле… будто прикасаешься… Ланг приподнимается на локте, качнувшись вперед, и теперь уже точно касаясь её тела губами: Мулан чуть дергается, рвано выдыхает, а в следующее мгновение её длинные пальцы зарываются в волосы и тянут ближе. Так, чтобы она могла вжаться губами в бедро полностью, чтобы дышать носом больше не было возможности — только вести им по коже, — вбирая в себя этот особенный запах, оставляя его в себе — в каждой клетке, чтобы запечатлеть в памяти этот момент, — покрываться мурашками, чувствуя абсолютную отдачу, и двигаться то вверх, то вниз, то чуть в сторону, оставляя за губами влажные следы. — Л-ланг… — голос Мулан теперь не шепчет — он становится громче и едва не всхлипывает, — я не могу больше стоять… И она резко садится и, захватив Мулан рукой, — обвившейся во время поцелуев вокруг бедра, — валит её на кровать поперек той. А сама, чуть повернувшись, наблюдает за её реакцией. — …это… что… было? — Мулан, всё ещё не успокоив рваное дыхание, смотрит на неё растерянно. — …ты сказала, что… хочешь лечь или я ошибаюсь? — Ланг вытягивается рядом, довольно улыбаясь. — …швырнула меня, значит, и это называется «лечь»? — …ну, слегка не рассчитала, но кровать тут, вроде, мягкая — ты не должна была ушибиться… — …ушибиться — я уж думала, ты меня вообще через неё перекинешь… — Мулан приподнимает голову. — …нет… — Ланг, не прекращая улыбаться, качает головой, приближаясь к её телу, — у меня несколько другие планы…