Волчье сердце

Поцелуй всё сильнее затягивает — чем больше она касается Мулан, чем ближе та притягивает её, — хотя, куда ближе, они ж и так стоят вплотную, — тем сложнее контролировать себя. И да — этот риск, конечно, слишком приятен наощупь и на вкус, но Ланг первой соображает, что на кухне, где в любой момент могут появиться родители, а ещё — вовсю жарится-парится ужин, заниматься подобными вещами не стоит. А если и стоит, то, во всяком случае, не в таких жестких временных рамках — хоть Ли что-то и упомянула про то, что они вернутся через час, но знать наверняка никто не может, — нарисуются раньше — и что делать? Оправдаться уж точно не выйдет. И всё полетит ко всем чертям. Потому она отстраняется, выравнивая дыхание. Но в следующее мгновение чувствует, что её совсем не готовы отпускать — Мулан мотает головой, шепча, что хочет ещё. — …тш-ш-ш-ш… остынь, не то сгорим не только мы, а ещё и… — Ланг, улыбаясь, кивает на сковороду, где начинают подгорать фрикадельки. — …всё равно бы сгорели… — вздыхает Мулан, выпуская её из объятий, — а так — хоть что-то приятное… — …почему это «всё равно бы сгорели»? — чуть хмурясь, спрашивает Ланг. — …ну, по-моему, мне совсем не дано готовить… — сконфузившись, выдает Мулан, все же берясь за лопатку и с явным неудовольствием принимается перекатывать изрядно так почерневшие шарики, — чем старше я становлюсь, тем отчетливее это понимаю… — …так-так-так… — Ланг обходит стол с другой стороны и, прислонившись к спинке стула, вглядывается в лицо Мулан. — Давай-ка поподробнее с этого момента… ты хочешь сказать, что у тебя давно появилось стойкое убеждение что ты чего-то не сможешь сделать никогда, верно? Но — почему? — …просто мне так кажется… — тут улавливается нервная интонационная пауза, — и не только мне… И Ланг, — взглянув ещё раз на Мулан, лицо которой искажается болезненной гримасой, — понимает, что давит сейчас на нечто неприятное. И стоит поостеречься, не доставать расспросами, не заставлять вываливать наружу какие-либо воспоминания, связанные с готовкой, и сделавшие весь процесс, да и любые манипуляции зависимыми от них, вернее — от чужого мнения, навязанного в более уязвимом состоянии. Однако чувство это слишком знакомо и ей самой, чтобы просто так оступиться. — …это мать тебе внушила? — …что? — …родители, выросшие в неправильных семьях, в семьях, где они сами были далеко несчастливыми, считают, что с их детьми все будет иначе, но знаешь… в девяноста процентах случаев — всё повторяется… — говорит Ланг, решив начать с места в карьер, — не знаю, заметила ты или нет — но твоя мать говорит о своей семье, да и вообще — обо всякой — так, будто считает, что её создают только потому что так «надо». Всё остальное будто остается за рамками, перейти которые означает стать не такой, какой «нужно» быть… Мулан молча поднимает на неё глаза — видно, что углубляться в эту тему ей совсем не хочется. — …я знаю это потому что сама росла с такой… — Ланг сглатывает прежде чем произнести слово «матерью». — …мама не любит рассказывать о своей семье, но, как она сама утверждает, лишь потому, что они не поддержали её решение выйти за папу… и бросили на произвол судьбы, когда он заболел, а она просила о помощи… — …но не просто так она не любит разговаривать об этом, ты же понимаешь? — …да, понимаю, — усмехается Мулан, — если учесть, что её родители не знают даже нас со Сью и, похоже, знать не желают… — …она упоминала, что у них не было отца… — …да, её и ещё троих дочерей растил другой мужчина — отчим… правда, недолго — он ушел из семьи, когда родилась младшая… позже только слегка помогал и вообще… мама как-то упоминала, что у них были сложные отношения… — …да, тоже знакомо, — опять вздыхает Ланг, помрачнев, — вопрос в том, насколько они были сложными… потому что есть определенная черта, шаг за которую равняется невозможности вообще жить под одной крышей с таким человеком… — …но вообще, насколько я сама все это поняла… — заминается Мулан, — всё дело в том, что… мать мамы крайне хотела, чтоб она вышла замуж за того парня, с которым была помолвлена, там всё упиралось в деньги, скорее всего… — …да, все родители, сами не достигнувшие чего-либо, начинают упрекать в этом своих детей… — …думаешь поэтому она твердит, что я опоздала с замужеством, потому что… сама вышла замуж крайне поздно? Хотя… кто так сказал? Поздно — да кто вообще устанавливает эти сроки?! — …ну, раньше ведь все поголовно считали, что все девушки должны выходить замуж с тринадцати лет — это было нормой, законом, и непослушание могло стать поводом чтобы заклеймить кого-то ведьмой или — просроченной рыбехой… — …рыбехой? — прыскает Мулан. — …а вообще — всё это дерьмо идет из детства — напрасно многие уверяют, что с возрастом мировоззрение и отношение к самому себе меняется — нет, оно, конечно, меняется, но… те дыры, которые были оставлены родителями, всё равно останутся… — Ланг, улыбнувшись, снова становится серьезной, — одно дело, когда тебя тыкают носом, чтобы научить и затем показать, как правильно, а не потому что им просто хочется ткнуть тебя носом… да ещё и в присутствии кого-то… Мулан замирает на мгновение, будто что-то вспомнив. — …я до сих пор слишком хорошо помню, как моя мать… точнее — та женщина, называвшаяся моей «матерью», — кривится Ланг, — бывало приводила домой своих знакомых, подруг, и когда те замечали меня, конечно, не вполне довольную оттого, что они устраивали попойки, говорила им не обращать внимания, потому что я… странная… но самое противное было в том, что под этим, вроде, обычным словом, крылось другое… ранящее больнее кучи подобных реплик… — …она называла тебя… ведьмой? — …нет, — качает головой Ланг, снова морщась. — Всё было куда проще… Мулан, не желая бередить эту рану ещё больше, кивает и отводит глаза. — …она называла меня сумасшедшей сукой при любом удобном случае… — всё же произносит Ланг. — …а я помню, как однажды… — после паузы тихо выдавливает Мулан, — мама при всем дворе закричала на меня и назвала… дрянью… Ланг решает наконец прекратить этот парад плохих воспоминаний, но Мулан добавляет: — …она потом очень долго извинялась, только, знаешь, я не поверила ни одному её слову, ведь… Сью она ни разу никаким подобным ругательством не назвала… что бы та ни делала… и я стараюсь не задумываться над истинными причинами этого, но… контраст между её отношением ко мне и к Сью слишком большой… — …скорее всего, что в её собственной семье у матери были «любимчики» и «изгои», отсюда и такое же поведение… дети склонны копировать родителей, — хоть и пытаются всячески это отрицать, — особенно в ситуациях, когда им навязывают мнение «по-другому быть не может»… — …ну, уж про то, сколько раз она мне говорила, что я не стану никогда... не смогу быть нормальной женщиной, если не научусь готовить — и вспоминать не стоит, — Мулан, покачав головой, принимается за следующую порцию, — не явно, конечно, в лоб, но… намеки были… а сколько раз они с папой ссорились из-за меня… пару раз я даже боялась, что они… разойдутся… — …мда, понятия «нормальная женщина» и «готовка» — два берега одной реки, так выходит, на взгляд твоей матери? — …наверное, что так… — …будь мы в другой обстановке… — помолчав, говорит Ланг, — я, пожалуй, взялась бы тебя переубеждать… но, поскольку, времени на это явно нет… думаю, что ты и сама сделаешь верные выводы… Мулан кивает, однако, со сквозящим в вопросе сомнением: — …ты хочешь сказать, что быть нормальной женщиной можно и без навыков приготовления пищи? — …я не просто «хочу сказать» — я говорю… — …кхм, Ланг… — Мулан напрягается, задерживая дыхание, когда её пальцы проходятся по руке, едва касаясь, двигаясь по направлению к запястью, чтобы обхватить его и слегка надавив, нащупать пульс. — Ты меня отвлекаешь… — …неужели? — она делает вид, что не понимает, продолжая водить кончиками пальцев уже по тыльной стороне ладони, чувствуя каждую венку. — Я просто хотела удостовериться, что ты не нервничаешь… — …я не нервничаю, — словно убеждает её Мулан, чуть повернув голову и снова оставляя ежики без присмотра, — но завожусь… — …от чего? — невинным полушепотом интересуется Ланг. — От этого? И её пальцы, лениво поглаживая, снова оказываются на запястье, сильнее сдавливают его, а дальше — рывком поднимают рукав и уже все сразу скользят по предплечью. Теперь — собственнически, накрывая, и давая понять, кто есть кто, — кожа на руке покрывается ощутимыми огромными мурашками, а голова Мулан — падает на её плечо. — …кого-то очень легко завести, я вижу… — …а кому-то очень нравится провоцировать? — …да я вообще таких слов не знаю… — Ланг, так нельзя… — голос Мулан становится томным, и почти превращается в стон, — и как я теперь… успокаиваться буду? — …а я? — ей приходится заставить себя убрать руку и отойти, давая Мулан возможность закончить с готовкой. — …угу, судя по твоему спокойному виду — ты нисколько не… Ланг не дает ей договорить — опять оказываясь рядом и прижимаясь губами к её рту. А Мулан, облегченно что-то промычав, очевидно, даже не представляет, что делает с ней. Или — представляет, но специально дразнит. Не разрывая тактильного контакта и стараясь установить зрительный — разглядывая друг у друга в глазах что-то, кроме окончательно затмившего разум порыва, — они уже вместе шагают куда-то, натыкаясь на стулья и на прочие предметы мебели. Пока Мулан, — всё настырнее углубляющая поцелуй, и снова что-то простонавшая, — не отрывается от неё и не произносит низким, полным желания, голосом: — …ты нужна мне внутри… — …только внутри? — Ланг вместо стона усмехается, делает большой шаг, подталкивая Мулан к столу, и затем помогает той усесться на него. — …не только, но… — Мулан обхватывает её ногами и снова тянется за поцелуем. — …а как же снаружи? — продолжает Ланг, уворачиваясь и не давая завладеть своими губами. — Не нужна? Тогда Мулан стискивает рукой её затылок, натягивает волосы, заставляя откинуть голову. И открывает себе доступ к шее. А она совершенно не возражает, но медлительность и та особенная, слишком нежная, смакующая ласка, которую ей дарят губы и язык, заставляют переживать: не утрачен ли контроль над ситуацией. Несмотря на всё, что она позволяет с собой делать, Ланг невероятно хочется удержать хоть крохи контроля. Быть ведущей, а не ведомой. Но Мулан не оставляет никаких шансов — она уже вылизывает ей шею, — и ноги становятся ватными, из горла вырывается стон, а руки хватают единственную найденную опору. Край столешницы, — куда тоже, при желании, можно загнать когти, — издает скрип, когда давление становится слишком сильным. — Мулан… — этот звук будто отрезвляет её, и Ланг чуть отстраняется. — Давай притормозим, иначе… Только вот один взгляд дает понять — та совершенно точно не собирается останавливаться. Напротив — её руки скользят по плечам, спине, доходят до застежки платья, расправляются с ней, а дальше — идут к талии и ниже, по бедрам — сгребают ткань, щекоча прикосновениями кожу. Ланг отчетливо понимает, что они сейчас крайне рискуют, но Мулан уже целует её в губы, снова дергая на себя, и… она сдается. Старательно убеждая себя в том, что это возбуждение имеет такую власть над ней, а не Мулан. Её уносит куда хлеще прежнего, когда девчонка придвигается все ближе и начинает тереться об неё, словно кошка. Ланг окончательно не выдерживает, когда одна рука Мулан дергает одежду и обнажает её по пояс — довольно быстро и эффективно, — а вторая продолжает удерживать волосы. Иногда оттягивая и создавая иллюзию контроля. И она снова стонет, выгибаясь навстречу. А Мулан, припадая губами к чувствительному соску и затем покрывая поцелуями её живот, демонстрирует свою гибкость. И вдруг становится плевать на всех, кто может появиться рядом. Ланг решительно сдергивает с Мулан штаны и удобнее усаживает на столешницу, откуда благополучно оказывается свернута скатерть и половина неудачно оказавшейся там посуды. Ловя очередной возбужденный шепот, а после — стон, ей удается уложить Мулан на спину и нависнуть сверху. Ведя кончиками пальцев по обнаженным мягким бедрам, Ланг вынуждена шипеть сквозь стиснутые зубы, предупреждая извивающуюся Мулан о том, что её неосторожные движения могут обернуться царапинами — нет, она, конечно, старается сдерживать когти, но не всегда это удается. Стол опять издает скрип, но на сей раз от того, что на него легло уже два человека. Весьма немаленьких. Ланг, игнорируя эти звуки, целует Мулан — глубоко и долго, так, чтобы между ног отчаянно запульсировало, а в голове окончательно развалились остатки мозгов и инстинкта самосохранения. Приятное головокружение настигает её, когда она касается плоти, подставленной ей так бесстыдно, что становится жарко до испарины — внутри, снаружи, — всюду. Ничего подобного она ещё не испытывала — каждое движение, которое она дарит Мулан, будто отзывается на её теле. И потому она сама протяжно стонет, когда с нажимом ведет подушечками по мокрому месту — абсолютно мокрому, такому, что можно смело входить сразу двумя, нет — сразу тремя, — пальцами. Эта мысль, проскользнувшая перед глазами в виде цветных пятен, не дает ей глотнуть воздуха перед тем, как она входит. Ланг, выцеловывая её подбородок и шею, проталкивает пальцы до костяшек без особого труда, не так, как как в прошлый раз — теперь лоно раскрыто, и Мулан готова к тому, чтобы она показала ей, насколько восхитительно чувствовать движение внутри. Толчки из ритмичных и медленных перетекают в рваные и довольно сильные — Мулан, очевидно, распробовавшая ощущения, умоляет не останавливаться, сгибает ноги в коленях, тоже двигаясь и насаживаясь на пальцы, едва не съезжает со стола, но Ланг удерживает её. Наблюдать за тем, как пальцы погружаются в горячую тесноту, и плавиться — Ланг готова поклясться, что это — лучшее зрелище в жизни. А смотреть на лицо, которое выражает чистый экстаз, кажется необходимым — как воздух, с треском испаряющийся из тесной кухни, будто здесь что-то полыхает, и открытый огонь всё быстрее пожирает спасительный кислород. Они задыхаются друг в друге. И не собираются выбираться. Эмоции, получаемые от Мулан, именно те, которые так нужны, — которые когда-то она собирала по крупицам, выуживая их из похотливых, пьяных или обдолбанных мужиков, — на грани. На грани полного безумия и абсолютного удовольствия от секса. Противно — да, тогда это было отвратительно, — а сейчас — чертовски-правильно. И Ланг впервые чувствует, как острое удовлетворение, которое ни с чем не перепутать, заполняет её, несмотря на то, что сама она в данную минуту разрядку не получает. — …моя девочка… — хрипло шепчет она на ухо Мулан, двинувшись внутри её влагалища ещё несколько раз максимально сильно и, затем, чувствуя, что та уже близко, останавливается, — вынимает пальцы и, едва сфокусировав собственный взгляд, видит умоляющие глаза, — нет, мы не закончили, не волнуйся… Ланг с довольной улыбкой проходится теплыми поцелуями по лицу Мулан, заставляя ту ерзать. И вдруг её рука оказывается захвачена в плен — пальцы Мулан переплетаются с её, и после — тянут к себе. Тогда она готова материться и одновременно — начать читать молитву, выдуманную прямо на ходу, — когда Мулан, приподняв голову, забирает её пальцы, от и до измазанные в смазке, в свой рот. Медленно принимается их сосать. После такого и умереть будет не страшно. И единственное, что хоть как-то тормозит взрыв этого неописуемого ощущения, разбухающего во всем теле, от макушки до пят, — это мысль о том, что, если она расслабится и отдастся полностью — появятся когти. Приходится закрыть глаза, заставить себя дышать аккуратно, дозируя потоки воздуха, почти успокаиваясь. И тут Ланг находит решение — она следует примеру Мулан, беря её руку и точно также принимаясь ласкать языком пальцы. Пока та не начинает что-то мычать и… кусаться. Наконец девушка выпускает её кисть, и Ланг опускается практически на пол возле стола — по пути покрывая горячими поцелуями ноги Мулан, задерживаясь на коленях, затем — на нежной внутренней стороне голени, и опять вздрагивая от урагана мурашек, накрывающих её нервные окончания при каждом новом стоне. — …ты меня… довести решила? — Ланг видит, как рука Мулан ползет по направлению к месту, особенно требующему внимания. Ответом служит всхлип. — …когда ты к себе прикасаешься… у меня едва не случается сердечный приступ, а я ещё пожить хочу, — говорит она, перехватывая ладонь Мулан и, сжимая её тонкие пальцы, наклоняется, наконец касаясь сочащейся плоти губами. — …да у меня у самой… м-м-м, — Мулан выгибается, — сейчас приступ случится… Ланг! И она, удерживая бедра обеими руками, — крепко, настолько, чтобы Мулан не двигалась и не пыталась изменить положение, — начинает вылизывать её. Всецело отдаваясь процессу и отдавая максимум ощущений. Мулан несколько раз вскрикивает, выгибается дугой, опираясь локтями о стол, и замирает, натягиваясь как струна, и какое-то время даже не дышит. А Ланг слышит только, как бешено бьется сердце, непонятно сразу чье — её или — Мулан, а, может, оба сразу, — и смакует вязкую смазку во рту, солоноватый вкус которой обостряет её собственный в разы. Голова не успевает хоть сколько-то проясниться, потому, как едва она поднимается на ноги, Мулан, приняв сидячее положение, тянет её к себе. В пожирающем поцелуе они едва не меняются местами, а дальше Ланг чувствует, как влажные ладони сгребают подол её платья, — и так держащегося только на талии, — и воздух помещения холодит обнаженные участки тела. — …мы…ведь… не… сумасшедшие…? — рвано дыша, выспрашивает её Мулан, заставляя отвлечься от нарастающих ощущений, подаренных пальцами, надавливающими на стенки. — То… что… мы… делаем… Ланг мотает головой, прислоняясь мокрым лбом к плечу Мулан и опираясь ладонями о стол, подозревая, что тот может запросто рухнуть. — …но тогда… — Мулан крепко обнимает её второй рукой, позволяя приподняться почти на цыпочки, чтобы удобнее входить, — почему… говорят, что за это… горят в Аду? — …ради того, что я чувствую сейчас… я готова сгореть в Аду и вернуться, чтобы повторить всё снова… — выдыхает Ланг, кое-как сдерживая стоны, берущие верх по мере приближения к пику. — …я хочу… — Мулан вдруг замедляется, вырывая из неё почти звериное глухое рычание, — чтобы мы… вместе… Ланг сперва не понимает, о чем она, а после, на миг взглянув прямо в глаза, застывает. И опускает взгляд на свои руки — будучи такой возбуждённой, уже дважды находящейся у края, но не получившей выплеска, она не уверена, что сможет сосредоточиться настолько, чтоб вернуть нормальный вид хотя бы одной кисти. — …в другой раз… — выдавливает Ланг, виновато смотря на Мулан, — прости… сейчас я просто не… Мулан кивает, целуя её и снова возобновляя ласку. И если ещё вчера Ланг думала, что лучше того оргазма быть не может, то сейчас она понимает, что ошибалась — её выносит, когда вдобавок к своим только усиливающимся ощущениям, она чувствует, что свободная рука не выдержавшей Мулан оказывается внизу. Она следит за её движениями взглядом, как тогда, в самую первую их ночь, и томительно закипающее желание наконец-то вспенивается, доходит до черты и переливается за неё — первый спазм прошивает тело в тот момент, когда Мулан, прикусив губу, водит двумя пальцами по блестящим от влаги складкам; второй — уничтожающий буквально всё внутри, — когда Мулан, постанывая, начинает водить по клитору. Её стон смешивается со стоном Мулан, и совершенно пропадает связь с реальностью. Но тут до гудящей головы всё же доносится посторонний звук — Ланг не может в это поверить, резко выпрямляясь. — Мулан! — слышится со стороны входной двери. И она едва успевает зажать рот девочки ладонью, потому как та, уже просто не в состоянии прекратить, ещё пару раз обводит чувствительный бугорок, и вздрагивает, что-то сдавленно промычав. Привести себя в порядок за пару секунд они не смогли бы, будь даже самыми искусными магами на планете — Ланг чертыхается одними губами, едва сумев прикрыться, когда в кухню без задней мысли вваливается Кьюба. Мулан, ещё не отошедшая от оргазма, будто даже не замечает его, обессиленно рухнув на стол. Парень замирает на полушаге, открывает рот, расширяет глаза, не произнося больше ни слова. И после — резко выбегает, так, что хлопок дверей отдается эхом во всем доме. — …твою же мать! — Ланг готова вцепиться в первое что попадется в руки и порвать на мелкие куски. — Ну, почему именно сейчас?! — …черт, он всё… видел? — спрашивает Мулан, теперь уже быстро соскакивая со стола и собирая с пола штаны. — …видел достаточно… — отвечает Ланг, влезая обратно в платье, — вот, кажется, и всё… конец… — …нет, какой ещё конец… с чего ты… — …а с того — думаешь, он не побежал и не рассказал всё, что увидел?! Мулан ничего не ответив, принимается поправлять скатерть и тут видит разбитые тарелки на полу. Ланг приседает чтобы убрать, не прекращая ругаться. Следующие несколько минут они стараются даже не смотреть друг на дружку. Словно боясь, что от этого взгляда и правда что-то пойдет ко дну. Но как только все следы становятся убраны, и Мулан распахивает окно, чтобы впустить свежий воздух, дышать становится и правда немного легче. — …если всё обойдется, то… нам нужно будет с ним поговорить… — …а если — не обойдется? — спрашивает Мулан, тревожно смотря на неё. — …вот сейчас вернутся твои родители — узнаем, обошлось или — нет… Чжоу и Ли приходят намного позже того часа, о котором говорили — на улице уже смеркается. Мулан к этому моменту изводит себя предположениями, почему они так долго, настолько, что при виде их едва ли не реветь готова. Но, к счастью, её мать списывает всё на то, что она запорола пару сковородок с фрикадельками, и проявляет снисхождение, однако же бросая парочку едких комментариев. Усаживаясь за стол, Чжоу безошибочно отмечает, что тот начал не по делу скрипеть и шататься — Ланг тут же закашливается, подавившись водой, и Мулан приходится похлопываниями по спине приводить её в чувство. — …чего — посуду били? — вдруг спрашивает мужчина, найдя малюсенький осколочек на столешнице. — На счастье или — от злости? Мулан? Ланг видит, как Мулан заливается краской и не может ответить. Чжоу хмыкает и выкидывает его вместе с другим мусором. Ли, придирчиво осматривая фрикадельки, вдруг задает вопрос ещё круче: — …ну, Мулан, — первый блин всегда комом, конечно, но… ты-то как — удовлетворена результатом? Ланг кажется, что она больше не сможет нормально пить воду — снова кашляет, видя на себе неодобрительные взгляды. — …вы не простудились? — участливо спрашивает у неё Чжоу. Она отрицательно качает головой. А Мулан выдает не менее эпичный ответ: — …удовлетворена на все сто… — брови Хуа Ли взлетают в удивлении, но комментировать это она не собирается, и слава всем богам. Ланг вынуждена пихнуть ногу Мулан под столом, а та возвращает ей «пинок», поворачиваясь и смотря в глаза, а затем ещё нагло улыбается. По ходу трапезы снова всплывает тема замужества. И затем Чжоу — неясно, правда, в шутку или — всерьез, — вдруг роняет: — …может, тебя за Кьюбу выдать — и проблем никаких не будет? Мулан перестает жевать, поворачиваясь к ней, — Ланг же напряженно сверлит взглядом мужчину. Который, решив, что это — очень смешно, от души ржет. Пока Ли не упрекает его в вылезающей иногда идиотской привычке говорить серьезные вещи в шутку и юморные — серьезно. — …а вообще — Мулан, ситуация у тебя, скажем прямо, незавидная… — продолжает женщина, поджимая губы, — тебе послезавтра восемнадцать… всё — детство официально кончилось. Его больше не будет. Взрослая жизнь давно зовет. А чем дольше ты не выйдешь замуж — тем хуже… — …сваха затаила на нас с матерью обиду… говорит, даже верну вам деньги — только… — Чжоу отводит глаза, не произнося окончания. — …только уберите таких «невест» куда подальше… — договаривает Ли, мрачнея, как грозовая туча. — …у нас два варианта, если коротко, — говорит Чжоу, устав от намеков, — либо — ехать в соседнюю деревню и там обращаться к свахе… что тоже проблематично — она может и отказать, если эта слушок разнести успела, либо — выдать тебя замуж за единственного кандидата, который… посватался… — …что?! — Мулан взрывается мигом. — За старика того?! — …нет других, понимаешь! Так сложилось — что делать! — …да знаете что?! — Ланг приходится удерживать девчонку на месте, чтоб она не сбежала, перевернув по пути стол. — Да я… — …всё-всё-всё, решать будем после праздника… — говорит Ли, видя, что в глазах дочери появляются слезы. — Завтра ещё от Сью будет письмо — должно уже дойти… как она там — тоже муженек-то не подарочек — и как она от него рожать будет — хандрит весь… Пока Чжоу и Ли обсуждают Сью, Мулан и Ланг выходят из-за стола и, бросив на ходу: «Мы на прогулку», остаются в коридорчике, чтобы решить, что именно они скажут Кьюбе. — Ланг, я… — Мулан, уже согласившаяся с тем, что он ничего не сообщил и значит, не все потеряно, вдруг включает задний ход, — не уверена, что нам стоит… идти туда… — …поздно, — она возвращается на пару шагов и смотрит, чтоб из дверей кухни никто не вывалился — мало ли Чжоу приспичит проследить или — Ли, вечно уверяющая всех и вся, что действует только исходя из благих побуждений, прокрадется за ними, — ты же сама хотела, чтоб я… — …да, но… — щеки Мулан заливает краска стыда, — это было до того, как он нас… представляешь, что он может подумать? Ужас! — …а ты представляешь, что может случиться, если мы не объясним ему, что это… не его ума дело, — шепотом заканчивает после паузы Ланг, — то, что он увидел — это лишь наши дела и наши отношения, но если… с ним не поговорить, хотя бы, он может всё это выдать своей матери, а уж она… поспешит с докладом к твоей… это, по-моему, куда ужаснее, нет? — …так, а где гарантия, что он не расскажет своей матери всё, уже после нашего с ним разговора? — …ох, Мулан, сейчас уже поздно задавать подобные вопросы и искать пути отступления — он всё видел, — говорит Ланг, вздыхая, — а врать, уверяя, что у него просто в башке помутилось — не вижу смысла, если, конечно, ты не хочешь, чтобы я загипнотизировала его и вселила мысль, что… — …нет! — тут же отвечает Мулан, ей приходится шикнуть на неё — слово звучит слишком громко. — …тогда — вперед, попробуем объяснить всё… — …как можно объяснить то, что он увидел нас с тобой полуголых… — сдавленно вопрошает Мулан, — едва ли не приклеенных друг к другу? — …ну, не знаю, скажем что… Ланг злится на себя — сейчас, при всем её красноречии и смекалке, у неё ни единого нормального предложения в голове. — …ох, да можно было бы сказать всё что угодно, но есть одно «но»… — …и какое? — Кьюба не дурак… — усмехается Мулан. — Нет, может, он, конечно, не настолько просвещен в этих делах, но… — …пожалуй, отличить секс от чего бы то ни было, сможет — да… Переглянувшись, они подходят к дому. Ланг прекрасно видит, как боится Мулан, да и самой ей становится всё больше не по себе. Этот разговор может пойти «не так» уже с порога. Или — им откроет Шушу, которая уже каким-то образом всё узнала, и тогда… — А, Мулан! — так и случается — Шушу, однако же, с радостной улыбкой, распахивает двери. — Тебя мать с тарелками послала? — …э-э-э… — Мулан мнется с ноги на ногу, смотря на женщину испуганным кроликом, — нет, то есть… тарелки — да, мы помним… просто… — …нам бы Кьюбу увидеть, — подхватывает Ланг, потому что, если б она не сделала этого — Мулан бы рухнула на порог дома, обливаясь слезами — лицо девочки выражает крайне близкое к этому состояние. — Он дома? — Здрасьте — где ж ему быть — вечер на дворе… — Шушу кивает, давая понять, что они могут войти, а Мулан вдруг смотрит на неё, повернувшись, будто спрашивает, можно ли — Ланг приходится мотнуть головой, — он у себя, только… закрылся, сказал — один хочет побыть… — …да? — Мулан будто радуется такому ответу. — …так что, я уж не знаю… — снова выговаривает Шушу, — кстати, Мулан, он же с тобой виделся? Я его отправила сказать, что у нас этому бездомному псу не место… Мулан ещё более испуганно смотрит на неё, а Ланг, чуть подтолкнув её ко входу, отвечает: — …да, конечно — мы за этим и пришли, поговорить насчет собаки… В гробовой тишине они следуют к дверям комнаты, в которой ещё недавно точно также, потеряв голову от страсти, занимались любовью, однако, тогда у них был хотя б замок, — которым, к слову, они почти не воспользовались, — да и плюс к тому — стояла ночь. И Ланг изо всех сил старается не думать о том, что на самом деле Кьюба видел куда больше, чем они предполагают, и о том, что теперь творится в башке у бедного парня. Мулан тихо стучит и сразу одергивает руку, будто сожалеет о том, что сделала это. А она слышит за дверью шаги и затем — когда те приоткрываются, — видит удивленное лицо Кьюбы, высунувшееся в щель. — Мулан? — однако он тут же замечает и её, и лицо его становится бледным. — Что ты… — …нам нужно поговорить… — опять Ланг вынуждена брать все в свои руки, потому что та, к которой обращается парень, будто язык проглотив, опускает голову. — Пустишь? Кьюба замирает, словно обдумывая вопрос, и затем пропускает их внутрь. Возле кровати Ланг сразу замечает собаку, которая поднимает голову и виляет хвостом — пес выглядит куда лучше, и теперь опасаться за его жизнь необходимости точно нет. Мулан плотно закрывает двери, ещё раз выглянув и удостоверившись, что Шушу удалилась в другую часть дома. — …мне завтра придется отправить его на ночь на улицу… — Кьюба садится на край кровати и гладит пса по макушке, — я заходил к тебе, Мулан, чтобы… Та уже собирается что-то ответить, но Ланг опережает её: — …мы в курсе… но на самом деле — нам стоит поговорить несколько о другом… Кьюба поднимает глаза — в его взгляде Ланг читает смятение. — …то, что ты увидел сегодня… — …не надо ничего объяснять… — неожиданно говорит парнишка, отворачиваясь. Мулан застывает и переглядывается с ней, тоже замершей. — …я не хочу ничего знать о том, что это было… — опять говорит он, опуская глаза. — Кьюба, послушай… — …нет! — решительно вскидывается он. — Не надо, Мулан, правда… Ланг сразу отмечает, что во взгляде паренька пропадает та добрая милота, с которой он смотрел раньше. Да, возможно, что он просто в шоке, но думать о том, что теперь, увидев то, чего не следовало, он будет относится к Мулан иначе, она начинает уже давненько — едва они входят в комнату. — …слушай, это не то, что ты… — снова начинает было Мулан, но парень ещё раз качает головой. — …я как-то слышал от одной бабки, что… девушкам, которые выходят замуж за мужчин постарше, у которых уже есть или были жены… ну то есть… эти девушки могут… тренироваться или — обучаться… Мулан пытается что-то возразить, но она не позволяет, стискивая её запястье, и дергает на себя. — …я слышал, как наши матери общались насчет твоего будущего мужа… — …что?! — взвизгивает Мулан. Кьюба с некоторым вопросом смотрит на неё, и Ланг вынуждена состроить лицо в стиле: «это взрослые дела — таким салагам там делать нечего». — …секунду, ты считаешь, что я… — Мулан опять запинается, чувствуя усиливающуюся хватку на своей руке и замолкает. — …а ещё, чтобы девушке сохранить свою честь… лучше всё сделать в тайне… — продолжает Кьюба больше заливаясь краской, — и, желательно, чтоб её обучала женщина из близкого круга… — …что? — шепчет тут ей Мулан и пытается вырваться, но она качает головой. — Ты слышишь, что он… — …слышу… — одними губами отвечает Ланг. — …и почему… ай! Кьюба поднимает голову, смотря уже на них обеих. Мулан, багровея, всё же выдергивает руку из её пальцев и отходит к дверям. — …в общем — предлагаю закрыть эту тему… — наконец выдавливает Кьюба. — Есть кое-что поважнее… — …куда девать этого барбоса? — Ланг, немного успокоившись, переключается на пса. — Ну, если рана начала заживать, то… вполне можно выпустить на улицу… — …но на улице холодно и вообще — он может сбежать куда-нибудь… — …он же и был бродячим, насколько я поняла? — Ланг приседает и гладит собаку, тут же разомлевшую. — …да, но… он кого-то укусил? — вдруг спрашивает Кьюба. — …с чего ты взял? — Мулан отлепляется от дверей. — …ну, мужики говорят, что он… тяпнул какого-то парня, и тот его мечом… — …да и плевать, что они там говорят — ты слушай меньше! — Ланг поднимается на ноги. — Или ты хочешь сказать, что именно это основная причина, по которой твоя мать хочет от него избавиться? — …да, если честно… — признает Кьюба. — …он проявил себя каким-то подобным образом пока находится здесь? — …нет… — …ты сказал, что знаешь его с детства — раньше он тоже кого-то кусал? — …нет, но… — Кьюба то опускает, то поднимает взгляд. — …тогда какова причина опасений? — Ланг смотрит на него в упор. — …я не могу объяснить это матери… — …будем честными — ты даже не пытался… — говорит Ланг, и Мулан подходит к ней. Кьюба, встрепенувшись, принимается что-то лепетать про то, что не привык спорить. — …ты притащил его практически без её согласия, не удосужился ничего сказать даже мне — просто спрятал в своей комнате и надеялся, что прокатит, не так ли? — продолжает Ланг, а Мулан всё встревоженнее смотрит за реакцией парня. — …откуда… — он морщится и садится на кровать, — вы знаете, как всё… Теперь Мулан заводит одну её руку за спину и стискивает ей запястье. — …как только тебе сказали, что он кого-то укусил, ты сам подумал о том, чтоб от него избавиться, а мать… это, знаешь ли, очень удобный повод… — заканчивает Ланг и делает шаг назад. Кьюба ошарашенно таращится на неё. — …ты так боишься того, о чем ничего не знаешь… но при этом… не стремишься узнать… а, значит, и страх свой побороть — тоже… — Ланг смотрит в сторону, а Мулан, не на шутку занервничавшая, ещё сильнее сдавливает ей руку, — такое поведение присуще людям в стаде, которым управляют с помощью навязанного одностороннего мнения…  — …кажется, нам пора… — Мулан заглядывает ей в глаза и умоляюще смотрит. Ланг усмехается — ещё недавно именно Мулан убеждала её, что стоит открыться Кьюбе, но теперь, похоже, передумала. — …насчет моего страха… это мое дело! — выпаливает Кьюба. — И если бы я не пытался бороться, то, наверное, не оставил бы этого пса у себя в комнате на ночь! Он же мог и меня укусить! Мало ли, чего в башку ему взбредет! Но я оставил его, не побоялся! — …если ты поверил в то, что он кусается просто потому, что ему так хочется… — …не поверил… — …ну, мне-то не рассказывай… — …да знаю я, знаю! Только от жизни собачьей… — …и я знаю! — повышает голос Ланг. — Побольше твоего, мальчик! — …эй! — Мулан едва ли не по углам их растаскивать вынуждена. — Успокойтесь сейчас же! Ланг, просто скажи ему! Кьюба замирает, уже открыв рот для следующей реплики. — …не собираюсь ничего говорить… — она бросает на паренька гневный взгляд и рывком открывает двери, — найдется кто-то другой, кто скажет… не волнуйся! Мулан догоняет её во дворе, едва отделавшись от любопытной Шушу. — Ланг, и зачем ты это сделала? — …что именно? — она рада, что удается произнести это совсем без эмоций. — …зачем ты полезла в его голову? Начала читать мысли и упрекать… зачем? — Мулан не дает ей пройти. — Ланг, ты не понимаешь, что… можешь настроить его против себя? — …разве не этого мы с тобой хотели добиться? — …что?! — Мулан вспыхивает. — Ланг, ты меня убиваешь, когда говоришь с таким лицом… — …с нормальным лицом я говорю — и говорю правду, Мулан… — она пожимает плечами. — Ты испугалась, что я, разок прочитав его мысли, тут же раскрою ему, кто я такая? — …ну-у-у… — …баранки гну! — сердится Ланг. — Я говорила тебя, что это — плохая идея. Говорила? — …я думаю, что тебе стоит… аккуратнее быть, и вообще — если так говорить — ты могла бы хотя б обмолвиться о том, что… это ты отчасти… — Мулан делает глубокие паузы между словами, — виновата, что Чэнг ударил мечом этого пса! — …стоп, ещё раз — я виновата?! — взрывается Ланг, и на мгновение ей хочется рассказать Мулан о том, как обошёлся с ежом Чэнг, а ещё — о том, что она, хоть и не имела к этому никакого отношения, но все равно взяла эту вину на себя, но вместо этого она выдыхает, поднимает руки в сдающемся жесте и отходит. — …я не совсем это имела в виду… — лепечет Мулан. — …угу — заметно! — Ланг, я не хотела сказать, что ты на все сто виновата, просто… — …я всё поняла, проехали… — Ланг… И приходится взглядом показать, что обсуждать это дальше может быть опасно. Мулан, вроде, неплохо различает её эмоции, но порой — не улавливает самого важного. — …и почему ты мне не дала ему сказать о том, что… — …что ты хотела ему сказать? — Ланг ещё раз резко поворачивается. — Что мы с тобой не тетя и не племянница? Да? — …но он такого напридумывал! — всплеснув руками, говорит Мулан. — Кошмар! — …кошмаром станет, если он все это выложит кому-нибудь! — …но теперь он думает, что я… ради замужества… — …ох, уж лучше ради замужества, Мулан… На какое-то время повисает тягучее молчание. Ланг смотрит на девчонку, которая с постоянно меняющимся лицом обдумывает её слова. — …как ты считаешь, если бы мы рассказали все, как есть… Кьюба бы… смог сохранить это в тайне? — …нет, — сжимает губы Ланг, — забудь… — …но мы подставим папу… — тихо молвит тут Мулан, — все же думают, что ты — его сестра… а если, не дай бог, что-то всплывет… — …боюсь, что надо было… вспомнить об этом намного раньше… — также тихо отвечает Ланг, опуская голову. — Но ты права — я сама во всем виновата… и мне нужно это все как-то исправлять… — …опять ты за своё! — отмахивается Мулан. — Знаешь, а вот командир Тунг всегда говорил, что тот, кто делает ход первым, оказывается в выигрыше… — …ты сейчас про что? — устало спрашивает Ланг. — …да всё про то же — раз мы решили, что расскажем Кьюбе о том, кто ты такая… значит, и надо это сделать, несмотря на всё, что он узнал… — …угу, как будто мы не обсуждали… — …нет — ты не понимаешь! — Мулан подскакивает к ней и трясет её за руку. — Он думает, что ты нам не чужая, понимаешь? Это уже дает тебе какие-никакие очки… Ланг хмурится — признаться, она и правда не очень понимает, что именно та пытается сказать. — …он не станет болтать — ведь если сделает это, то… доверию конец… и вообще — он не станет причинять тебе вред, ведь это тоже самое, что причинить его мне или папе с мамой! — продолжает тараторить Мулан. — А он любит их — я знаю… — …допустим, но… что будет, если он узнает, что я вам родственницей не являюсь? — …а кто ему об этом скажет? — …да кто угодно! — Ланг качает головой. — Твой отец, к примеру! — …папа очень хорошо к тебе относится, между прочим… — …он уже давно что-то подозревает, Мулан, — приходится немного сбить радость на лице девчонки, — но если раньше его подозрения не были ничем подкреплены, то теперь… все эти слухи про ведьму и про… убийство Уше… — …но нам же главное показать Кьюбе, что ты не представляешь угрозы для людей и тогда… — …но мальчику четырнадцати лет не поверят, что бы он там ни сказал… — перебивает Ланг, — а если твой отец поймет, что ты притащила домой ведьму, да ещё и… — …когда мы покажем всё Кьюбе, потом мы сможем с ним же подойти к моему папе… Ланг качает головой — план Мулан совершенно не устраивает её. Но она произносит только: — …мне не хочется, чтобы ты из-за меня рисковала своими отношениями с отцом… — …а мне хочется, чтоб ты поверила, что у нас всё получится… — …делай со мной что угодно — я не верю, прости… — …тогда почему ты до сих пор не ушла, не сбежала, не стала прятаться? — спрашивает Мулан, помолчав. — И почему ты ещё сегодня вечером мне твердила, что готова попробовать? — …я убеждала в этом тебя, — говорит тогда Ланг. — Но не себя… — …пусть будет так, но… давай сделаем то, что собирались, и после — посмотрим, кто будет прав… — предлагает Мулан. — Ладно? Ланг, вроде бы, соглашается. Хоть и понимает — рухнуть все может куда быстрее того, как они всё же сделают тот самый решительный шаг. — …мне по-прежнему кажется, что ничего не выйдет — и на Кьюбу мы сделали ставку очень даже зря… — …почему? — …он здесь человек непостоянный, просто приехавший «погостить», соответственно, доверять ему может быть куда опаснее, чем кому-либо другому… — …а это, разве, может как-то усугубить ситуацию? — выкатывает глаза Мулан. — Что?! — …нет, — выдыхает Ланг, отворачиваясь, — я не сказала, что может усугубить, но… во всяком случае, ты ведь помнишь ту историю о бывшей подруге твоей матери, которую застали с женщиной? Держу пари, что она тогда тоже верила в то, что её подруга не будет распускать язык… — …ну, Ланг, при чем тут… — …а притом тут! — она резко поворачивается и, схватив Мулан за плечи, дергает к себе. — Святой Кьюба твой, между прочим, знать бы тебя не пожелал, если бы всё оказалось не так, как он себе нафантазировал! Ясно?! — …не, стой… — догадывается Мулан, — ты хочешь сказать, что… — …да, люди куда охотнее верят в иллюзии, чем попытаются сделать что-то, чтобы прозреть, Мулан… я прочитала его мысли — и потому остановила тебя, когда ты собиралась ему сказать о том, что мы — не родственники… — …нет, не может быть… Кьюба он же… — …что? — Ланг не хочется злорадствовать, но Мулан и впрямь слишком наивна. — Что ты думала, что он порадуется за тебя, может? Думала, что он не побежит рассказывать об этом каждому встречному в деревне? Да? — …это не его дело, вообще-то, с кем я хочу проводить своё время и… — насуплено отвечает Мулан, опуская голову, — почему это вдруг его отношение ко мне зависит от того, кто меня привлекает — мужчины или… — …потому что так по-идиотски всё в жизни устроено, Мулан, — теперь Ланг ослабляет хватку и поглаживает её плечи, — потому, что так всех нас учат с детства — ты сама мне говорила о том, что мать вам с сестрой все уши прожужжала насчет того, какими быть можно, а какими — нет… — …да просто отлично… — бравирует Мулан, шмыгая все же носом, — женщиной-воином быть нельзя, женщине с женщиной быть тоже нельзя… и я что — рождалась, чтобы мне всё на свете запрещали? — …так, Мулан, мы ступаем на опасную дорожку… — предупреждающе произносит Ланг. — …в смысле? — …я хочу, чтоб ты перестала думать обо мне как о… — …как о ком? — Мулан поднимает глаза. — …неважно… — на какое-то мгновение они встречаются взглядами, и Ланг снова понимает, как глупо было уповать на то, что всё не зайдет столь далеко. — …о, нет — важно! — оживляется тут Мулан. — Ланг, ты что — читаешь мои мысли? — …всё — забудь, слышишь? Мулан тяжело вздыхает, но в её взгляде по-прежнему светится надежда. — …и вообще — всё может в любую минуту весьма и весьма усугубиться, едва кто-то узнает, что я — ведьма… — Ланг старается как можно скорее съехать с темы, надеясь, что Мулан не продолжит закидывать её провокационными вопросами и мыслями, — и прошу тебя: больше не соблазняй меня в присутствии своих родителей… — …а как я тебя соблазняю? — …а то ты не знаешь! Дожидаться, пока Чжоу и Ли уснут, да и вся деревня, наконец-то, полностью затихнет, становится крайне сложной задачей — Ланг будто снова впервые оказывается здесь и дергается от одной только мысли, что нужно лететь на охоту, а её могут увидеть. Правда, в первый день пребывания в доме, провернуть всё было легко — сейчас есть, с чем сравнивать. Сиань Ланг не знает, нравится ли ей то, что Мулан уговорить остаться и не светиться лишний раз никак не вышло, но одно она знает точно: это — первый и, скорее всего, последний раз, когда она позволяет ей понаблюдать за тем, как охотится, потому как возле озера вся местность словно на ладони, — и снова добычей становится лягушка, правда, уже пожирнее чем в прошлый раз. Пока Ланг разрывает тушку на куски, которые можно легко глотать, Мулан несколько раз предлагает ей попробовать любую другую пищу, начиная от кореньев и заканчивая взятой с собой печенюхой. Полная луна хорошо освещает поляну на другом берегу озера, куда они выбираются тоже впервые — здесь намного чище и суше, чем на старом месте, вдоль и поперек истоптанном чьими-то сапожищами. И у Ланг моментально закрадывается подозрение, что здесь, вероятно, были… жужани, а, может, даже — солдаты императора. И, стало быть, безопасностью тут уже не пахнет. — Мулан, могу я тебя попросить кое о чем? Ланг, завершив трапезу, бесшумно превращается и подходит к ней со спины. — Да, можешь… — Пообещай мне одну вещь… Мулан тут же оборачивается, тревожно смотря на неё. — Какую вещь? Ланг молчит, ещё раз будто взвешивая то, что собирается сказать. — Пообещай мне быть сильной… Мулан не торопится с ответом, внимательно изучая её выражение лица. — …что бы ни случилось, — продолжает тогда Ланг, — кто бы что ни сказал и главное — ни сделал — не смей сдаваться… сможешь? — Ну, знаешь, ты так говоришь… — на этот раз Мулан хмурится, — словно… вот-вот произойдет что-то страшное… по-настоящему страшное… и вообще — что значит «быть сильной», а я тогда какая? — …ты сильная, но… жизнь любит проверять на прочность, особенно, когда ты этого совсем не ожидаешь… — Ланг, что ты знаешь? — с мольбой смотрит на неё Мулан. — Скажи, что именно ты знаешь, чего не знаю я, прошу… — …я просто хочу, чтоб ты мне пообещала, Мулан… — …а я не пообещаю, пока ты мне не скажешь… — …ты ведь сама всё знаешь… — Ланг касается амулета, висящего на груди Мулан, — и я знаю только то, что… твой отец не стал бы приукрашивать действительность… и раз эта вещь крайне для него важна, и не только для него… ты должна сберечь её… — …я пыталась у него узнать, кто был тот человек, который хотел забрать амулет себе десять лет назад, — вспоминает вдруг Мулан, — но… он сказал, что будет молиться о том, чтобы я никогда не встретилась с ним… потому что он — само зло… — …и он снова прав, — Ланг едва заставляет себя заткнуться и не сболтнуть ничего лишнего — она давно поняла, кто тот человек, — потому я вынуждена спросить иначе: ты можешь мне пообещать, что не станешь подвергать себя риску? — …специально — не стану, я ведь не сумасшедшая, но если нужно будет защищать кого-то, близкого мне… — Мулан говорит тихо и твердо, — и тогда любой риск отойдет на задний план… — …вот об этом я и говорю… — расстроившись, вздыхает Ланг, — Мулан, я хочу, чтобы бы забыла о том, что тебе нужно защищать кого-то кроме себя… — …да? — Мулан накрывает её руку, все ещё держащую амулет, своей. — Ты хочешь сказать, что… эта безделушка важнее чем ты и моя семья? — …ты знаешь прекрасно, что это — не безделушка, — хмурится Ланг, — и ты же слышала своего отца — если амулет попадет в чужие руки, весь мир может… — …стой, ты предлагаешь мне стать эгоисткой, но при этом говоришь что-то о мире? — усмехается Мулан. — …нет, я предлагаю тебе не быть эгоисткой, как раз… — …да, ты тоже считаешь, что общее благополучие выше и важнее, чем благополучие отдельно взятого человека… — философски произносит Мулан, — выходит, что и тебя коснулась эта… пропаганда, про которую ты мне рассказывала… не ты ли говорила, что всё, что мы знаем и во что верим, может оказаться иллюзией? — …иллюзия и есть, — вздыхает Ланг, понимая, что завела разговор в тупик. — …и вообще — почему ты говоришь только обо мне? — Мулан, помолчав, вдруг снова начинает задавать вопросы. — А ты где будешь в это время? Ланг переводит взгляд с амулета на неё. — …ну, пока я буду становиться сильной… — заканчивает мысль Мулан. — Тебя не будет рядом? Так что ли? — …я буду рядом, по мере возможности… — в горле снова образуется давящий ком, и она отводит глаза, — но если вдруг… Мулан же подается вперед и прикладывает пальцы к её губам, не давая произнести всё предложение. — …пожалуйста, давай не будем о «вдруг», — просит она, и Ланг чувствует, как её буквально разрывает желание рассказать Мулан всё: о Когте, об императоре, о том, что скоро всему придет конец, и ей самой — в первую очередь, — хочу, чтоб ты знала — что бы ни случилось, я буду с тобой… Ланг отводит глаза и чуть касается руки губами. А затем решает, стоит ли говорить, что она не верит даже в столь искренние признания — нет, конечно, Мулан тут не виновата, — просто слишком уж часто ей давали какие-то клятвы, и ещё чаще — не выполняли и малой толики того, о чем расписывали, будто поэты любовную поэму. — …пойдем? — Ланг смотрит в холодное небо — она старается как можно скорее отстраниться, чтобы не углубляться в эту тему — всего лишь в слова, которыми, увы, нельзя ни спасти, ни убить, несмотря на популярное мнение. Она знает, как никто — поступки «скажут» лучше любых слов. Но беда в другом — многие слова так и остаются словами. — А то вдруг твои родители не уснули, а притворились… — …да, будем теперь всех подозревать? — усмехается Мулан. — Вообще — я не хочу уходить, давай ещё погуляем чуть-чуть? — …погуляем? — Ланг осматривается — наматывать круги вокруг озера как-то не улыбается. — …хочу побыть с тобой наедине, — говорит Мулан, что уже больше походит на правду. — Чтоб не дергаться каждый раз от любого шороха… — …леса у нас большие — спрятаться можно, но… Мулан заглядывает ей в глаза. — …это я к тому, если мы сбежим… — отвечает Ланг, наблюдая за рябью на воде от ветра, — но всю жизнь мы прятаться не сможем… ты не сможешь, если быть честными… — Ланг… скажи, а о чем ты… — Мулан не знает, как произнести последнее слово, и запинается через каждое словосочетание, — мечтаешь? — …я давно не использую данное понятие в жизни, Мулан… — …то есть, совсем не мечтаешь? — Ланг мотает головой. — Ни о чем? — …это лишние проблемы и боль… нам, ведьмам, знаешь ли, без этого хватает всякого… — …а вот ты заставила меня посмотреть на мечты по-другому… — говорит Мулан, — ещё недавно мне казалось, что моя мечта — это поступить на службу в императорскую гвардию и доказать всем неверующим, что женщинам там тоже может быть место… но теперь я понимаю, насколько это всё неважно, по сравнению с ситуацией, когда над твоей жизнью и безопасностью всё время будто топор занесен… Сиань Ланг продолжает смотреть куда угодно, но только не на Мулан. Чем больше они говорят, тем сильнее ей становится стыдно. Тем больнее ей становится от осознания того, что она знает слишком много, но не говорит почти ничего. И тут проклевывается ещё одна мысль, которая до этого пряталась где-то в самых укромных уголках, — не давая себя нащупать и вытащить, будто паразитического червя, пожирающего плоть, — что будет, если она вдруг не выдержит и в какой-то момент расскажет Мулан всё? Будет ли та также самоотверженно стоять на её стороне? Когда узнает про скорую смерть своего отца и про Когтя, которого остановить будет куда труднее чем всю армию Бори Хана? — Ланг? — Мулан берет её, окончательно впавшую в ступор, за руку, встряхивая. — Ты чего? — …нет, ничего, — она моргает, когда глаза начинают слезиться от ветра, или ей очень нужно убедить себя в этом, — не знаю, как ты, а я замерзать начинаю… может, пойдем? — …дать тебе фуфайку? — …нет, себе оставь… — …а печеньку? — …нет, Мулан… — …ну, а хоть обнимашки принимаются? Ланг закатывает глаза, когда Мулан подходит к ней вплотную и обнимает, распахнув свою теплую фуфайку, обхватывает руками, грея. — …не могу поверить, что ты способна была сражаться и убивать… — говорит Ланг, утыкаясь носом в висок Мулан. — …ну, на поле боя ты, я думаю, тоже производишь совсем другое впечатление, чем за все эти дни здесь, со мной… — …но я даже не думала, что могу производить какое-то другое впечатление кроме как внушать страх до тебя… — …угу, ты говорила… — Мулан крепче обнимает её. — Знаешь, когда начинаешь сражаться, то… входишь в своеобразный кураж что ли… трудно остановиться — нам командир Тунг рассказывал, и действительно — я это состояние на себе испытывала… но сейчас я не хочу ни с кем драться, вообще не хочу, веришь? — …я тоже, — Ланг зажмуривается, стараясь справиться с накатившей волной боли и подступающими слезами. — …если бы нас… оставили в покое… — Мулан также говорит с паузами, — если бы тебя оставили в покое, то… Ланг чувствует, как с каждым словом ей становится всё труднее держаться — боль душевная постепенно переходит в физическую — плечи ломит, будто она на них мешки таскала, спина, как назло, тоже становится одной сплошной раной. Желание заплакать никогда ещё не было таким сильным — раньше она без проблем переключала внимание и могла уйти от слез. А сейчас ей впервые кажется, что это невозможно. — …всё будет хорошо, Ланг… — горячо шепчет Мулан ей в самое ухо, а она чувствует, как по щеке скользит такая же обжигающе-горячая слеза, — я тебя никому не отдам, слышишь? За первой слезой катится и вторая, и третья, и вот она вся трясется, стараясь дышать носом и закусывая губы, а Мулан продолжает шептать что-то о том, как сильно она ей нужна, и что, если придется, поубивает всякого и любого, кто посмеет причинить ей боль. Ланг, отвыкнувшая от таких состояний, сперва пугается настолько, что замирает, будто статуя, — каждая мышца становится каменной и болезненно реагирует на касания, — а после — паникует, понимая, что проявила слабость, от которой весьма умело раньше избавлялась, загружая себя либо нечеловеческим трудом, либо — ядовитыми мыслями. — …прости, не стоит, наверное, такое говорить, но… — Мулан целует её в мокрую щеку, успокаивая, — если бы только император или кто-то другой, кто считает тебя монстром, увидел, что ты плачешь… я уверена — они поменяли бы мнение… — …а что бы сделала ты, если бы увидела, что плачет кто-то из них? — Ланг устканивает дыхание. — Ты тут же бы поменяла мнение? Скажем, плачущий Бори Хан — имеет место быть? Мулан задумывается, а после — качает головой, и Ланг усмехается сквозь остатки слез. — …ну, то есть — я не отрицаю, что он мог… проявлять какие-то чувства, но… — …тогда с чего ты решила, что, увидев меня плачущей, кто-то подумает иначе, а не… «показуха, чтобы надавить на жалость»? — Ланг шмыгает носом и отходит к озеру, чтобы умыться. — …потому что я тебя знаю, и ты не можешь плакать, чтобы надавить на жалость… — …железная логика, — снова усмехается Ланг, остужая лицо и мысли в ледяной воде, — жаль, что она не подействует… Домой они добираются уже в середине ночи. Проскользнуть в дом тихо, также, как и вышли, удается не сразу — оказывается, что Чжоу поставил новый, причудливый в своем устройстве, засов, и Мулан приходится повозиться с ним, в то время как Ланг свободно влетает в окно, правда, тоже едва не застряв в не слишком широко открывающихся ставнях. — …слушай, а это правда? — вдруг спрашивает Мулан, хотя совсем не упоминает, о чем. И Ланг приподнимается в постели на локте. — …что именно? — …ну, что Кьюба говорил, — смущенно отзывается та, — мол… у невест бывают секс-учителя, которые ещё родственники сразу… — …да, в туземных племенах — это даже не обсуждается, постоянная традиция, — говорит Ланг, увидев, как меняется лицо Мулан, — особенно если дело касается дочерей вождей или там… будущих жен вождей… — …угу, в туземных племенах половые связи родственников в порядке вещей — это я знаю… — проговаривает Мулан, все ещё смущаясь данной темы, — но… впервые слышу, чтобы у нас так происходило… — …вероятно, что Кьюба сопоставил эти истории и то, что увидел — в противном случае он бы не смог переваривать подобную информацию спокойно — я ж говорила… он ещё спросит тебя об этом — вот увидишь… — …а кто сказал, что я буду с ним это обсуждать?! — вскидывается Мулан. — …главное, чтоб его любопытство не вылезло через край, и он не открыл свой рот в присутствии кого-то постороннего… — …если честно, мне уже окончательно разонравилась идея рассказывать ему о тебе… — …ага-ага, — Ланг, повернувшись на бок, прикрывает глаза, стараясь казаться беззаботной, но на деле она нервничает не меньше, а то и больше Мулан, и эта идея, не нравившаяся ей с самого начала, теперь превращается просто в апофеоз самой неудачной идеи, которую она когда-либо слышала, — и кто-то тут советовал мне посмотреть на ситуацию с другой стороны… не бояться, а просто довериться… — …знаешь, может, мы подождем… удобного случая? — …какого-какого — удобного? — выгибает брови Ланг, распахнув глаза. — …ну или — скажем тогда, когда не будет другого выхода… — Мулан, — Ланг не хочется озвучивать очевидное, но приходится, — у нас и так нет выхода. Хотя, если ты и правда передумала, то… я совру, если скажу, что не рада этому… Когда наступает новый день, становится ясно, что радоваться совершенно нечему. С одной стороны, наблюдать, как Мулан, будто надоедливую мошку, гоняет Кьюбу, не давая тому подойти к Чжоу, вполне забавно, а с другой… Ланг не уверена в том, что простое наблюдение с её стороны — правильное решение. — …у тебя других дел нет что ли?! — …а что такого в том, что я решил сыграть с дядей Чжоу в шахматы? — не понимает Кьюба. — …между прочим, меня кто-то научить давным-давно обещался! — негодует Мулан. — Так что — сейчас играть буду я! А ты — встань в сторонку и смотри! — …так я научу ещё… и вообще, — Кьюба задумывается, — в последний раз, когда я приезжал, ты была едва ли не в слезах, что тётя Ли заставила тебя готовить учиться вместо игры… — …не напоминай! — тут же отмахивается Мулан. Хуа Чжоу, не слушая их перепалку, начинает расставлять фигуры на потрепанной картонной доске. И затем, усмехаясь с явным видом превосходства, интересуется, кто из них рискнет и сыграет с ним. На что Мулан вызывается первой, и с довольно большим энтузиазмом. Правда вот, играть, почти не зная правил — это отдельный вид садомазохизма, — Ланг помнит, как однажды она взялась играть с разбойниками в карты, также не изучив до конца матчасть, и что потом из этого вышло. Вернее — не вышло ничего хорошего. — …эй, иди-ка сюда, — зовет Кьюбу Ланг, когда отец и дочь, увлечённые игрой, перестают обращать на них внимание, — для тебя тоже будет дело… — …какое? — настороженно спрашивает парнишка. — …помнишь, ты рисовал набросок Мулан с мечом? — …сколько раз говорить, — он хмурится, — картины и даже — наброски — не рисуют, а пишут! — …да-да, уж прости меня, из деревни-из колхоза, старую женщину, — подражая бабкам, морщится Ланг, — так вот — хочу, чтоб ты повторил подвиг… только теперь — зарисуй их вместе… — …кого? — Мулан с отцом… — …и с мечом? — добавляет, веселясь, Кьюба. — …можешь и с мечом… — …но как я… — …слушай — неважно, просто сделай… — говорит Ланг. Кьюба, несколько поудивлявшись такой просьбе, всё же берется за уголь и, устроившись в тени дерева, принимается за работу. Ланг старается не надоедать ему своим присутствием, но всё равно далеко не отходит. — …кстати, а что стало с тем наброском? — …ничего — я его ещё дорабатываю… — …и дальше что? Кьюба смотрит на неё, задрав голову. — …что ты с ним сделаешь, когда закончишь доработку? — спрашивает Ланг. — …у Мулан завтра день рождения, — выговаривает он, снова утыкаясь взглядом в кусок пергамента и аккуратно выводя пару линий углем, — я ей его подарю… — …ожидаемо, — хмыкает себе под нос Ланг, вспоминая про день рождения и тоже задумываясь над тем, что бы ей подарить. — …а вы… почему спросили? Ланг не успевает ответить — Кьюба говорит первым: — …наверное, хотели, чтоб я вам тот набросок отдал, и вы бы… его подарили? — …ну, как самый последний вариант, я такую версию рассматриваю, но… — …или — хотели его купить? — …эм… с деньгами у меня весьма туго, так что… — заминается Ланг. — …нет-нет, я шучу… — говорит Кьюба, — нам в академии запрещают брать деньги с тех, кто заказывает картины, до того, как мы закончим заведение и станем настоящими художниками… хотя, один преподаватель уверен, что творчество вообще нельзя продавать… работать надо руками и продавать что-то, что сделано исключительно для материальной пользы, а искусством питается душа… и продавать своё искусство или — самовыражение, значит, продавать душу… — …слушай, насчет вчерашнего разговора… — Ланг чувствует себя по-идиотски виноватой, — ты не обижайся, что я вспылила, и вообще… — …да нет, — Кьюба, мельком взглянув на неё, опять подправляет линии, начирканные в «опорных» местах, — ничего… вы были правы… я трус… все об этом знают… — …да, быть может, но… кое чего всё же не знают, — Ланг растягивает губы в улыбке, — открою тебе тайну: трусы никогда не признаются в своих страхах… а ты признался, значит, не все потеряно… — …думаете? Ланг кивает. — …но я не могу представить, чтобы я… пошел воевать, даже если б на кону была жизнь моей семьи, — Кьюба долгим взглядом смотрит на Мулан, кусающую губы и соображающую, как сделать следующий ход — Чжоу быстро отобрал у дочери все пешки и теперь наслаждался почти-победой, — и я не могу себе представить, чтобы девушка так поступила… а с другой стороны — у меня не выходит из головы мысль, что наша Мулан смогла это сделать… может, она не совсем девушка, кстати? — …ты это о чем? — непонимающе кивая, задает вопрос Ланг. — …да не секрет, наверное, для вас тем более — у дяди Чжоу в роду были… ведьмы… — Кьюба понижает голос до шепота и оглядывается по сторонам, — может, Мулан передалось что-то от… — …ты считаешь, что ведьмы не имеют права называть себя девушками и женщинами? — …ну, они и не люди, как бы… — чешет затылок Кьюба, — нет? — …ты уверен, что ни одна ведьма не может испытывать нормальных человеческих чувств и потребностей? — …нет, ну, как бы, вроде же, есть разные ведьмы… — начинает Кьюба. — …вот именно — есть разные ведьмы, а ещё есть разные направления и в живописи, и в музыке, и в театре… — …вы же не разбираетесь в искусстве… — напоминает Кьюба, пристально посмотрев на неё. — …я этого не говорила… — тут же отвечает Ланг, сталкиваясь с ним взглядом. — …да, только что назвали «рисованием» процесс написания картины… — …просто пыталась быть ближе к… народу, — хмыкает Ланг, имея в виду деревенских обывателей. — …а-а-а, в этом смысле… — тянет мальчишка, — буду знать… Ланг снова улыбается. — …но я пытался сказать, что… даже если ведьмы могут испытывать какие-то чувства, то… людям этого, чаще всего, не дано увидеть, да и не хотят они этого — ведьмы для всех угроза, так повелось испокон веку, и чтобы это изменить, наверное, нужно очень много сил вложить, а кому хочется рисковать…? — …а ты умный малый, — замечает Ланг, — далеко пойдешь, если тропу правильную выберешь… и позволь дать тебе совет: если ты хочешь прожить по-настоящему свою жизнь, именно свою, а не чью-то… то слушай своё сердце и смотри своими глазами на этот мир, и меньше верь тому, что видят другие… ведь взгляд «других» важен только тогда, когда человек сам не в состоянии узреть какие-то собственные пороки…