Глава III: Могильные бабочки
22 октября 2020 г., 13:14
Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша? Владимир Маяковский
На столик в углу поставили две чашки, расписанные белыми розами, кофейник с изогнутым отполированным носиком и тарелку со стопкой солёных крекеров. Стервятник благодарит Красавицу. Смазливый черноволосый птенчик, обладатель ресниц какой-то неприличной длины, улыбается, демонстрируя ровные зубки, а также состояние полнейшей рассеянности и покорности, которое столь часто его посещало рядом с Папой. Сейчас мальчишку, похоже, распирает ещё и гордость за то, что он ничего не уронил и не просыпал. Красавица стоит и ждёт, когда к нему обратятся с важным поручением, и Стервятник не разочаровывает подопечного. — Свободен. Передай лодырям, чтоб пересадили Антонио и Клеопатру, понял? Им уже тесно в своих горшках. — Да-да, к-конечно-конечно, скажу, — быстро заверяет он. — Я и сам подумал, что надо… ага. Давно надо пересадить. Они всё сделают. Я проконтролирую, не беспокойся. Миловидная птица пятится к выходу и едва не сталкивается с кем-то из племени Рыжего; на секунду воздух сотрясают отборные крысиные ругательства и невнятное бормотание. За угловым столиком хмыкают: два мира пересеклись и разошлись. Прежде, чем окончательно покинуть Кофейник, Красавица ещё один раз, последний, кидает в сторону Стервятника подобострастный взгляд, переводимый примерно как: «Что-нибудь ещё? Съесть горсть земли? Выпрыгнуть из окна? Ты только скажи!» Не дождавшись реакции, он скрывается в дверях. Большая Птица переводит дух: теперь можно было расслабиться. Спина теряет недавнюю безукоризненную прямоту — глаза размером не меньше блюдца с печеньем перестали наблюдать за ним. Стервятнику, откровенно, всегда было любопытно, на что́ же всё-таки рассчитывал этот нежный отрок. — Секс? — восклицает патлатый зелёный грызун, облепленный татуировками совиных голов, беседуя с не менее пёстрым состайником. — Ты хочешь сказать, что у тебя был секс? С ней? Да не ври-ка! — Товарищ что-то доказывает, жестикулируя, но второй без стеснения перебивает: — Брехня! Против закона никто не пойдёт! Ох уж эти милые и пошлые создания, мысленно умиляется Стервятник. Нет, пожалуй, без их выкриков здесь было бы как в шашечном кружке для пенсионеров, так что хорошо, что они всё-таки есть. Чего у Рыжего не отнимешь, так это умения воспитывать подрастающее поколение. Не всё же глотать пожелтевшие листья и слушать похоронные пластинки (на самом деле, это был Лист в его лучшие годы, но в третьей об этом был осведомлён только Стервятник). Известно, что Птицы, движимые бесконечным уважением к вожаку, дают обет не только вечного траура, но и безбрачия. Мелочь. Дополнительная галочка в абсурдном списке, который, к слову, изобрёл даже не сам Стервятник; однако для него это стало игрой: вместе со всеми узнавать, какой же ещё необычный пункт появился в разрастающемся своде предписаний, и притворяться, что именно он его и придумал. Главная ирония содержалась в том, что среди вожаков всех стай девственников не было — за Слепым такой статус всё ещё закреплялся, по привычке и из-за очевидной неловкости, хотя все осведомлённые знали, что это не так. Стервятник подносит чашку к губам. Любопытно, кофеин и мысли о сексе как-то взаимосвязаны? Надо бы почитать об этом подробнее. Звон фарфора. Стервятник не спешит поднимать глаза. Знает, что увидит, потому особого рвения не испытывает. Большой палец размером с указательный, а указательный палец размером с нож для масла тянутся к тарелке с крекерами, копошатся и вытаскивают оттуда — нет, конечно, не целое печенье — горсть крошек с кристалликами соли и кунжута. Великолепно. — В честь чего банкет? Пост кончился? Слепой сидит перед ним, чуть склонив голову и слизывая паёк со своих лапок водомерки. Закончив, вытирает рукавом рот. — Осень. — Осень, — соглашается Стервятник. — Дальше. — Все птицы улетают на юг. Продолжение древней забавы — разновидности шарад. Узоры, но не из разноцветных нитей, а из слов. — Верно. — Но не ты. — Давно не летаю, старина, — отвечает Стервятник, очерчивая взглядом чужие воспалённые веки, брови, одна из которых рассечена сбоку, и прыщики на переносице. — Разучился. — Сфинкс говорил, что были подвижки. — Ты его уже цитируешь? Слепой словно бы удивляется, пусть с ним и не угадаешь наверняка. Он откидывается на спинку стула, складывает руки на коленях и незряче пялится в пустоту — чуть повыше птичьей макушки. — Иногда, — медленно произносит он, — когда он не знает, что говорит что-то… умное, — «…правдивое» — следует так расценивать его заминку. Слухи расползаются слишком стремительно. Особенно о делах семейных. — Ты давно к нам не заходил, — констатирует хозяин Дома. Как добрый сосед. — Почему? — забавляется с упрекающей интонацией, точно с металлическим шариком в стенах игрушечного лабиринта, где отыскать необходимо не выход, а вход. Зря Слепой в это ввязался. Не его сильная сторона. — С растениями беда, — поясняет Стервятник. — Капризничают. Света теперь мало. — Лорд спрашивал о тебе. Ну уж это не по правилам, и Слепому должно быть хоть самую малость стыдно. С лабиринта сняли стеклянную крышку и забросили шарик в центр. Жульничество чистой воды. — Как он? — Обычно. Сволочь. — Ладно, — Стервятник резко отодвигает от себя чашку, где уже рассмотрел выпуклый рыбий глаз и месяц, — что ж, не хочешь говорить о моём крестнике, давай поговорим о крестнике Сфинкса. Как он? Тоже скажешь «обычно»? — Почему… — отрешённо тянет Слепой. На худом скуластом лице мелькает усмешка. — Как раз напротив. Курильщику на днях досталось. Видел он их Курильщика. И не единожды. Сталкивались в коридоре — причём бывший Фазан каждый раз ускорял езду, держась на пушечный выстрел, и нарочно отворачивался, как будто опасался сглаза. Мальчишка мальчишкой: приглаженная каштановая чёлка, по природе вьющаяся, но кое-как усмирённая мокрым гребешком; воротнички, вязаные жилеты, галстуки; застенчивый взгляд исподлобья; но, пожалуй, самое любопытное — это шнурки на ботинках, завязанные не привычным ровным «витринным» способом, а обратным зигзагом. В глаза постороннему это не бросалось, оно и понятно. Но для Стервятника обувь издревле — концентрация тайных смыслов. По ней владельца можно было читать, как открытую книгу. Для фазанёнка довольно смелое решение — разъезжать в подобном неуставном виде по Дому; его изгнание из Первой уже тогда стало для Большой Птицы вопросом времени. — Поберегите его, — советует Стервятник. — Он ещё вас удивит. Вот увидите. Голова Слепого принимает ровное положение; волосы — струи чёрной туши. — Как пойдёт. Он встаёт из-за стола под протяжный скрип металлических ножек о пол. Стервятник почти уверен, что тому больше нечего сказать. Однако хозяин удивляет: останавливается на секунду, хватаясь за край стола. Замирает вполоборота. — Он бы хотел этого. Чтоб вы виделись. Тень кладёт ладони на плечи брата и чуть сжимает их. Должно было полегчать — всегда легчало, — но на сей раз стало только хуже. Из его позвоночника выскакивает какая-то важная пружина. — Больно будет и так и так, — продолжает Слепой, как будто зачитывает лекцию о вреде гашиша, — так что не надо этого. — Чего именно? — Притворства. Стервятник смотрит на искажённое отражение собеседника в кофейнике. — Тебя мне в этом искусстве уже не превзойти, Слепой. Стоящий рядом шумно выдыхает, вроде как, прыскает. Туше. Они не умеют друг на друга злиться. Серебристо-чёрные блики на отполированной поверхности — и в блестящей стенке вновь мелькают только радужные Крысы, сидящие по соседству. Стервятник ставит локти на стол. Опирается подбородком на сцепленные вместе руки. Ему было о чём подумать. Чертовски долго и бессмысленно. Через год золотистые локоны Лорда достают ему до лопаток; дорогие льняные рубашки слепят белизной. Показное. Через год Лорд, по мнению некоторых, стал раздражительнее и подрался с кучей людей, которые того не желали — он давно превосходил большую часть из них по силе и ловкости, и, кажется, даже благодарен Сфинксу за некогда отдавленные кисти. Глупо. Через год на внутренней стороне запястья эльфийского принца красуются дополнительные бледно-розовые полосы: одни чёткие и прямые, иные — извилистые, пунктирные. Он думал, что тот справится. Он был почти уверен — худшее позади. О, так горько Стервятник ещё никогда не ошибался. Происхождение отметин распознать слишком легко, шутка ли, предплечья самого Стервятника можно было показывать на уроках геометрии, но то — он, а то — Лорд. Лорд не скрывает результат своих стараний под одеждой, а наоборот, нарочно закатывает рукава, хвастается — упрямый ребёнок. С последнего посещения в личном деле крестника — третий штамп. Поэтому Стервятник больше его не навещает. Не находит в себе сил.* * *
Колени мокрые насквозь, капюшон полон медной и кирпичной листвы. Под ногтями грязь. Они ползают под дубами, в карманах уже нет места, как и в головах — представления о том, зачем им столько желудей. Но братья продолжают, потому что это слишком увлекательно. Слишком для них. Наконец, выдохшись, устраивают кучу-малу: сплетаются, обнимаются и не больно стукаются лбами, точно два потерянных и найденных оленёнка. Вдох. Выдох. Рекс отклеивает от щеки Макса оранжевый листочек и рассматривает находку на просвет. Она кажется чьим-то крылом. Или вернее — чешуйкой с чьего-то крыла. Макс пристраивается на груди у близнеца и тоже выражает ботаническую заинтересованность. Волосы щекочут лицо, и от его сердцебиения так спокойно… И Рекс вдруг решает, что он очень счастливый засранец, раз кто-то там, из большого небесного гнезда, подарил ему осязаемую душу — свою собственную. Только немножко лучше. — Тебе сейчас больно, Макс? — Да. Но это хорошая боль. И так будет всегда, правда? Мы всегда отыщем пути. Всегда… — Макс. — А? — Мы позовём его в следующий раз? — Он откажется. — Почему? — Потому что мы ему не нравимся. Сам знаешь. — Да, но почему? — Думаю, это не наша вина. — Подбородок впивается в грудь сильней. — По-моему, ему вообще никто не нравится. Белый дракон… — …а вместо сердца застывшая магма. Да, — согласно качает головой Рекс. Его правота неоспорима. Но легче от принятия истины не становится и вряд ли когда-нибудь станет. Он подхватил что-то посущественней и подолговечней обычной простуды; ветер, который привёл к ним Лорда, заодно занёс в лёгкие Рекса семена какого-то сорняка. И он знает, что от него полагается избавляться. Ему слишком больно, и в то же время очень хорошо, чтобы выдрать это изнутри, не щадя нежных побегов. Потому что тогда останется лишь пустота и незаживающие язвы. Горло Рекса сжимается. Кажется, что по небу медленно ползут облака, и птицы смолкают на мгновение, когда меловые линии на голубом обращаются крыльями, а затем становятся трещинами в хрустальном шаре. Первые снежинки? Возможно ли? Он даёт слабину — не удерживает всхлип, и вот уже его плечи мелко-мелко дрожат. Брат бормочет насмешливо: «Чудак!.. Всё в порядке, всё в порядке, Рекс». Хотя это совсем не так. Сквозь снисхождение проглядывает искреннее беспокойство. Но иногда важно, чтобы кто-то поддержал иллюзию, что земля всё ещё держит тебя.* * *
Сфинкс уходит ближе к полночи, на прощание оставив на прикроватной тумбочке, под чистым полотенцем, пачку сигарет. И Лорд благодарен. Благодарен уже за то, что тот пришёл. С подглазинами, со следами кулаков Чёрного на скуле, с пузырьками безумия и необоснованной весёлости (причина которой, скорее всего, крылась в переутомлении) в изумрудных провалах вместо глаз. Со своим неуместным, совершенно не сфинксовским: «Ну как ты?» Поразительно — ему нечего было сказать. После него на соседней койке — помятые простыни и дух ободранного бездомного кота. Лорду хочется очень многое сказать перед тем, как он уйдёт. Возможности больше может и не представиться. Но он лишь улыбается, и от этой улыбки сводит челюсть. Сфинкс кивает. Понимающе. По-дружески. Свет гасят, и оконная решётка сползает на пол, удерживая в клетке присевшую на козырёк птицу. Сухо и душно от стиранных с порошком простыней. Лорд трёт больные веки. В наступившей тишине раздаётся его нервный смешок. Всё. Вот и всё. Фенито. Откровенно говоря, не так он представлял себе последнюю ночь в Доме. Надеялся, что шума будет чуть больше, что голова станет кружится не от усталости, а от настойки Табаки с еловыми шишками и чили перцем, что Горбача уговорят сыграть на губной гармошке около-романтичную вещицу. Что, может быть — только может быть, — послышится перелив нанизанных на цепочку ключей; к ним постучатся, в знакомой манере. Набалдашником трости. И ожидание в несколько месяцев подойдёт к концу, и окажется вдруг, как всегда, как в первый раз, что всё имело смысл. А теперь что? Обратно. Из Дома в дом. Да здравствует психушка. Перед взором встаёт образ постаревшей Галадриэль: мягкие светлые волны зачем-то изуродованы лаком и щипцами; на поджатых губах остатки съеденной карминовой помады. Мать не скажет ничего. Только сожмёт винными ногтями его подбородок и заставит посмотреть на неё. Жест поддержки. Или величайшего презрения. Всё это затерялось в прошлом: в фотокарточках, в старых медицинских дневниках. Он желал, чтобы так оно и оставалось, но судьба распорядилась иначе. Возня и негромкий щелчок вскрытого замка. Утрата связи с реальностью происходит в тот же миг; тень Лорда двоится на стене. Шаги, звон ударяющихся друг о друга отмычек всех форм и размеров. — На-а-ахрен… — стонет Лорд, утыкаясь лицом в наволочку. Почти завывает, когда чувствует, как матрас прогибается под чужим весом. — Нахрен, нахрен… — и больше не может выдавить из себя ничего путного. В лёгких плещется огненная вода. Угольки злобно шипят. Почему сейчас? Почему именно в этот день, в эту самую ночь он соизволил появиться? Разве мало Лорд звал его в сновидениях и наяву? Мерзавец. Дрянь. — Поздравляю. С Изнанкой, — проговаривает ночной гость без энтузиазма. — Понравилось? — Честно говоря, не успел понять. Меня отпинали, связали и приволокли сюда силой. Приглушённый смех. — Всё впереди. Один раз рухнул случайно. А дальше — станет мало и редких визитов во снах. И Лунная дорога покажется фруктовым соком. Начнётся ломка. Как будто тебя вырывают из реальности и окунают в холодную воду. — Ты чудо, Стервятник. Как и всегда, просто чудо, — мычит Лорд, не отрываясь от подушки. — Просто самолично заменяешь хренову группу поддержки… — Я не вовремя, полагаю? — Издеваешься? — Лорд поднимает голову. — А когда было бы, по-твоему, вовремя? Через день? Через столетие, когда я сдохну уже наверняка? — Вряд ли бы ты сдох через сто лет, — высказывает предположение он. — Разве что научился бы владеть собой. И ситуацией. Но мне до этого дня не дожить, — голос Большой Птицы шуршит стаей бумажных самолётиков, шёлковой паутиной оплетает комнату и неподвижное тело — не змея, нет. Мотылька, в лучшем случае. — Мне уйти? — звучит вежливый вопрос. Лорд мрачно фыркает. — А зачем ты вообще пришёл, Стервятник? — Это значит «да»? Когда Лорд не отвечает, пружины жалобно скрипят. Кто-то пытается подняться. — Нет! — Лорд резко садится в постели и стискивает руку посетителя, обжигаясь холодным металлом перстней, но испытывая мурашки от сильнейшего, почти лихорадочного жара ладони. Он ощущает дрожь и теряется, не понимая, кому она принадлежит. — Нет… нет-нет-нет… — не заклятие. Мольба. — П-пожалуйста. Доволен? — Тише, — Стервятник усаживается на место. — Ты разбудишь всех Пауков. Я не уйду. Я бы и так не смог. — Где ты пропадал три месяца? Почему не приходил? — Стыдно было заявляться без обещанного венка. Да и потом, думал, тебе было не до меня. — Выкрутился. Лорд пытается улыбнуться, хотя понимает, что даже это выражение сожрут сумерки. Но верит, что вожак третьей видит и в самой непроглядной тьме. — Тебя заберут, — Стервятник и не думает спрашивать — он утверждает. Он знает наверняка. — Да, — выдыхает Лорд. — Прости меня. Если сможешь, конечно. Лорд прощает. Точнее, простил давно — ещё до своего попадания в Могильник. Простил ему свои страдания. Простил тысячу несказанных слов. Сказок, которые они так и не сочинят вместе. О них? Возможно, что и так. Он не хочет оставлять эту чудовищную неопределённость. Когда-то он позволил Стервятнику вторгнутся в его жизнь и наполнять её этой бесконечной пряной карамелью, этим запахом леса (но другого, не того, из которого появлялся Слепой) и пьяным восторгом от случайных касаний, возбуждением от чужого смеха. «Холм засыпан жемчужными лилиями, и озёрный народец живёт у холма. Из озера смотрит янтарь. У белого дракона вместо сердца — застывшая магма…» Эта нелепая фантазия, придуманная двумя разломанными мальчиками, не имеющая никакого отношения к действительности. Ни один вымысел не вмешает той прелести, той чистоты, той яростной силы, того трепетного чувства… Стервятник вдруг отпускает ладонь крестника; его глаза светятся в темноте, как болотные светлячки, и нечто неописуемо волнующее проскальзывает в этом пристальном взгляде. Он заправляет прядь Лорда ему за ухо. Задерживает большой палец на щеке. Словно хочет стереть невидимую слезу. — Позволишь, если я… попытаю счастье… напоследок. Медлит. Точно робеет. — Это не считается чрезмерным? — интересуется он, придвигаясь к Стервятнику почти вплотную. — Вероятно, да. — Прекрасно. — Рука Лорда оказывается на его затылке и зарывается в серые волосы. Зачерпывает пепел. — Великолепно… Ногти Стервятника очерчивают красивое лицо, укутанное в темноту. Так родители укладывают спать непослушных, но горячо любимых детей. Запомнить. Ему так важно сейчас запомнить, не упустив ни единой детали… «Я знаю… знаю…» «Только не прогоняй меня, ибо я умру, если покину тебя…» «Помню тебя…» «Моя душа…» «…принадлежит мне». У Лорда в мыслях бессвязное кружение бреда и обрывков историй, и это уже больше похоже на Ночь прощания, будто он уже выпил чересчур много. Пожалуй, впервые ему отдаются без остатка, потому что иного не остаётся, ведь у них есть лишь одна ночь: без обещаний, но с этими прикосновениями, способными заменить пространную легенду на тысячу страниц. И ни одним лирическим героям не снилось то, что испытывали они. Несколько лет. Вечность. Стервятник останавливается на секунду. Прижимается к щеке Лорда, едва ни напугав его до смерти и спровоцировав нежное: «Ты не… как ты?..» Стервятник переводит дух, точно очнувшись от болезненного и кошмарного сомнения и удостоверившись, что всё реально. Время замерзает. Тень толкает их в объятья друг друга.
