Летящее Перо

– Я был траппером, – рассказывал Опалённый, пока усталые лошади несли всадников на северо-запад, по узкой дороге среди прерии. – Как-то весной, в горах к северу отсюда, я наткнулся на отряд шайеннов. Они перебили солдат, забравшихся на их территорию. Я ещё издалека увидел скальпы на их поясах. Хотел уйти, да вот только не я один в тот день оказался на пути шайеннов. Шум драки привлёк медведя. Нет ничего страшнее, чем только что пробудившийся и голодный медведь в начале весны, уж я-то знаю, – он усмехнулся, и его изуродованная щека жутко дёрнулась. – Индейцы были пешие, и когда он накинулся на них, то им пришлось драться. Одного из них он всё-таки повалил… но не убил. Я помешал. Сам не знаю, зачем. Но я бросился на медведя и убил его. А он оставил мне на память вот это, – он провёл рукой по шраму, оттянул пальцем веки слепого глаза. – Здорово меня раскроил. Зато тот парень, Чёрный Щенок, спасся. Не позволил своим друзьям бросить меня раненого, на своих плечах дотащил до стойбища. Уговорил целителя меня выходить. Когда я выздоровел, мы побратались. А теперь мне придётся посмотреть в глаза его жене и детям и сказать, что я не смог его спасти. Он тяжело сгорбился в седле, к которому было привязано завёрнутое в одеяло тело. На вид Опалённому было лет тридцать пять-тридцать шесть, значит, на промысел он вышел лет десять назад. Как раз тогда, когда окончательно было сломлено сопротивление индейцев, когда даже непокорные апачи сдались, а по Чёрным Холмам и Великим Равнинам прокатилась волна капканов и силков, уничтоживших столько зверей, что их поголовье до сих пор не могло восстановиться. Глядя на него, Чарльз вспомнил себя десять лет назад, голодного и отчаявшегося подростка, бродившего по заснеженным лесам, в которых день и ночь кричало вороньё над кучами освежеванных и брошенных зверьков. Он ненавидел трапперов, этих жадных и жестоких типов, убивавших больше, чем нужно. Все индейцы их ненавидели. И однако же, шайенны приняли этого человека в своё племя. Позволили носить свою одежду. Даже дали ему новое имя – немногие могли удостоиться такой чести. – Говоришь, твой друг сам в своё время снимал скальпы? – спросил Армихо с холодной усмешкой. – У тех солдат, должно быть, тоже были жёны и дети. Может, твой приятель видел их глаза перед смертью, а? Опалённый выпрямился, бросил на мексиканца злой взгляд: – Мой друг снимал скальпы с мёртвых врагов, а не с живых пленников. С захватчиков, которые вторглись на их земли, которые захватили четверых мирных охотников и расстреляли без суда и следствия! Носить скальп убитого врага на своей одежде – честь. Так было раньше. Это вы, мексиканцы, были первыми, кто начал охотиться на мирных людей ради скальпов по приказу правительства! Это вы назначили награду в сто песо за скальп мужчины, пятьдесят за скальп женщины и двадцать пять за ребёнка! – Кого ты назвал мирными людьми? – прошипел Армихо, хватаясь за револьвер. – Команчей? А что они делали с нами? Жгли наши деревни вместе с жителями, насиловали, пытали, калечили! – А как бы вы поступили с теми, кто отнял у вас земли и свободу, заразил вас оспой и чумой, обрёк ваших детей на голодную смерть? – Кто бы говорил! – сплюнул Армихо. – Ты сам – потомок захватчиков! – Я потомок бедняков. Моя семья приехала в Америку, когда мне было пятнадцать. Если я и участвовал в завоевании Запада, то очень давно и недолго, и теперь я честный человек… – Честный человек, который нанимает проезжих преступников, чтобы они защищали его шкуру? – ядовито усмехнулся Армихо. – Я называю это «трус». – Замолчите оба! – разозлился Чарльз. Джефф почти упал на землю, а Армихо, который должен был держать его, совершенно этого не заметил в пылу спора. Схватив Джеффа за плечо, Чарльз перетащил его к себе, усадил на Таиму перед собой, окинул Опалённого и Армихо сердитым взглядом: – Ты, Опалённый, имеешь право защищать своих людей, но не все старые обычаи были хорошими! А ты, Армихо, прежде чем называть чьих-то предков захватчиками, вспомни собственных! Вы оба не правы. И ваш спор только задерживает нас! Оба старших мужчины уставились на него с возмущением и изумлением. Прежде чем они успели что-то сказать, в тишине раздался хриплый болезненный смех. Джефф с трудом пошевелился, выпрямляясь в седле, и прохрипел: – Быстро же ты привык командовать, Чарльз. – Ты тоже умолкни и не трать силы, – огрызнулся Чарльз. – Далеко ещё до деревни? – Недалеко, – ответил Опалённый, отвернувшись к дороге. – Скоро доедем до ручья, посёлок выше по течению. – Ты говорил, что встретил шайеннов в горах к северу отсюда, – сказал Чарльз. Ему очень хотелось пить, и разговаривать было тяжело, но он понимал, что тишина грозит новой ссорой. – Как же вы оказались здесь? – В конце концов армия вынудила нас покинуть наши земли, – отозвался Опалённый. – Нас вывезли в Южную Дакоту. Сперва мы жили на западной окраине резервации Шайенн-Ривер, но потом там случилась эпидемия. Несколько посёлков пришлось сжечь дотла. Мы переехали сюда, осели на земле, которую нам предоставило правительство. Это открытая прерия и совсем немного леса, дичи здесь мало, а земли неплодородные, но мы справляемся. Разводим овец. Наши молодые нанимаются старателями в Чёрные холмы, перегоняют скот – зарабатывают как могут. Да, нам тяжело, но мы живём не в нищете. Даже помогаем шайеннам из соседних поселений. Но с тех пор, как появились Стервятники… Торговцы к нам больше не ездят, да и наши стараются лишний раз не отправляться в путь. Все напуганы. Молодёжь почти вся на заработках, в деревне остались лишь старики, родители с маленькими детьми, да калеки вроде меня. Нас некому защитить. – Так почему бы вам снова не переехать? – раздражённо сказал Армихо. – Найдите себе место получше. – Мы не можем уйти, – твёрдо сказал Опалённый. – Это наша земля. Когда мы пришли сюда, то здесь не было ничего, кроме травы и неба. Мы построили себе дом на пустом месте, обманули правительство, которое хотело заморить нас голодом. Мы слишком много страдали. – Не надо терять надежду, – Чарльз метнул предупреждающий взгляд на Армихо, снова посмотрел на Опалённого. – Мы видели поблизости отряд людей из детективного агентства Пинкертона. Может быть, они уже нашли этих убийц. А если и нет, то мы вам поможем… – Вечно тебе неймётся, – буркнул Армихо, и Чарльз скрипнул зубами, велев себе не вестись на провокацию. – Агентство Пинкертона? – нахмурился Опалённый. – К нам они не заезжали… впрочем, у нас и деревня маленькая. Скоро сами уви... Он замолчал и приподнялся на стременах, вглядываясь вдаль. Солнце уже всходило, и прерию заливал золотистый свет, и в этом свете мелькнула чья-то быстрая тень. Через прерию стремительно мчался всадник. Спустя несколько секунд он оказался так близко, что стало ясно, что это женщина – невысокая индианка в коротком замшевом платье, опоясанном ремнём с кобурой и патронташем. Она изо всех сил вцепилась в поводья, её лошадь вся дрожала от усталости, хрипела и сплёвывала на траву клочья пены. – Опалённый! – крикнула женщина, соскакивая с седла. Мужчина тоже спешился, бросился к ней. Вместо того чтобы обняться, они остановились друг напротив друга, взялись за руки. Женщина отвернулась, обвела взглядом незнакомцев: – Кто это с тобой? – Я встретил их в Бэдлендс. Они нашли Чёрного Щенка. Женщина наконец заметила привязанный к седлу труп, и её высокие скулы побледнели. Опалённый обернулся к остальным: – Это моя жена, Уайнока*. Где ты была? – спросил он, снова поворачиваясь к женщине. – Что случилось? – Ездила в Грейстоун. У одной белой женщины были тяжёлые роды, её муж прискакал в нашу деревню вчера, разыскал меня. Я только ночью освободилась. А когда ехала назад, они погнались за мной. – Стервятники? – ахнул Опалённый. – Почему ты не осталась в Грейстоуне на ночь?! А если бы они догнали тебя?! Уайнока взглянула на него сурово, её небольшие глаза сузились ещё сильнее. Чарльз понимал её возмущение. Спорить с близкими на глазах у посторонних считалось у индейцев постыдным. Он часто слышал и видел, как белые и чёрные мужья и жёны скандалят так громко, что их вся округа слышит, но всё-таки не расходятся, в то время как индейцы вели себя куда более сдержанно, но зато нередко расставались, создавая новые семьи. Он не знал, что лучше, да и не интересовался – какая ему разница, если у него самого всё равно никогда не будет семьи? Уайнока снова вскочила в седло: – Они кричали мне вслед, что я всё равно никуда не денусь, и они заберут своё любой ценой. Я думаю, они хотят напасть на нас всех, и скоро. – Значит, нельзя терять времени, – отозвался Опалённый глухим и как будто пристыженным голосом. Последнюю милю до деревушки преодолели быстро и молча. В воздухе почувствовался запах мокрого песка и водорослей, а через несколько минут за поворотом дороги показалась маленькая роща, деревья густо обступили узкую речку. До боли хотелось остановиться прямо здесь, забраться в воду по самую шею и пить, пока вода из ушей не потечёт, но путники продолжали двигаться дальше, и вскоре выехали на окраину маленького поселения. У края деревушки из травы поднимался указатель с надписью «Хатшешке». Чарльз улыбнулся, вспомнив, что по-шайеннски это слово означает «Муравей». Славное маленькое создание, упорное и трудолюбивое. Было что-то очень трогательное в том, что именно он стал тотемом этого небольшого племени. Даже с первого взгляда было видно, сколько труда жители Хатшешке вкладывают в свой дом. Некоторые индейцы жили в типи, но другие построили себе маленькие дома. Со всех сторон деревню окружали загоны, в которых толпились овцы. В последнее время жители, испуганные набегами, не выгоняли животных на пастбище, и те недовольно жевали скошенную траву. Несмотря на ранний час, почти все жители деревни уже были на ногах. Заметив всадников, они поспешили им навстречу, и испуганно замерли, издалека заметив, что Опалённый везёт с собой не живого человека, а завёрнутый в одеяло труп. В толпе пронзительно закричал какой-то ребёнок, стоявшая рядом с ним женщина побледнела и пошатнулась. Уайнока тут же соскочила с лошади, обхватила женщину за плечи. Опалённый медленно подошёл к ней, держа на руках завёрнутое тело, заговорил о чём-то на шайеннском. Помотал головой, когда женщина попыталась откинуть край одеяла, закрывавший изуродованное лицо. Дети продолжали плакать, но мать всё также молчала, пустыми глазами глядя на потоки крови на шерстяной ткани. Потом она вздрогнула, подняла голову и начала петь громким, прерывающимся голосом. Звуки этой песни были резкими, исполненными горя, они рвали сердце, как острые когти. Вскоре эту песню подхватила вся деревня, в едином порыве скорби провожая душу Чёрного Щенка, несколько мужчин подняли его на плечах, побрели в сторону кладбища. Деревня быстро опустела, осталась лишь Уайнока, да несколько пожилых индейцев, молча смотревших на чужаков. – Так, вы трое, ведите себя пристойно, – тихо сказал Чарльз своим спутникам. – Не задавайте вопросов, ничего не просите, пока не предложат, благодарите за всё, что дадут. Если увидите что-то интересное – долго не смотрите. Что-то ещё нужно было сказать, но он не вспомнил, что именно, слишком занятый тем, чтобы спустить обмякшего Джеффа с лошади и не уронить его. Уайнока решительно махнула рукой: – Идите за мной. Чувствуя, как старики провожают его взглядами, Чарльз отнёс Джеффа в маленькую хижину, уложил его на кровать. Армихо склонился было над Джеффом, но Уайнока тут же приказала ему: – Уйди и не мешай. – Послушайте, синьора, я врач! – возмутился Армихо. – Здесь нужен не врач, а знахарь. Ты не знаешь, что такое волчий корень, а я знаю. – Да он в порядке! – закатил глаза Армихо. – Пара глотков самогона поставят его на ноги! Уайнока молча пихнула его к двери. Было что-то забавное и трогательное в том, как эта невысокая женщина решительно выпроваживает толстого мексиканца, который на вид был раза в два тяжелее её. Чарльз сразу вспомнил Элизабет Сильвер, вежливую и сдержанную, и улыбнулся этому воспоминанию. Он стащил с Джеффа порванную рубашку, Уайнока окинула рану на плече пристальным взглядом, одобрительно кивнула. Потом вытащила из шкафчика бутылочку с настойкой, дала Джеффу выпить всё до дна. Он сморщился от горечи, и женщина тут же протянула ему кружку с водой, в которую было добавлено немного овечьего молока: – Хорошо, что яда осталось немного. Но сердце некоторое время будет болеть. Поменьше бегай и побольше отдыхай. – Я не могу отдыхать, пока другие дерутся, – пробормотал Джефф. – Без тебя найдётся, кому драться, – Чарльз поддержал кружку, уже готовую выпасть из ослабевших пальцев. Выпив воду, Джефф утёр губы дрожащей рукой, протянул кружку обратно, благодарно глядя на Уайноку: – Спасибо, добрая скво. Женщина молча забрала кружку, бросила её в жестяной таз и вышла из хижины. Чарльз мысленно выругал себя: вот о чём он забыл предупредить! Уложив Джеффа обратно на кровать, он тихо сказал: – Никогда не говори это слово. – Что? – удивился Джефф – Но почему? – Оно грубое. Это всё равно как если бы я назвал тебя… – он осёкся, чувствуя, как краснеют щёки, - … уёбком, наверное. Или васичун. – Что такое васичун? – «Жадный». «Обжора». Так сиу называют белых. Такое же оскорбление, как «гризер», или «ниггер». А «скво» - это женщина, которая распутничает, изменяет мужу, или… или выходит замуж за человека другой расы. «Может, добрая скво позволит мне отблагодарить её поцелуем?» «Нет! Мы уже оказали вам достаточное гостеприимство, не переходите границы!» Чарльз мотнул головой, избавляясь от непрошеных воспоминаний. Джефф смущённо улыбнулся посиневшими губами: – Чёрт побери. Мне придётся извиниться перед леди. – Я сам с ней поговорю. Выйдя из хижины, он сразу увидел Уайноку – та о чём-то тихо разговаривала с мальчиком лет семи, при виде которого у Чарльза ёкнуло сердце – у мальчика были гладкие чёрные волосы, как у матери, а глаза сияли той же ясной голубизной, которая наполняла здоровый глаз Опалённого. Маленький полукровка, чьему дому угрожает опасность, чьи друзья сегодня лишились отца, чья мама чудом спаслась от смерти. Заметив незнакомца, ребёнок сурово взглянул на него исподлобья и шмыгнул в дом. Чарльз шагнул поближе к Уайноке, слегка поклонился: – Я объяснил своему другу, что он обидел тебя. Ему очень жаль. Это я виноват, не рассказал вовремя. – Хорошо, что объяснил, – сдержанно кивнула Уайнока. Было видно, что она очень устала, но изо всех сил старается проявлять гостеприимство. – Тебе нужно что-нибудь? – Мыло. И расчёску, – слишком быстро сказал Чарльз, и Уайнока не смогла удержаться от улыбки. *** – И на что я только трачу хороший муншайн, – ворчал Армихо, аккуратно разливая мутную жидкость по разномастным бутылкам. – Стоило тащить его в эту глушь, только чтобы поджарить задницы каким-то idiotas. А ты не отвлекайся от тренировки! Я за тобой слежу! Прокручивая в руке гладкую рукоять мачете, Чарльз отрабатывал простой рубящий удар справа и слева на столбе, подпирающем крышу сарая, и одним глазом наблюдал за тем, как Армихо осторожно смешивает в чашке жир и самогон, надкусывает патрон, тонкой струйкой всыпает в смесь серый порошок пороха. Опустевшая бутыль с облупившимися буквами «XXX» мутно блестела в ярком послеполуденном свете. В галлоне восемь пинт, но учитывая, что часть самогона уже была потрачена в дороге, осталось всего семь. Семь бутылок зажигательной смеси. Это очень мало. А что, если… – Я тоже за тобой слежу, – он выхватил из рук Армихо бутылку, которую тот исподтишка поднёс к губам, и Армихо тут же всполошился, как прерийная куропатка, потерявшая из виду птенца: – Погоди отмечать, мы ещё не победили! Эй! А ну верни! Чарльз махнул ему рукой на прощанье и отошёл к берегу ручья, который протекал совсем рядом с домом Опалённого и Уайноки. Он поставил бутылку на плоский камень, высыпал стрелы из колчана. Он много слышал об огненных стрелах, не раз пытался сделать их сам, привязывая к наконечнику пропитанную виски ткань, но в полёте стрелы гасли. Самогон крепче, чем виски. Если на его основе можно сделать зажигательную смесь, то, быть может, и стрелы получатся? Он пересчитал оставшиеся у него патроны для дробовика – всего тринадцать штук. Что ж, придётся рискнуть, в крайнем случае перейти в ближний бой. Высыпав в чашку порох и добавив немного овечьего жира, он начал готовить смесь, пропитывать ей полоски ткани и обматывать наконечники стрел. Работа была опасная и напряжённая, и он не сразу заметил, что Джефф вышел через заднюю дверь и наблюдает за ним. – На твоём месте я бы не раздумывал, – внезапно сказал он. Чарльз обернулся: – Ты о чём? Джефф улыбнулся, но его глаза оставались грустными. Выглядел он получше, уже не такой серый, но всё равно едва держался на ногах и стоял, прислонившись к стене. – О чём я? О том, что если бы у меня была возможность оставить позади всю эту кровь, грязь и смерть, и остаться там, где мне рады, я бы с радостью это сделал. Чарльз приподнял брови. Джефф снова улыбнулся: – Не делай вид, что не понимаешь намёков. Дурак ты, это ведь твой шанс. Они приняли к себе этого белого, почему им не принять тебя? Только представь: не надо больше убегать и прятаться, попадать под пули и тумаки, можно поселиться в доме и завести собственную семью вместо того, чтобы помогать чужим. Неужели тебе не хочется? – Не так давно ты хотел, чтобы я поехал с вами в Мексику, – усмехнулся Чарльз, хотя на самом деле ему было не до смеха. С одной стороны, непрошеный совет и обидный снисходительный тон рассердили его. С другой, слова Джеффа задели что-то в его сердце. Что-то, что он считал давно забытым и потерянным. Джефф не стушевался, прямо посмотрел на него: – Я хотел и хочу только одного. Чтобы мне не пришлось увидеть твою смерть. Чарльз отложил в сторону последнюю стрелу, принялся тщательно мыть руки с мылом, чтобы ни капли зажигательной смеси не осталось на коже. – Не говори глупостей, – сказал он сквозь зубы. - Мы заключили сделку. Я провожу вас до крепости и разведаю обстановку, вы не будете мне мешать. Это твои слова. И твой план. – Планы могут меняться, – сухо сказал Джефф и ушёл обратно в дом. … Быстро, слишком быстро белые облака сделались золотыми, зелёная трава – оранжевой, прозрачная вода – тёмной. Иногда время перед боем тянется невыносимо долго, а иногда пролетает, как тень стремительной птицы. Так было и сегодня. Не успело солнце коснуться гряды Чёрных Холмов на западном горизонте, как с другой стороны донесся стук копыт – возвращались разведчики. Немного не доехав до первого дома, Сара прямо на ходу соскочила со своей невысокой кобылы, покачнулась, но не упала, бросилась со всех ног по улице, крича: – Едут с востока! Четверо! Деревня, ещё недавно погружённая в тревожное оцепенение, тут же пришла в движение. Старики бросились в дома, уводя с собой детей. Немногие оставшиеся мужчины и все женщины кинулись к наскоро возведённым баррикадам из мешков, ящиков и повозок. Рядом громко закричала Уайнока: – Окоме**! Окоме, быстро назад! Протянув руку Саре, Чарльз помог ей вскарабкаться на баррикаду и спрятаться за ней, а сам соскочил с другой стороны, бросился по дороге навстречу синеглазому мальчику, который стремительно убегал из прерии. За ним на дороге поднималась пыль – приближались всадники. Четверо, как и сказала Сара. Он схватил Окоме за руку, оттолкнул его назад, сам выступил вперёд, сжимая томагавк. Плечом к плечу с ним встал Опалённый, загородив собой сына. Его зрячий глаз горел яростью. Всадники остановились в десятке ярдов, круто осадив закричавших от боли лошадей. Один из них, белый, бородатый, плечистый, в распахнутой на груди меховой куртке, окинул изумлённым взглядом двух мужчин, смуглого и белокожего, томагавки в их руках, развевающиеся по ветру волосы – угольно-чёрные и огненно-рыжие – и злобно усмехнулся: – Что, приятель, на этот раз вы смогли наскрести денег всего на одного наёмника? Ничего, мы вас всех острижём, как и ваших овец! – он обернулся к своим спутникам, двум неграм и одному индейцу, и те громко рассмеялись в ответ на шутку. – Это наша земля! – громовым голосом крикнул Опалённый. – Уходите, пока целы! – Ну уж нет, - оскалился главарь. – Мы сегодня намерены хорошенько повеселиться. Он громко засвистел, и тут же в прерии засвистели в ответ. С запада к деревне потянулись длинные тени, с востока и юга загрохотали копыта. Опалённый слегка подтолкнул Чарльза в плечо: – Быстро назад. Уведи моего сына, и бери лук. Стервятники окружали деревню. Оглядывая их, Чарльз подумал, что в жизни не видел такую разношёрстную банду, прежде всего в расовом плане. Большинство банд, которые он встречал, были довольно однородны – белые, мексиканцы, чернокожие старались держаться вместе, нехотя допуская к себе чужаков. А тут было впечатляющее разнообразие. Под заходящим солнцем блестели кожаные и фетровые ковбойские шляпы, огромные сомбреро, меховые шапки. Из-под них выбивались короткие чёрные кудри негров, длинные косы индейцев, мягкие каштановые и русые волосы белых. За плечами виднелись индейские луки и английские винтовки, на поясах – револьверы и мачете. Бородатый предводитель остановил лошадь у самого края плетня, наскоро возведённого жителями вокруг домов и типи, пнул его ногой, рассмеялся: – Отличную стену ты возвёл, рыжий! Пожалуй, тебя я оставлю напоследок, и сошью отличную шапку из твоего скальпа. Рыжина сейчас в моде. – Не стоит играть с огнём, Стервятник, – усмехнулся Опалённый. – Лучники! Целься! Чарльз взял стрелу с обмотанным вокруг наконечника лоскутком, наложил её на тетиву, поднёс к бьющимся под ветром языкам пламени. Потом выпрямился, выгнулся назад, нацелив стрелу в небо, натянул тетиву правой рукой к подбородку, левая рука напряжена и слегка развёрнута, чтобы тетива не ударила по большому пальцу. У самых костяшек пальцев левой руки трепетал на ветру огонёк, и такие же огоньки мелькали справа и слева от него, где заняли позиции остальные лучники и лучницы. Ох, только бы получилось! Иначе они только зря потеряют стрелы, которых и так мало. – Огонь! – закричал Опалённый, и Чарльз спустил тетиву. Стрела взмыла в небо, вращаясь в полёте, другие стрелы засвистели вокруг, очерчивая в светлом небе длинные тёмные полоски дыма. Налётчики замерли, но тут же тишина сменилась издевательским хохотом, когда стрелы перелетели над их головами и вонзились в траву позади них. На миг у Чарльза рухнуло сердце. Но спустя несколько ужасных мгновений он услышал, как хохот сменился криками, и увидел дым, поднимающийся над прерией. Сухая трава вспыхнула. Огненные стрелы не подвели. – Да! – крикнул он, и такими же ликующими криками отозвались шайенны. Огненных стрел хватило всего на один залп, но этого было достаточно – Стервятники заметались в разрастающемся кольце огня вокруг плетня. Сегодня, сразу после того как этот плетень был возведён, дети и старики племени целый день резали и рвали траву внутри ограждения, а потом выпустили туда оголодавших овец, и те подъели всю растительность вместе с корешками. И теперь пламя окружало деревню точно по линии плетня, не приближаясь к жилищам и баррикадам. Поняв, что оказались в ловушке, Стервятники запаниковали. Не зря им дали такое прозвище – они были падальщиками, а не охотниками. Они привыкли не встречать сопротивления, привыкли нападать неожиданно. И когда их самих застали врасплох, они растерялись. Некоторые из них пришпорили напуганных лошадей, рванули прочь, спасаясь и от пламени, и от выстрелов, которые грохотали в воздухе, кося людей и лошадей. Но те, кто посмелее – и позлее – бросились вперёд, стреляя по баррикадам и домам. В несколько минут деревню заволокло густым дымом от горящей травы и выстрелов, и в этом дыму погасли последние лучи заката. Стало темно. Совсем как тогда, в Небраске, когда на большое стойбище наползал осенний туман, и в этом тумане застучали копыта и зазвенели шпоры. Чарльз увидел, как один из нападавших, решив бить защитников их же оружием, бросил зажжённую спичку в какое-то пустое типи, огонёк тут же зашипел и погас, не причинив вреда плотной шкуре, но для Чарльза даже одного этого было достаточно, чтобы глаза заволокла красная пелена. – Тункашила***! Тункашила! – кричал он, тормоша лежащего старика. Старый индеец вытянулся на спине во весь свой огромный рост, раскинув большие руки, его седые волосы разметались вокруг лица. Над ним навис солдат, выдернул ружьё с примкнутым штыком из груди убитого старика, небрежно вытер кровь с клинка, прежде чем перешагнуть через труп и двинуться на ребёнка. Чарльз испуганно отполз назад. Этого не может быть. Это всё – просто кошмарный сон. Сейчас он проснётся, и расскажет дедушке, что видел кошмар про то, что его убили, и старый воин только рассмеётся. Но запах крови и дыма, крики, грохот выстрелов были так реальны, что он начал понимать: нет, это не кошмар. Это его жизнь. И прямо сейчас она оборвётся. И вдруг на солдата обрушилась высокая тень. С отчаянным криком ярости Нед Смит вырвал у него из рук винтовку, вонзил штык в горло, и по голубому кителю хлынула тёмная кровь. Отшвырнув тело в сторону, Нед нагнулся, на миг замер, с болью глядя на убитого тестя, потом взял из его руки томагавк и резко, с разворота, зарубил другого подбежавшего солдата. Бросился к испуганно сжавшемуся сыну, подхватил его одной рукой, прижал к себе, побежал прочь. – Закрой глаза, малыш. Закрой глаза и считай до ста. Но Чарльз не закрыл глаза. Вцепившись папе в плечо, заливаясь слезами, он смотрел на то, как горят типи, среди которых они с другими ребятами ещё сегодня вечером играли в охоту на оленя, гоняясь друг за другом, пока мама буквально силком не потащила его ужинать. Теперь здесь люди охотились на людей, вместо смеха звенели дикие безумные вопли… а мама? Где она? – Пёрышко! – кричал Нед, срывая горло. – Пёрышко! Наперерез им выскочил солдат, навёл на мужчину и мальчика пистолет, но не успел выстрелить – из темноты вылетела лошадь, ударила его копытами, повалила на землю. Летящее Перо свесилась с седла, схватила сына на руки, и он уткнулся лицом ей в рубашку, вдыхая запах крови и дыма, не видя, как помертвело мамино лицо, когда она увидела в руках мужа старый томагавк её отца. Где-то рядом Опалённый раскроил топором голову одного из Стервятников. Громко смеясь, выкрикивая что-то на испанском – не то проклятия, не то молитвы – Армихо швырнул в бегущих к дому врагов горящую бутылку. С треском распахнулись ставни, и бандит, пробравшийся в дом, свесился из окна, отбиваясь слабеющими руками от Джеффа, который вонзил нож ему в глотку. Чарльз едва замечал всё это – теперь у него не было ни патронов, ни стрел, и он ринулся в рукопашный бой, не давая никому из Стервятников приблизиться к домам, в которых укрылись дети и старики. Словно дым заполз ему в голову, и он едва осознавал, что сражается, что бежит между домами и стенами, что вонзает в чью-то плоть нож, или топор, или мачете. Как чётко и больно отпечатался в его памяти тот вечер в Небраске, о котором он никогда никому не рассказывал, обманывая, что был слишком маленьким, чтобы что-то запомнить – и какие смутные воспоминания у него сохранились о битве за деревню Хатшешке. Просто в какой-то момент он понял, что вокруг стало тихо. Враги исчезли – кто лежал мёртвым на выжженной земле, кто убежал прочь, скрылся за дымной завесой. Медленно шагая среди трупов, Чарльз уловил какое-то движение, с криком ринулся в ту сторону, занёс томагавк над ползущим человеком, и только сейчас понял, что это Опалённый. Его голова была разбита, по лицу текла кровь. – Уайнока! – закричал Чарльз, нагибаясь и поднимая тяжёлого обмякшего человека на руки. – Армихо! – Это просто… царапьина, – пробормотал Опалённый, от боли его акцент усилился. – Я в порьядке. Даже издалека Чарльз увидел, что дом Опалённого переполнен, среди женщин, которые перевязывали раненых, металась невысокая фигура Уайноки, гремел голос Армихо. Им явно было не до Опалённого. Чарльз оттащил его к ручью возле дома, прислонил к камню, принялся вытирать кровь с лица. И в самом деле, рана была совсем небольшая, а холодная вода привела Опалённого в чувство, он перестал дрожать и даже слегка улыбнулся и пробормотал: – Спасьибо… Чарльз замер, сжав в кулаке мокрую ткань, глядя на Опалённого и вспоминая его рассказ. Все его детали. Всё, что он услышал и увидел, но не сложил в единую картину, и что теперь сжало его сердце ледяными когтями горя и страха. Мягкий акцент, напомнивший речь старого скандинавского охотника Свена. Рыжие волосы. Ранняя весна. Горы к северу отсюда. Расстрелянные пленники. Только сейчас Чарльз понял, что Опалённый солгал. Не был он траппером. Шайенны приняли к себе не простого бродячего охотника, а одного из тех, которые вторглись на их землю. Простили его за спасение своего сородича. И он постарался забыть о тех временах, когда сам носил на поясе саблю и пистолет. Когда сбежал прочь от своего жестокого командира. Когда прятался в заснеженных горах, поблизости от речушки Оул-крик и стоящего на её берегу дома… «Мы ищем одного из наших парней. Может, видели его поблизости? Здоровенный рыжий швед, в военной форме» – Ларссон, – безжизненным голосом проговорил Чарльз. Опалённый замер. Даже в полумраке было видно, как посерела его обветренная кожа. Зрячий глаз расширился от ужаса, а слепой тускло заблестел. – Это он тебя подослал, – выдохнул Опалённый, шаря по траве дрожащей рукой, ища оружие. – Проклятье… Не подходи! Живым я тебе не дамся. Хаггард не щадит пленных. – Я знаю, – коротко ответил Чарльз. Ларссон впился взглядом в его лицо, и на его собственном лице отразилась страшная догадка. – Ты не мог быть одним из тех воинов, ты слишком молод, – прохрипел он. – Да. – Ты... ты жил в том доме. На Оул-крик. – Да. – Что случилось? – помертвевшим голосом спросил Ларссон. Рука, застывшая на земле, сжалась в кулак, костяшки побелели. – Расскажи мне всё. *** – Мне было всего двадцать два, – говорил Ларссон глухим голосом, глядя в никуда. – Я хотел жить. И не знал, доживу ли до следующей весны… до следующего рассвета… Мы двигались через горы, и видели по ночам в лесу костры шайеннов. Мы отправили вперёд отряд разведчиков, и они… они все были убиты. С мёртвых сняли скальпы. Хаггард был в бешенстве. Он рвал и метал, клялся замучить любого индейца, который ему попадётся. Не знаю, кого я боялся больше: шайеннов или собственных сослуживцев. И после того случая я не выдержал. Я сбежал. Прятался в горах три дня, и однажды на рассвете подошёл к вашему дому. В окне горел огонь. Я стоял под деревом и смотрел на него, и так и не решился подойти. Не хотел, чтобы Хаггард заподозрил… – Я тебя не виню, – тихо сказал Чарльз. – Ты просто убегал. Я делаю это всю мою жизнь. Это было правдой. Он сам слишком хорошо знал, каково это – прятаться в ночной тени за заснеженными кустами, глядеть на свет в стылом окне, отчаянно желая постучаться и попросить о помощи, и не смея этого сделать, и сейчас, глядя на человека, с которым он только что сражался плечом к плечу, он не чувствовал ненависти. Только бесконечную печаль. Ларссон сжал кулаки. Его лицо посуровело, губы застыли жёсткой прямой линией. – После того случая я и столкнулся с шайеннами. Капитан Лэй приговорил к расстрелу четверых пленников из резервации, и шайенны в отместку подстерегли отряд на обратном пути в крепость и перебили всех. Но офицеры и часть солдат всё же смогли уйти. Я много слышал о Хаггарде. Он построил карьеру, теперь уже никто не помнит, что его отец был дезертиром. Он сидит в своей крепости, как король в замке, и не терпит, когда ему не повинуются. Я никогда не ездил в те края, знал, что Лэй комендант, а уж когда его сменил Хаггард, я тем более туда не хочу. Но до меня доходят скверные слухи. Правительство собирается построить железную дорогу через долину Уиллоу-Крик. Да, – кивнул он, заметив, как расширились глаза Чарльза. – Эти земли частично принадлежат кроу. Хаггард не станет решать проблемы мирным путём. – Что за место такое этот Форт-Глетчер? Ты что-то знаешь о нём? – Я лишь один раз видел его. Крепость старая, но крепкая, построена не из дерева, а из кирпича. Пять башен. Гарнизон большой, не меньше сотни солдат, есть пушки. Больше ничего не могу сказать – я туда, понятное дело, не заглядывал. Но кое-что ты должен знать: Хаггард жесток и тщеславен, но он не трус. Ради своих целей этот человек способен на всё, что угодно. Абсолютно на всё, что угодно. И он умеет ненавидеть. – Я тоже, – тихо сказал Чарльз. – Я тоже. – Говоришь, Армидилло? – помолчав, проговорил Ларссон. – Джон Десмонд был славным парнем. Очень храбрым. Я рад, что он оставался таким до конца. Когда-нибудь я схожу на его могилу. Странно всё это, подумал Чарльз. Странно и печально. Вот и встретились они, двое напуганных повзрослевших мальчишек, которых чуть не погубило одно и то же чудовище, и теперь он рассказывает Ларссону о судьбе его боевых товарищей. Это вызывало у него смутное смущение. Напоминало о том, как он рассказывал Джеффу о судьбе Барли, Свена и Тома. И что-то подсказывало ему, что однажды он снова принесёт кому-то скорбную весть. И от этой мысли заранее сжималось сердце. Он взглянул на Ларссона, в его глаза, ярко-голубой и белый, полные одинаковой вины и тоски, и кивнул ему: – Вы будете здесь в безопасности, Опалённый. Ты и твоя семья. Всё у вас будет хорошо. И снова ему показалось, что он уже произносил эти слова. Или произнесёт в далёком будущем. *** Тела налётчиков погрузили на телеги и увезли подальше от деревни, на корм настоящим стервятникам. В ночь набега были убиты двадцать бандитов – не меньше половины того отряда, который напал на Хатшешке. Бородатого главаря среди них не было. Он укрылся где-то в прериях вместе с остатками своих людей. Но в деревне царило радостное оживление – ведь они победили, и малой ценой! Да, несколько домов сгорело, и немало людей было ранено, но по какой-то невероятной удаче никто не погиб. – Удача здесь ни при чём, – улыбнулся Джефф, когда Опалённый сказал ему это. – Это всё ваша заслуга, сэр. Вы и ваша леди – очень храбрые люди. Как и все прочие в вашей деревне. – Как и вы, - сказал Опалённый, слегка наклонив перебинтованную голову. – Мы никогда не забудем вас. Из-за домов появились Армихо и Уайнока. После того, как они всю ночь на пару заботились о раненых, все разногласия между ними рассеялись, и теперь они беседовали весело и дружелюбно. Поравнявшись с Чарльзом, Уайнока протянула ему свёрток: – На память о нас. Можешь продать, если хочешь. А если нет, то носи его с гордостью. Чарльз взял в руки свёрток. Это было серое полотно, сотканное из шерсти местных овец, очень мягкое и тёплое на ощупь. Он улыбнулся и слегка поклонился, и Уайнока улыбнулась ему в ответ. Опалённый пристально взглянул на него и тихо сказал: – Удачи тебе, на сим ма ка****. Прощай. – Прощай, – тихо сказал Чарльз. Он забрался в седло, спрятал свёрнутую ткань в перемётную сумку. Все жители, кто мог держаться на ногах, вышли проводить их. Оглянувшись назад в последний раз, Сара помахала индейцам рукой, поправила косу, в которую шайеннские девушки вплели яркую бисерную ленту, и снова повернулась к Чарльзу. Тот ехал, глядя перед собой, волнистые волосы блестели на солнце иссиня-чёрным блеском, и Сара снова почувствовала, как её сердце дрогнуло от печали и острого сочувствия. Вчера ночью, спустившись к реке за водой, она случайно подслушала его разговор с Опалённым. И знала, что теперь не сможет его забыть. *Уайнока (Wynoka) – женское имя шайеннов, значение – «Сладкая Вода» **Окоме (O'kome) – мужское имя шайеннов, значение – «Койот» ***Tunkasila – дедушка (язык лакота) **** Nah sim mah kah – мой младший брат (язык шайеннов)