Летящее Перо

Холодная вода обожгла кожу, вышибла воздух из лёгких. Чарльз сжался на земле, задыхаясь от холода, сердце дико заметалось в груди, не давая вздохнуть. Двое Стервятников склонились над ним, сцапали и поволокли в сторону, от этого перед глазами побелело от боли – жёсткие верёвки впились ему в колени, плечи, скрещённые за спиной запястья. Всё ещё не в силах дышать, он почувствовал, как его привязывают к кольцу, вбитому в столбик коновязи, и только благодаря этому он мог стоять на коленях, не падая на землю. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнотворная горечь. Это всё яд, который впрыснула в него стрела. Ранка-то была пустяковая, лишённая наконечника стрела лишь скользнула по лопатке, неглубоко засев в плоти, и тем обиднее было осознавать, что умираешь от такой ерунды. Есть только один способ исправить ситуацию – это вырваться и умереть в бою, забрав с собой столько врагов, сколько сможет. В который раз за эту ночь он сжал похолодевшие пальцы в кулаки, попытался порвать верёвку, но добился лишь боли в запястьях. Где-то впереди мелькнул огонёк свечного фонаря. Потом, как от брошенного в воду камня расходятся волны, от мутного пятна света распространилось всё остальное, на что Чарльз уже насмотрелся за последние несколько часов. Старый фермерский дом, в котором хохочут и пируют Стервятники, на глазах у запуганных хозяев; изгородь, возле которой неподвижно лежит чернокожий работник, с винтовкой в руках встретивший незваных гостей и получивший пулю в голову; кривое дерево, возле которого самого Чарльза пытали, подтягивая на верёвке за связанные за спиной руки и колотя прикладами по животу, рёбрам и спине. Он давно прекратил считать удары, но точно помнил, что верёвка пять раз быстро раскручивалась, так что он падал и разбивался о землю. На шестой раз он потерял сознание. Тогда-то его и облили водой. Расталкивая остальных бандитов, вперёд вышел крупный и плечистый тип, который казался ещё массивнее из-за своей одежды – шерстяной куртки и меховой шапки, наверняка очень неудобных в тёплую летнюю ночь. Чарльз сразу узнал его лицо, с косматой бородой без усов, покрытое красным загаром, также как и его руки. И в этих красных, точно свёкла, руках был сжат лук – его лук! Он скрипнул зубами, снова дёрнул привязанными руками, на сей раз посильнее. Верёвки затрещали, но на этом всё. Главарь Стервятников остановился в паре шагов от Чарльза, склонил голову, с ухмылкой глядя на него: – Что дёргаешься, урод? Думаешь, даже если ты вырвешься, сможешь уйти далеко? Бэдлендс – прекрасное местечко, но свежий волчий корень там не найти. Яд немного выветрился, так что ты не умрёшь. Даже не заболеешь. Скоро все чувства к тебе вернутся. Повезло тебе… а может, и не очень повезло, - с этими словами он задумчиво погладил длинный кривой нож за поясом. Чарльз подумал, что ему и впрямь повезло. Пока что его просто били. Жестоко, но не зверски, не так, чтобы покалечить. Даже синяков под глазами не наставили, так что он по-прежнему мог чётко видеть всё вокруг. Но он понимал, что это ненадолго. Стервятники просто играют, растягивают удовольствие. Совсем скоро они примутся за дело всерьёз. Главарь шагнул к нему вплотную, так что ноздрей коснулся запах застарелого пота, виски и жареного мяса, и склонился, с ухмылкой глядя ему в глаза: – Сейчас ты подробно расскажешь, как вы сделали огненные стрелы. Потом мы испытаем их на тебе. И только от тебя зависит, сделаем мы это до того, как перережем тебе глотку, или после. Говори. Чарльз смотрел на него застывшим холодным взглядом, по давней привычке изображая полное безразличие. Его лицо и глаза не выражали ничего, но внутренний голос закричал от ужаса. Теперь он понял, что им нужно от него. Рано или поздно они вырвут у него правду. До этого момента ему не задали ни одного вопроса, а он не издал ни одного крика, но долго ли он продержится, когда ему начнут вырывать ногти и срезать кожу, как Чёрному Щенку? Главарь Стервятников усмехнулся и протянул руку вперёд, хватая пальцами ожерелье. – А вот это я, пожалуй, оставлю на память. Зря он это сделал. Даже сейчас, избитый и одурманенный ядом, Чарльз всё равно был быстрее. Он мотнул головой, и мужчина отшатнулся назад с бешеным рёвом, стряхивая кровь с укушенного пальца. Несколько Стервятников расхохотались, и бородач яростно закричал: – Чего разлаялись, псы? А ну рты свои позатыкали! А тебя, сволочь, надо бы поучить манерам! - он ударил Чарльза по лицу. Рот наполнился кровью, своей и чужой, и Чарльз выплюнул её, попав прямо на отороченный мехом сапог. За что тут же получил этим сапогом в живот. Пытаясь отдышаться, он поднял голову, и дыхание снова перехватило, на сей раз уже не от боли, а от испуга – злобно осклабившись, главарь поднял украденный лук, стиснул его в кулаках… и переломил пополам. Треск прозвучал для Чарльза жалобно, как крик живого существа. Оцепенев от ярости и потрясения, он смотрел на то, как обломки его лука швыряют ему под ноги, и не сразу заметил, что смех затих. Вокруг стало совсем тихо. Ряд тёмных теней заволновался, в тишине прозвучали несколько голосов: – Итанчан… Ишивехо… Угавиюхи… «Вождь». Одно и то же слово, повторённое на языках лакота, шайеннов, чероки. Бородач встрепенулся и осклабился, не то улыбаясь, не то скалясь от досады. Среди толпы двигался высокий силуэт, и ему не приходилось расталкивать Стервятников руками – те сами охотно расступались перед ним. Выйдя на открытое место, незнакомец выпрямился, окинул взглядом Чарльза, потом главаря, его прокушенную руку – и громко расхохотался. – Будет тебе урок, братец, – произнёс он смутно знакомым голосом. – Нечего обижать гостей. – Зачем ты приехал? – холодно спросил главарь. – Я думал, ты в Оклахоме. – Отис, ты ж меня знаешь, я птица вольная. Куда хочу – туда лечу. – Ты не птица, – презрительно ответил Отис. – Ты комнатная собачка. Опять он вызвал тебя к себе? – Срочное задание, братец, очень срочное. И очень выгодное. Один писака неуважительно отозвался об армии, вот и пришлось ему немножко язык подкоротить. – Так я и думал, – сплюнул Отис. Мягко ступая длинными лапами, роняя на землю слюну, к нему подошёл крупный серый пёс. Отис протянул ему укушенную руку, и пёс принялся жадно облизывать её. – Мой Ливер убивает, когда я ему прикажу. Но ты-то не пёс, чтобы перегрызать глотки по приказу? – А ты не сорока, чтобы хвататься за любую побрякушку. Здорово он тебя тяпнул! Ещё бы чуть-чуть, и не стрелять тебе больше из револьвера! – снова расхохотавшись, незнакомец шагнул к Чарльзу. Чарльз снова мотнул головой, но зубы лишь клацнули по воздуху – чужие пальцы уже сгребли его за волосы, приподнимая голову. Он встретился взглядом с высоким белым мужчиной лет сорока, с окладистой русой бородой, с насмешливыми морщинками вокруг жестоких серо-голубых глаз. Это лицо было ему знакомо, так же как и голос, и если бы не яд и боль, не дающие толком соображать, он бы уже его вспомнил. Незнакомец широко улыбнулся: – Добрый вечер, мистер Смит. Не думал, что мы снова свидимся. – М-мистер Бут… Бутчер? – выдохнул Чарльз, вспоминая салун в городе Пэйшнс, штат Оклахома. – Скиннер, – поправил его этот тип, который давным-давно похвастался тем, что умеет снимать скальпы. – Оуэн Скиннер. Вижу, с моим братом Отисом ты уже познакомился. Отис, это Чарльз Смит. Тот парень, который уложил двенадцать человек на станции МакГроу. – Шесть человек, – Чарльз мотнул головой, корни волос пронзила слабая боль. – Пусти меня, быстро! – В газетах писали, что Джош Браун убил его, – сказал Отис Скиннер. – Джош Браун – хвастун и трепло, – фыркнул Оуэн. – Послушать его, так он перестрелял больше народу, чем Лэндон Рикеттс, – он похлопал Чарльза по спине, чуть выше того места, где запеклась рана от стрелы, и у него снова побелело перед глазами от боли. – Так что тебе от него надо, Отис? – Он и его дружки обстреляли нас огненными стрелами. Хочу выяснить, из чего они их сделали. – И как успехи? – Молчит, сволочь. Но это ненадолго. Пока что я его спросил всего один раз. – Всего один? – приподнял брови Оуэн. Чарльз почувствовал, как его рука спускается ему на плечо, ощупывая синяки, как взгляд скользит по телу, точно видя все раны и кровоподтёки сквозь грязный, пропитанный кровью нательный комбинезон. Отис ухмыльнулся: – Сперва пытка, а потом уж вопросы. Обычно так до них лучше доходит. Но этот, похоже, редкостный болван. – Болван тут только один – это ты, братец, – вздохнул Оуэн. – Он принесёт намного больше пользы живым и, желательно, сильным. Возьмём его с собой. – Нет! Лучше сдохнуть! – возмутился Чарльз, и Отис был с ним солидарен: – Этот подонок перебил моих собак! Убивал моих людей, лишил нас добычи, а ты хочешь взять его к нам?! Да лучше я из него жилетку сделаю! – он отдёрнул руку прочь от пасти обиженно заскулившего пса и шагнул к Чарльзу, выхватывая из-за пояса нож. Оуэн остановил брата, прижав ладонь к его груди: – Тихо, братец, не кипятись, – сказал он всё тем же ровным и насмешливым голосом, так не похожим на злобное отрывистое рявканье Отиса. – Сколько раз тебе повторять? Человеческая кожа слишком тонкая, не годится для верхней одежды. Вот перчатки или кошелёк – это другое дело. – А ты не лезь, или и тебе тоже зад надеру! – прорычал Отис, брызгая слюной брату в лицо. – Я тут из кожи вон лез, людей набирал, пока ты строил из себя мальчика на побегушках! Оуэн Скиннер выслушал брата с непроницаемым выражением лица, потом размахнулся и отвесил ему затрещину, да такую, что Отис круто повернулся вокруг своей оси, зашатался, наступил на лапу серого пса, который пронзительно завизжал и бросился в сторону, подвывая от боли. Схватив брата за воротник меховой куртки, чтобы не упал, Оуэн рявкнул на него: – Пока ты прятался в этой заднице мира, где ты должен был залечь на дно, а не всполошить всех индейцев и пинкертонов в придачу, я занимался делами! Я набрал в Оклахоме таких отчаянных голов, что с ними мы заставим всю Америку в штаны наложить! И что я, блять, слышу, как только еду искать тебя? По всему штату только и разговоров, что твоим Стервятникам подпалили хвосты какие-то овцеёбы! Ты потерял слишком много людей, и теперь у нас каждый боец на счету. И он, - он ткнул пальцем в Чарльза, - нам пригодится. Я видел, как он дерётся. Даже учитывая, что ты, придурок, поломал его лук, он всё равно стоит десятка тех заморышей, которых ты подобрал в местных резервациях. Несколько индейцев сердито заворчали, недовольные тем, что их обозвали «заморышами», но остальные Стервятники быстро велели им успокоиться. Чарльз снова сжал кулаки, натягивая верёвки, опять безуспешно: – Нет! Я сказал, нет! Оуэн изумлённо взглянул на него, отпустил брата и весело рассмеялся: – Да кто ж тебя спрашивает-то? Ну-ка, не вертись,–- он вытащил из сумки кусок мешковины и принялся обматывать Чарльзу голову, закрывая рот и нос. – К нам, знаешь ли, едет очень важный гость. Так что покамест сиди тихо и думай над своим поведением. Заприте его в доме! Чарльз почувствовал, как его отвязывают и тащат вверх по ступенькам крыльца. Он снова попытался вырваться, за что получил сильный удар по голове, от которого помутилось в глазах. Снова очнулся он лишь в доме. Комната была вся истоптана грязными следами, повсюду блестело разбитое стекло и пролитое виски. В углу, крепко прижавшись друг к другу, сидели насмерть перепуганные хозяева дома – молодые мужчина и женщина. Видимо, Стервятники решили оставить их на потом. Тяжело смаргивая кровь с ресниц, Чарльз посмотрел в их помертвевшие от ужаса и отчаяния лица. Мягкие черты, огромные тёмные глаза с поволокой, чёрные локоны. Евреи. Он невольно вспомнил черноволосую Дебору Крюгер, которая из любви к Джеффу покинула своих сородичей, приняла чужую веру, обрекла себя на проклятие семьи, жизнь вне закона и мучительную смерть в глуши Роанок-Ридж. От Дебби мысли перекинулись к Джеффу, который наверняка считает его мёртвым. И к Таиме, которая сейчас совсем одна в ночной прерии. Быть может, её уже выследила стая койотов или волков, а она, раненая и обессилевшая от кровопотери, не в силах сражаться. В те моменты он был в таком глубоком отчаянии, что в голову не приходило ни одной дельной мысли. Дурман яда проходил, боль от пыток нарастала, но ещё больнее было от воспоминания о сломанном луке. Он ведь сам его сделал. Это не револьвер, которые штампуют на заводе по одному образцу. Двух одинаковых луков не бывает, так же как и двух одинаковых стрел. Чарльз устало опустил гудящую от боли голову на грязный пол, вспоминая, как ловил каждое слово старого спившегося охотника из племени пауни, как старательно выбирал подходящее дерево, как после нескольких неудачных попыток смог наконец добиться совершенной прочности и упругости… Лук идеально подходил для человека его роста и сложения. Где ему достать другой такой же, да ещё и быстро? Разве что какой-нибудь другой высокий и сильный лучник согласится отдать своё оружие. Обхохочешься. Впрочем… какая теперь разница? Всё равно он не доживёт до рассвета. Единственный способ выбраться отсюда живым – это согласиться вступить в банду братьев Скиннеров. Но он не пойдёт на это. Нет, нет и снова нет. Между тем снаружи что-то происходило. До Чарльза донеслось звяканье сбруи, стук копыт по сухой земле. Собрав все силы, он оперся связанными руками о пол, приподнялся, вытянул шею, выглядывая из окна. Стервятники расселись на ступеньках крыльца, выстроились возле изгороди, глядя на всадника, который медленно проезжал сквозь ворота. Конь ступал тяжело и устало, да и сам всадник обессиленно сгорбился в седле. Заметив распростёртый на земле труп работника, конь испуганно фыркнул и отпрянул, всадник встрепенулся от страха. Оуэн Скиннер рассмеялся, вышел вперёд, раскидывая руки: – Добро пожаловать! Боюсь, это не лучший отель, но зато какая компания! Чувствуйте себя как дома, сэр! Всадник справился с собой и спешился. Двое бандитов подхватили обеспокоенного коня под уздцы и увели, а сам всадник несмело подошёл к Скиннеру. И ещё до того, как фонари ярко осветили его, только по его коренастому силуэту, по тяжелой поступи и огромным длинным ручищам, Чарльз сразу понял, кто это. Вместо солдатской шинели на нём была фланелевая куртка в красно-зелёную клетку, какие носят фермеры и лесорубы. На поясе больше не висела сабля, на голове не было фуражки. Его густые тёмные волосы сильно поседели. Лицо, освещённое фонарями, прорезали глубокие морщины. Но тёмные провалы глаз остались прежними. Застывшими. Ничего не выражающими. – Ну, мистер Доэрти, – ухмыльнулся Оуэн Скиннер, – как добрались от станции? Извините, что не сопровождал вас на всём пути – решил проехать вперёд и посмотреть, всё ли готово к вашему визиту. Мой братец тут устроил небольшой беспорядок, не обращайте внимания… – Я ненадолго, – сказал Доэрти. – У меня только донесение от майора Хаггарда. Я бросил ферму, разыскивал вас десять дней… – Ты ещё жаловаться смеешь? – зло вмешался Отис, скрестив руки на груди. – Я же знаю, что ты ждёшь, чтобы мы тебе часть добычи отстегнули! Жадная трусливая тварь, такая же, как твой хозяин! – он сплюнул на землю. – Отис! – прорычал Оуэн. – Оставь свои замашки! Мистер Доэрти наш гость и деловой партнёр, будь с ним повежливее! С этими словами он улыбнулся Доэрти такой жуткой улыбкой, что тот быстро отвёл взгляд, посмотрел на дом, явно гадая, остался ли там хоть кто-то живой, или всех постигла судьба бедняги работника. Застыв на месте, Чарльз смотрел на него через окно. Ему вдруг вспомнилось, как он точно так же следил за Филом Ричардсом тогда, меньше трёх месяцев назад, а кажется, что целую вечность. Но сейчас всё было по-другому. Тогда Чарльз был вооружён и готов к бою, а сейчас он беспомощен. Фил Ричардс был окружён союзниками, а Доэрти - подонками, которые без колебаний сдерут с него шкуру. Он видел, как испуганно бегают глаза бывшего солдата. Как сжались его широкие плечи. Он боится. Боится! Должно быть, он не боялся, когда угрожал раненому ребёнку пистолетом, бил искалеченного мужчину и насиловал беззащитную женщину! В этот момент Чарльз был, как никогда, близок к безумию. Его разум понимал, что нужно затаиться, подслушать, выведать всё про план Хаггарда, но голос разума был слабее шелеста последней листвы, тише первого прикосновения снега к холодной земле. Он полностью утонул за испепеляющей волной ярости, за диким криком боли и гнева, за бешеным инстинктом – убить, истребить, уничтожить. Он отчаянно забился в своих путах, саданул плечом по стене, едва обратив внимание на жгучую боль, пронзившую всё тело от этого удара, такого сильного, что грохот донёсся до ушей тех, кто был снаружи. – Кто это? – вздрогнул Доэрти. Оуэн Скиннер фыркнул: – Да заарканили тут одного мустанга. Брыкается, зараза. Ничего, скоро как шёлковый будет. Так что передаёт майор Хаггард? – Всё сказано в этом письме, – Доэрти сунул Скиннеру помятый белый конверт. – Нужно устроить панику в долине Уиллоу-Крик. Напасть на город Найтингейл, и создать видимость того, что это были индейцы. – А что, в Уиллоу-Крик не хватает индейцев? – огрызнулся Отис. – Насколько я помню, там целое племя этих паршивцев кроу! Глядя в пространство пустыми глазами, Доэрти нервно сказал: – Мне больше нечего сказать. Все подробности в письме. – Смотри-ка, а майор заимел зуб на этот вонючий Найтингейл, – ухмыльнулся Оуэн Скиннер, разворачивая письмо. – Велено не оставить свидетелей, натыкать в трупы побольше стрел, да ещё и убить и бросить на видном месте кого-то из резервации, чтобы соседи решили, что заварушку устроили кроу! За что люблю старину Хаггарда – он всегда умел веселиться. Что, парни? – закричал он, обводя Стервятников горящим взглядом. – Соскучились по фермерским девкам? Хотите шороху навести? Стервятники взревели, точно зрители на боксёрском поединке, и Чарльза пронзили ужас и злость. Нет, чёрт побери, он этого не допустит! Всё закончится сегодня, сейчас! Он упал на пол, перевернулся на спину, нащупывая онемевшими руками осколки стекла, но все они были слишком маленькими, и лишь до крови царапали ему пальцы, когда он пытался перерезать верёвки. Рыча от бессильной ярости, Чарльз пнул коленом ножку тяжёлого стола, навалился на него плечом, пытаясь перевернуть. На столе должен быть нож, хотя бы один. Но тут хозяева дома, точно очнувшись, отчаянно замотали головами, шёпотом взмолились, чтобы он успокоился. На столе стояли горящие свечи, и уронив всего одну из них на залитый виски пол, можно было спалить весь дом. Но сейчас Чарльзу было уже всё равно. Гори оно всё синим пламенем, в буквальном смысле! Он снова толкнул стол, не обращая внимания на боль в плече, но тут дверь за его спиной с грохотом распахнулась. Кто-то схватил его за волосы, оттаскивая назад, над ухом загрохотал хохот Оуэна Скиннера: – Попался, который кусался? Ну, и зачем ты поднял шум? – он распустил узел на повязке и встряхнул Чарльза за шиворот: – Так хотелось поучаствовать в переговорах? Не дорос ещё, – он отпихнул Чарльза в сторону и повернулся к евреям, окинул их задумчивым взглядом: – Ну, нехристи, а с вами у меня разговор короткий. Таким, как вы, в этой стране делать нечего. Добро пожаловать в ад! – хищно ухмыльнувшись, он схватил со стола свечу, готовясь бросить её в лужу пролитого виски. Еврейка вскрикнула от ужаса, её муж бросился вперёд, но вместо того, чтобы вырвать у Скиннера свечу, упал перед ним на колени, начал сбивчиво, срываясь на рыдания, умолять о пощаде. Говорил он с каким-то шипящим акцентом, так что и слов было не разобрать, но и его хриплый голос, и жалобные крики его жены отрезвили Чарльза не хуже холодной воды. Ему так живо вспомнился пожар в Ван Хорне. Отчаяние в глазах молодого шерифа. Тогда он был готов на всё, чтобы спасти свою жизнь, чтобы отомстить Ричардсу и остальным. Но сейчас собственная боль внезапно отступила на второй план. С трудом поднявшись на колени, он прохрипел: – Нет! Не убивай их! Скиннер повернулся к нему, злобно оскалившись. Глядя ему в глаза, Чарльз сказал: – Ты же слышишь, они по-английски едва говорят. Они ничего никому не скажут! Никто о ваших планах не узнает! Просто оставь их! Оскал Оуэна превратился в грязную, сальную усмешку, от которой у Чарльза всё похолодело внутри. Неужели они заставят его смотреть на казнь этих невинных людей? Или ещё хуже – заставят его самого убить их, как заставили Чёрного Щенка убить целителя? Оуэн расхохотался, тряся пшеничной бородой, кивнул на плачущую женщину: – Что, сынок, хочешь девку? Дело молодое. Тащите девку наружу вместе с ним, – велел он двум Стервятникам, стоящим у дверей. Его снова выволокли наружу, он дикими глазами огляделся по сторонам. Доэрти нигде не было. Сбежал. Сбежал, трусливая мразь! Чарльз был в таком отчаянии, что впору было снова завыть волком, как тогда, в Грандифлоре. Отчаяние овладело не только им – еврейка билась в руках Стервятника, кричала во весь голос: – Натан! Натан! – Эстер! – доносились рыдающие крики из дома. Мелькнуло в окне бледное лицо, и тут же исчезло – двое бандитов захлопнули ставни, заложили их доской от изгороди. Ещё двое заработали молотками, заколачивая дверь. Прежде чем захлопнуть другое окно, Оуэн Скиннер швырнул туда масляный фонарь, и звон разбитого стекла потонул в гуле пламени и длинном мужском вопле. Натан бился изнутри в запертую дверь, а Эстер упала на колени, цепляясь дрожащими руками за ступеньки крыльца, и плакала – тонко, жалобно, как ребёнок. Чарльз не мог этого выносить. – Пожалуйста! – взмолился он уже по-настоящему, вырываясь из рук Стервятников, силясь поймать взгляд Оуэна, но тот смотрел только на горящий дом, и улыбался во весь рот, точно мальчишка, увидевший рождественскую ёлку. – Пожалуйста, открой ему дверь! – Ты их жалеешь? – изумился Оуэн. – Эти чёртовы бродяги, эти жидовские сукины дети и так уже всю землю заполонили, просунули свои грязные лапы в самое сердце нашей великой страны, а ты их жалеешь? Это ведь и твоя земля! Эти пархатые ублюдки пролезли в правительство Америки, продали земли твоего народа всякой швали из старого света, а ты их защищаешь? Слушай, жидовская свинья! – рявкнул он, пнув сапогом Эстер, которая в отчаянии бросилась перед ним на колени, умоляюще схватила его за куртку. – Слушай, как твой муженёк мучается, как мучился Христос! Небось жалеешь теперь, что не остались в Польше? – Так нельзя! – закричал Чарльз. – Они вам ничего не сделали! – Ого, какой ты теперь разговорчивый! – заржал Оуэн. – Видишь, Отис, а ты не мог его разговорить! Нужно только найти правильный подход. Ладно, Чарли. Скучный ты парень, но ты мне нравишься. Так и быть, вытащим жидёнка. Правда, дело слишком ответственное. Не могу поручить это чужаку. Разве что кому-то из своих парней. Вот только они, кажется, совсем этого не хотят… Дом уже полыхал вовсю, и криков Натана не было слышно. Только отчаянные, слабеющие удары в дверь говорили о том, что он всё ещё жив. Стервятники хохотали, улюлюкали, потешались. Чарльз на миг сжал зубы, прежде чем снова посмотреть в насмешливые и жестокие глаза Оуэна Скиннера, сейчас уже не серо-голубые, а жёлтые от огня. – Хорошо. Я согласен. – Что, прости? – приподнял Оуэн брови. – Я согласен работать с вами, – отчётливо произнёс Чарльз. Произнести это было не легче, чем глотать раскалённый пепел, но сейчас у него не было выбора. Оуэн улыбнулся, медленно и жестоко: – Не надо делать мне одолжение. Ты к нам присоединишься, потому что я так решил. Но какую выгоду я получу, если ты сегодня ночью сгоришь вместе с этим дураком? – Натан!!! – плакала Эстер. – Пожалуйста, пустите меня к нему! – Что это значит? – в отчаянии выпалил Чарльз, глядя в глаза Оуэну. – Что за дурацкие вопросы? – Именно, приятель: вопросы. Если ты сегодня погибнешь, я не только бойца потеряю, но и важные сведения, – Оуэн шагнул к нему вплотную, уже не улыбаясь, и Чарльз сразу понял, какой вопрос ему зададут. – Из чего вы сделали стрелы? – спросил Оуэн властным, жёстким голосом, в котором уже не было ни тени весёлости. Чарльз сжал зубы, прежде чем отрывисто, нехотя ответить: – Виски. – Не надо врать. Виски и мы тоже пробовали, но огонь гаснет в полёте. – Надо добавить оружейное масло, – всё также сквозь зубы сказал Чарльз, глядя ему в глаза застывшим взглядом, отчаянно надеясь, что Оуэн не распознает ложь. – Один баллончик на бутылку. Тогда будет гореть сильнее. – А самогон годится? – Годится, – зло ответил Чарльз. – Если хочешь, чтобы стрела сгорела прямо у тебя в руках! Самогон слишком крепкий! Ты бы ещё про текилу вспомнил! – Тихо, тихо, не кипятись, – ухмыльнулся Оуэн. – А трут? Какую ткань вы использовали, хлопок? – Нет, – на самом деле да, в Хатшешке он использовал именно хлопок, но этого нельзя говорить. – Он слишком быстро сгорает. Нужна пенька, или джут, или что угодно, из чего верёвки делают. Оуэн весело улыбнулся, взъерошил Чарльзу волосы: – Вот видишь, как хорошо, когда слушаешься старших! Развяжите его! Верёвки упали на землю, и Чарльз еле сдержался от крика, когда кровь снова побежала по передавленным жилам. Шатаясь от боли и усталости, он кинулся вверх по горящим ступенькам. Вслед ему доносился плач Эстер и хохот Стервятников, впереди гудело пламя и трещали сухие доски, но среди всего этого шума он не мог уловить одного звука – стука в дверь с другой стороны. И отсутствие этого звука было оглушительнее, чем весь шум вокруг. Чарльз бросился к окну, отодрал руками доску поперёк ставней, распахнул их, и от прилива свежего воздуха пламя внутри дома взвилось ещё ярче, просачиваясь золотыми щупальцами сквозь тонкую дранку стен. Чарльз бросился в окно, перекатился по тлеющему полу, и увидел Натана. Молодой еврей бессильно сжался на полу у дверей, привалившись головой к порогу. Схватив его в охапку, Чарльз вытолкал его в окно, сам выпрыгнул следом, снова подхватил Натана за плечи и поволок его к коновязи. Такой худой и тощий, еврей почему-то казался невероятно тяжёлым, или просто он сам ослабел от всего пережитого? Думать об этом не было времени. Чарльз уронил Натана на землю возле поилки для лошадей, принялся брызгать ему водой на лицо, не замечая, что его собственный нательный комбинезон тлеет, на коже вздуваются волдыри, а в волосах трещат искры. Эстер, захлёбываясь рыданиями, тормошила мужа, Чарльз продолжал брызгать на него водой, и наконец Натан закашлялся, приходя в себя. Где-то позади деревянный дом застонал, как живое существо, и с оглушительным грохотом рухнула крыша, обдав всех вокруг волной жара, так что бандиты отпрянули в сторону, кашляя и отмахиваясь от искр. На фоне стены огня темнел силуэт с развевающимися волосами и бородой – Оуэн Скиннер. Обернувшись к банде, он громко закричал: – Вы знаете, кто я! Я – Оуэн Скиннер, а вы все – мои братья! Забудьте Стервятников! Мы больше не будем клевать мертвечину. Мы будем пить живую кровь. И с этого костра мы начнём охоту на трусливых тварей, которые забились за стены своих домов и думают, что закон защитит их! Мы принесём с собой огонь, который очистит нашу великую страну от скверны, и никто не уцелеет, когда разразится буря! Идёмте со мной, братья! И клянусь богом, когда мы доберёмся до Найтингейла, мы устроим такой фейерверк, что вся Америка загорится! Братья Скиннеры! – заорал он, вскидывая вверх винтовку, и остальные бандиты ответили торжествующим хищным рёвом: – Братья Скиннеры!