Летящее Перо

Эверетт Малоун всегда считал себя человеком действия. Удача – девка ветреная и злая, значит, нужно уметь хватать её за юбки каждый раз, как подвернётся возможность. В последние пару недель ему казалось, что такая возможность подвернулась, и чертовски вовремя. Именно в тот момент, когда ему казалось, что уже всё потеряно, когда он уже ощущал на своей шее петлю, из которой ему столько раз удавалось выскользнуть, Редж Корлисс подал ему идею сбежать в Канаду. Именно тогда, когда они чуть не стали жертвами Колма о’Дрисколла, он узнал о том, что его кузен Генри стал интендантом крепости Форт-Глетчер. В общем, дела складывались вполне неплохо, но после двух недель пребывания в Найтингейле Эверетт немного приуныл. За всё это время ему так и не удалось добраться до брата, тот безвылазно сидел в своей крепости, которая возвышалась на горизонте, как зловещая тень, нависшая над долиной и городком Найтингейл. Сам городок тоже действовал Эверетту на нервы: ему было не впервой проворачивать дела в таких местах, но здесь повсюду чувствовалась железная хватка мэра Эйба Виллиса. Повидав за свою ковбойскую жизнь немало преступников, мэр старался сделать всё, чтобы в его городе никто не мог скрыться от закона: раз не было денег на уличное освещение, то специальным приказом все жители с наступлением темноты зажигали фонари на стенах своих домов; все тёмные переулки были расчищены, пустыри – застроены или превращены в огороды; покинутые дома сносились или перестраивались. Спрятаться в городе было негде. Так что Эверетту, привыкшему к комфорту, приходилось в этот раз обходиться без крыши над головой. Да ещё и Сара сгинула, так не вовремя! Раньше всегда можно было отправить её на поиски пропитания и денег, и она справлялась вполне неплохо – маленькая невзрачная девчонка с ловкими пальцами оказалась прирождённой воровкой. А теперь приходилось поручать эти мелочи Корлиссу, который от этого тоже был не в восторге. Корлисс уже успел дюжину раз проклясть себя за то, что ему в голову вообще пришла идея двигаться на север. Глубоко засунув руки в карманы своего грязного, рваного оранжевого сюртука, он слонялся по рынку поблизости от города. Был поздний вечер, и толпа уже совсем поредела. Корлиссу были противны жители Найтингейла, его раздражало в них всё – их среднезападный акцент, их мозолистые руки и обветренные лица (чёрт, тут даже бабы совсем забыли, как следить за собой!), их простая одежда, в карманах которой можно было нащупать лишь жевательный табак или пару никелей. Ничего-ничего: Эверетт уже придумал, как им добраться до Генри Малоуна. Но для этого им будут нужны деньги, а денег мало – всего две сотни, да и то они уже поиздержались в дороге. Чтобы не приехать в Канаду абсолютно нищими, они должны сейчас экономить. Вот Корлисс и экономил. За пазухой уже были припрятаны две стыренные булки и внушительный кусок копчёного бекона, но он всё ещё не уходил. В поисках, чем бы ещё поживиться, он подошёл к самым дальним рядам рынка. Здесь покупателей даже в самый разгар дня почти не было, жители Найтингейла обходили этот уголок стороной, бросая злые взгляды на маленьких людей с широкими лицами и чёрными узкими глазами. Несколько дней назад прибыл целый эшелон китайских рабочих, как объяснил их бригадир – для починки железнодорожного моста. Но все жители городка восприняли это однозначно: китайцев привезли не для того, чтобы чинить старую дорогу, а чтобы строить новую. Майор Хаггард нарушает своё обещание. Напряжение и ненависть к чужакам нарастали, и мэр Виллис едва удерживал своих людей от того, чтобы начать погром. Пока что никакие работы не начались, и китайцы тихо жили в своём лагере возле города, пытались продавать всякие безделушки, которые привезли из своей страны – бумажные веера, чай, поддельный фарфор. Окинув ненавидящим взглядом пучеглазых драконов на шёлковых косынках, синие закорючки на белых чашках и спокойные лица за прилавками, Корлисс подумал о том, как же ему всё это надоело. Кого только не пускают в Америку! Всё-таки хорошо, что он скоро уедет, а то страна катится к чёрту, того и гляди – здесь скоро совсем не останется места для людей высшей расы. Погрузившись в свои мысли, он совершенно не заметил, что за ним следят. Притаившись за прилавком, Сара делала вид, что разглядывает увядшую за долгий жаркий день зелень, а сама не отрывала косого взгляда от Корлисса, и её сердце впервые за последние дни забилось по-настоящему. Пока поезд вёз её в Найтингейл, она плакала так, что у неё опухли глаза. Но с тех пор не проронила ни одной слезинки. Лишь один раз в жизни Саре было так плохо – после смерти мамы – и теперь она снова чувствовала себя так же, как тогда. На неё обрушилась апатия. Конечно, она помогала Джеффу и Армихо, как могла. Слонялась по городку, по крупицам собирая сведения о крепости. Наблюдала за солдатами из гарнизона, которые приезжали в городок в увольнительную, оценивала, какое у них оружие, легко ли будет его украсть. Она даже научилась заваривать кофе, и каждый раз, когда протягивала Армихо жестяную кружку, видела, как на его мрачном пухлом лице, заросшем жёсткой щетиной, на миг вспыхивает неловкая улыбка. Но улыбка гасла, и Армихо снова погружался в работу, склонялся над небрежно исписанными и исчерченными листами бумаги, продумывая план диверсии в крепости. Он весь горел этой идеей, она была единственным, что ещё зажигало огонь в его глазах. Больше он не шутил, не пел и не смеялся. А Джефф так и вовсе замкнулся в себе, его глаза совсем погасли, обветренная помертвевшая кожа туго обтянула заострившиеся кости худого лица. Сара знала, что они вспоминают Чарльза так же, как и она, до сих пор помнила горький вкус тёплого виски, которое они втроём молча выпили за помин души, но за эти десять дней они ни разу не произнесли его имени. Как будто пытались забыть о том, что случилось. Но она сама понимала, что никогда не забудет. И ещё горше ей становилось от того, что ей не с кем поделиться горем по погибшему другу. Если она вернёт Эверетта… когда она вернёт Эверетта, то он даже слушать её не захочет. У Сары никогда не было ни брата, ни близкого друга. Она вообще не думала, что может существовать дружба между женщиной и мужчиной. Особенно между белой женщиной и цветным мужчиной. В приюте её учили, что цветные – низшие создания, немногим лучше животных, что они отвернулись от господа и потому должны вечно служить белым. Её учили, что все чёрные глупы и похотливы, а все индейцы жестоки и безнравственны. Её много чему учили в приюте. Почти от всего она давно отказалась, но предрассудки так просто не уходят. То, что случилось в Хатшешке, ударило её, как наехавший поезд. Раздавило и разметало всё, во что она верила и всё, над чем она смеялась. В той маленькой деревне она впервые в своей жизни совершила что-то по-настоящему важное и хорошее – победила жестоких бандитов, защитила невинных людей. И всего этого не случилось бы, если бы не Чарльз. Поначалу он ужасно её пугал, она замирала в страхе каждый раз, когда над ней нависала его громадная угрожающая тень. Но теперь, потеряв его навсегда, она поняла, что всё время, что они провели рядом, её не покидало глубинное чувство безопасности и уверенности. Чувство, что этот человек не предаст, не подведёт, всегда поможет словом или делом. Он был самым сильным из всех, кого она встречала, и он ни разу не причинил ей физической боли, хотя легко мог бы, если бы захотел. И хотя они часто спорили и ссорились, он ни разу не унизил её словом, не заставил чувствовать себя глупой и незначительной, как часто бывало с Эвереттом и Корлиссом… да и вообще со всеми. Разве что один раз обидел, да и то сразу извинился. Сара с изумлением поняла, что Чарльз был первым человеком в её жизни, который действительно относился к ней, как к равной. И в глубине души она понимала, что этот опыт изменил её. Она никогда не будет такой, как прежде. Никогда не будет довольствоваться теми отношениями и той жизнью, которую вела раньше. А что впереди – неизвестно. Вот почему она была так печальна, вот почему её охватила такая апатия. Но теперь, после десяти бесполезных дней, увидев Корлисса, Сара впервые почувствовала радость. Злую и обжигающую, но радость. Ей с большим трудом удалось сдержать себя, не выхватить револьвер и не пристрелить гада на месте, как он пытался сделать с ней. Вместо этого она просто не спускала от него глаз. И всё равно, если бы взгляд мог убивать, Редж Корлисс уже лежал бы на земле кучкой дымящегося пепла. … Как и в прошлый раз, Редж Корлисс не заметил слежку. Торопясь поскорее убраться из Найтингейла, он гнал своего коня по дороге среди полей, на которых поспевала молочная кукуруза, потом по узкой полоске прерии, за которой начинался лес. Вскоре дорогу обступили высокие деревья, и если на открытой местности ещё было довольно светло, то здесь последние отблески сумерек затерялись среди деревьев, у корней которых густо разрослись оленьи ягоды. Ярко-алые плоды казались похожими на капли крови, и Корлиссу вдруг сделалось не по себе. Он пришпорил своего вороного кентукийского жеребца по кличке Дуэйн, и тот быстрее побежал вперёд, выбрасывая копытами комочки земли, чуть не задевая ушами нависшие над тропой ветви буков. Наконец тропа сделалась узкой, петляющей; совсем скоро Корлисс увидел впереди отблески костра и замедлился. Вскоре он уже спешился и подошёл к Эверетту, сидящему у маленького костра. Пламя теплилось у подножия скалы, так густо оплетённой мхом и плющом, что с первого раза было и не разглядеть старую каменную арку обвалившегося железнодорожного туннеля. – Что с тобой? – спросил Эверетт, подняв глаза на Корлисса. – За тобой будто черти гнались. Корлисс сердито пнул ногой огрызок яблока: – Мне надоело здесь торчать, вот что. – Я слышу это от тебя две недели, - усмехнулся Эверетт. – Сделай милость, придумай что-нибудь новенькое. Кстати, как дела? Удалось что-нибудь добыть в городе? – А то как же. Вот золотые слитки прямиком с Уолл-Стрит, – Корлисс вытащил из-за пазухи две помятые булки, – а это чистейший алмаз из лучшего ювелирного магазина на Пятой Авеню, – он бросил на колени Эверетту бекон, завёрнутый в газету. – Превосходно, - ухмыльнулся Эверетт и достал нож. Вскоре на решётке над костром уже шипели, брызгая жиром, ломтики бекона, а рядом подрумянивались куски хлеба. От запаха еды Корлиссу стало лучше. Спору нет, он искренне любил Эверетта, любил его чувство юмора и вечный оптимизм, любил, как тот не терял присутствия духа в любой ситуации. И сейчас ароматный дым, искры костра и тишина ночи напомнили ему о старых добрых временах, когда они только встретились и подружились, и частенько сидели у костра, делясь воспоминаниями и мечтами. Как всё-таки хорошо, что он избавился от девчонки! И вдруг тишина ночи была нарушена. Где-то очень далеко раздался сдавленный вопль и тут же затих, потерялся среди разлапистых елей. Корлисс застыл на месте: – Что за?.. – Всего лишь олень, – сказал Эверетт, уже не улыбаясь. – А может быть, дух. Ты разве не знаешь, что произошло на этой земле? – Не знаю и не хочу знать, – отозвался Корлисс, подцепляя ножом бекон и укладывая его на ломтик хлеба. Но Эверетт продолжал: – Несколько лет назад здесь начали строить железнодорожный тоннель. Прямо на землях кроу. Разумеется, те были в бешенстве. Мэр Виллис помог им составить петицию, но правительство штата дружно подтёрли той петицией задницы. Строительство продолжилось, рабочие всё рыли и рыли вглубь горы, и тут… бах! – Эверетт растопырил пальцы, изображая взрыв, потом ткнул пальцем в сторону оплетённой плющом арки: – Дюжина рабочих оказалась похоронена заживо под обвалом. Как только кроу узнали обо всём, то пришли на помощь. Помогали разгребать завалы. Но когда добрались до тех рабочих, все они были мертвы. Их похоронили в Найтингейле. Но их призраки до сих пор бродят в лесах поблизости. А всё потому, что они умерли на священной для индейцев земле. – Я не боюсь призраков, – отозвался Корлисс и впился зубами в сэндвич. И тут же уронил его прямо в золу, когда над его ухом послышался спокойный голос: – А стоило бы. Эверетт застыл на месте, глядя на то, как из темноты вокруг костра выходит Сара Каннингем, которую он считал мёртвой. Она и впрямь была бледна, как призрак, и глаза её горели странным огнём. Встав позади побледневшего Корлисса, она приставила к его виску револьвер. Тут же за спиной Эверетта хрустнули ветки, и он не успел оглянуться, как холодное дуло прижалось к его затылку. К Эверетту наклонился худой мужчина лет тридцати трёх, с худым измождённым лицом и короткими усами, и хрипловатым голосом велел: – Не дёргайтесь, мистер Малоун. Мистер Корлисс, – он кивнул Реджу, – не могу сказать, что рад видеть вас снова. Я много раз успел пожалеть, что спас вашу жизнь. – Да уж, мистер Крюгер, не стоило вам этого делать, – ответил ему из темноты ещё один голос, низкий, ворчливый, но с насмешливыми нотками. К костру присел невысокий полноватый мужчина лет тридцати, в драных запылённых джинсах, без рубашки, в одном нательном комбинезоне, расстёгнутом на смуглой волосатой груди. Поверх комбинезона был накинут через плечо патронташ, на поясе болтались револьвер и внушительного вида мачете. Мужчина приподнял сомбреро, улыбнулся, сверкнув маленькими острыми зубами: – Buenas noches tontos*. Меня зовут Хесус Мануэль Армихо, но эти славные синьор и синьорита называют меня «босс», так что и вы можете называть меня так же. Уютненько тут у вас, ничего не скажешь. Угостите? – под гробовое молчание он протянул руку к решётке над костром, голыми пальцами схватил кусочек бекона и ломтик хлеба, отправил всё вместе в рот и прикрыл глаза, с удовольствием вытирая блестящие от жира губы. – Славно. Я бы не отказался от хорошего буррито, но и это вполне ничего. А теперь, – он вытянул из-за пояса нож-навагу, – где мои деньги? – Сара, – сказал Эверетт, глядя на бледное, окаменевшее лицо девушки. – Сара, девочка моя, что происходит? Армихо приставил нож к его подбороку: – Не смей обращаться к синьорите. Тебе не о чем с ней говорить. Говорить будешь только со мной, и только когда я разрешу. Повторяю ещё раз: где мои деньги? – Я понятия не имею, о чём вы говорите, мистер, – ответил Эверетт со спокойной улыбкой. – Полагаю, вы просто обознались. Мы с моим другом – обыкновенные путешественники, приехали сюда в поисках работы… Его слова были прерваны громким криком – Армихо внезапно развернулся и поддел ножом уголёк из костра, швырнул его в Корлисса. Уголёк попал ему на бедро, тут же отскочил, но на джинсах уже тлела маленькая прожжённая дырочка, и преступник дёрнулся, вопя от боли, но не смог вскочить – Сара крепче схватила его за плечо, надавила револьвером на висок так, что он согнулся, склонив голову набок. Эверетт застыл в ужасе. Армихо зловеще улыбнулся: – Что такое? Не нравится запах жареных свиней? Эверетт почувствовал, как по его спине пробегает холодок. Судя по перекошенному лицу Корлисса, тот тоже вспомнил свои опрометчивые слова, сказанные в ночь гибели «Синей Цапли». Но этого толстяка тогда даже не было рядом – тогда откуда он узнал? Сара всё рассказала, не иначе. Эверетт снова посмотрел на бывшую любовницу, но её лицо по-прежнему было бесстрастным. Армихо снова приставил к горлу Эверетта нож, и тот почувствовал исходящий от лезвия жар: – Ты натравил о’Дрисколлов на мой корабль. Они убили моих друзей. Наш капитан сгорел заживо. Меня самого пытали и привязали к гребному колесу. Ты погубил людей, с которыми я работал годами. Ты украл мой муншайн, продал его моему перекупщику, и пытаешься свалить за границу с моими деньгами. Я бы уже содрал с тебя твою лживую жадную шкуру, если бы чикита не просила оставить тебя в живых. В последний раз, Эверетт Малоун: где мои деньги? Эверетт посмотрел в его маленькие чёрные глаза, потом перевёл взгляд на Сару и спокойно спросил: – Сара, а где твой краснокожий друг? Впервые за весь разговор на лице девушки отразилось какое-то чувство. Её губы дрогнули, и она обрывисто сказала: – Он умер. – И ты решила вернуться ко мне? – улыбнулся Эверетт. – Весьма трогательно. Армихо вздохнул: – Видно, ты с первого раза не понял. Сара, – он повернулся к девушке, – отойди. Сара послушно отступила в сторону, и Армихо тут же сгрёб Корлисса за плечи, наклонил его голову к костру. Парень закричал от ужаса, когда искры полетели ему в лицо. Армихо расхохотался, встряхивая его: – У нас на корабле обычно наклоняли над гребным колесом, но так даже веселее! Что, не так весело, когда ты сам горишь, а? – Корлисс ещё не горел, но дым уже обжигал его, и он отчаянно кричал, пытаясь вырваться из рук Армихо: – Скажи им, Эверетт! Просто скажи им! – Хорошо! – Эверетт поднял руки. – Всё-всё, я понял! Деньги там, – он указал на заваленный тоннель. Джефф тут же схватил его за шиворот, поднял на ноги и поволок к тёмной арке. Армихо потащил туда же Корлисса, толкнул его в спину: – Отлично, Малоун. Скажи своему payaso**, пусть копает. Корлисс опустился на колени и поднял маленький плоский камень, достал оттуда маленький свёрток из клеёнки. Внутри оказались две плотные стопки пятидолларовых бумажек. Пока Армихо считал деньги, Эверетт обернулся к Саре: – Что же ты делаешь, любовь моя? Он очень редко называл её так, и никогда – на людях. Сара поняла, что он хочет смутить её и остальных. Она вообще начала лучше понимать его после разлуки, как бы странно это ни звучало. Но даже понимая, как часто он её использовал и как мало уважал, она всё равно не могла разлюбить его. И её голос немного дрогнул, когда она сказала: – Корлисс пытался убить меня. Не делай вид, что ты этого не знал. Он выстрелил мне в голову. – Я понятия не имел, – мягко сказал Эверетт, глядя ей в глаза. – Он сказал мне, что тебя убили о’Дрисколлы. Я так рад видеть тебя… – он протянул руку, прикасаясь к шраму на её лбу, там, где пуля вырвала кусочек кожи. Но прежде чем Эверетт успел к ней прикоснуться, Джефф снова приставил к его виску пистолет: – Не смей прикасаться к ней. – Если ты и вправду поверил в то, что бандиты убили меня, почему ты не вернулся? – спросила Сара. Она держалась, сколько могла, но сейчас слёзы наполнили её глаза, повисли на белых ресницах. – Ты ведь обещал, что не дашь мне погибнуть. А даже если погибну – похоронишь. Помолишься на моей могиле. Почему ты не вернулся? – Я вернулся! – страстно возразил Эверетт, протягивая вперёд руки, но предусмотрительно не пытаясь дотронуться до девушки. – Я вернулся, но тебя уже не было. Должно быть, твои новые друзья забрали тебя с собой, – он окинул Сару внимательным взглядом, от которого у неё раньше так легко слабели коленки, спросил взволнованным, нежным, насквозь фальшивым голосом: – Они делали тебе больно, цыплёночек? Сара вспомнила, как Армихо причинил ей боль во время первой встречи. Вспомнила – и ничего не сказала. А тем временем Армихо выпрямился, держа в руках стопки купюр: – Что ж, синьоры, я вижу, все двести долларов на месте. Вот, – он сунул одну стопку изумлённому Эверетту. – Не знаю, что там принято пить в Канаде, но чтобы первую рюмку выпили за победу революции в Мексике! – Ч-что? – выпалил Корлисс, поднимаясь на колени. – Вы… вы нас отпускаете? – С чего вдруг? – улыбнулся Армихо. – Нет уж. У нас тут свои цели. Нам нужно пробраться в Форт-Глетчер. И вы нам поможете, – он ткнул коротким пальцем в Эверетта: – Ты и твой брат. … Всю короткую ночь Армихо, Джефф, Эверетт, Корлисс и Сара обсуждали свой план. Наконец всё было решено. Недавно из разговоров в городке Эверетту удалось выяснить, что в крепость должны привезти повозку с новыми винтовками. Груз очень ценный, и Генри Малоун должен был сам сопровождать его. Но перехватить повозку по дороге – это только полдела. В последние несколько дней солдаты из крепостного гарнизона стали нести караул на всех станциях и разъездах, потому что в округе неспокойно из-за нападений какой-то банды. Поэтому придётся действовать хитро, быстро и решительно. Все пятеро отправятся навстречу Малоуну и его людям, сопровождающим груз. Перед этим обезвредят патруль на разъезде. Солдат оставят связанными, заберут себе их форму и оружие. Затем нападут на Генри Малоуна и его людей. Никого убивать не станут – это лишь настроит Малоуна против них. Под угрозой убийства заложников Малоун будет должен начертить план крепости и обозначить, где находится арсенал. Затем Эверетт и Корлисс заберут Генри с собой и уедут в Форт-Глетчер, чтобы он мог подготовить для них переход через границу. Тем временем Армихо и Джефф увезут всех заложников в старый туннель, но Генри не будет знать, где их держат. Ради того, чтобы вернуть своих людей невредимыми, он пойдёт на всё, но не станет поднимать шум – побоится вести вооружённый отряд в горы, не захочет вызывать беспокойство у кроу. Он сделает всё, что ему скажут, задержит смену караула, чтобы Армихо и Джефф смогли проникнуть в крепость и забрать из арсенала ещё немного оружия. На всякий случай Армихо и Джефф также обезвредят пушки с помощью динамита, который надо будет подорвать в условленное время. После взрыва в крепости поднимется переполох, и все смогут покинуть Форт-Глетчер. Заложников отпустят, и все разойдутся, куда захотят: Джефф и Армихо поедут в Мексику с захваченным оружием, а Корлисс и Эверетт смогут сбежать в Канаду со своей долей денег. План не был безупречен. Но он был хорош. Саре в нём тоже нашлось место: ей предложили сторожить заложников в туннеле, а когда настанет время – отпустить их. Но девушка возразила: – Лучше пусть пленных солдат охраняет кто-то из вас, они скорее будут слушаться мужчину, чем женщину. А я поеду в крепость вместе с Эвереттом и его братом, и помогу вынести оружие из арсенала, – решительно сказала она. Джефф серьёзно посмотрел на неё, Армихо тоже. Они ведь прекрасно помнили, что она говорила им, что хочет убить Эверетта. Но теперь они молчали. Лишь чуть позже, когда остальные продолжали обсуждать детали, Армихо взял девушку за руку и отвёл в сторону: – Ты действительно хочешь отправиться с ними? Не с нами? – Да. – Послушай меня, чикита. Я знаю, что ты любишь его, но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты хорошенько подумала. – Армихо, я не… – Просто послушай, – Армихо чуть крепче сжал её плечо, вздохнул. – Любовь – это дело хорошее, но не главное в жизни. Баб… – он осёкся, – то есть, в твоём случае, мужиков – много, а жизнь – одна. И родина – одна. И правда – одна. Нужно всегда помнить о том, что в жизни есть вещи важнее твоих чувств. Он снова вздохнул, провёл пухлой ладонью по лицу, убрал со лба мокрые волосы: – Был когда-то у меня в отряде парень. Хавьер его звали. Славный был паренёк, пока голову не потерял из-за какой-то сеньориты-белоручки. Я сказал ему примерно то же, что тебе: мол, забудь о ней, мало ли у тебя будет мужиков… то есть баб! – Армихо откашлялся, покраснел ещё сильнее, и Сара едва сдержала улыбку, хотя на самом деле ей было совсем не до смеха. – А он как с цепи сорвался. Устроил дуэль из-за той девчонки. Убил одного высокопоставленного офицера. Мы как раз готовили большую операцию, а он поднял на уши всю полицию вместе с армией. Пара наших ребят погибла, я в тюрьму попал. Еле выбрался. – А что случилось с Хавьером? – Он пропал. Сбежал в Америку, как я слышал. Говорят, умер от голода где-то в пустыне посреди Техаса… А какой был парень! Храбрец! Стрелок! А какие песни пел! И всё, нет его. Запомни это, – он ткнул коротким пальцем Саре в лоб. – Любовь заставляет делать глупости. Не позволь ей превратить в глупость всю твою жизнь! Сара кивнула, глядя ему в глаза. Она вдруг подумала, что это, наверное, последний раз, когда они разговаривают. Совсем скоро она навсегда расстанется с Армихо и Джеффом. Но никогда не забудет то, через что они прошли вместе. И не забудет тихий разговор, который слышала в ночь битвы за деревню Хатшешке. Она поедет в Форт-Глетчер, но не ради Эверетта. Её мысли постоянно обращались к другому мужчине – к майору Хаггарду. К жестокому убийце, который разрушил одну семью и теперь хочет ради какой-то железной дороги отнять сотни жизней, разрушить десятки семей. «Ты спас мне жизнь, – думала Сара, глядя на то, как шелестящая листва блестит в лунном свете иссиня-чёрным блеском, напоминая о волнистых чёрных волосах. – Я остановлю его. Я сделаю это ради тебя». … Начался рассвет. Бледное небо постепенно алело, точно предвещая кровь, которая совсем скоро оросит эти горы и прерии. Сквозь высокую траву скакали на лошадях пятеро чужих друг другу людей, сведённые вместе жадностью, страстью и страхом. И не подозревали, что рассвет следующего дня увидит только один. *** «Сэр Абрахам Элбридж Лэй, майор 7-го кавалерийского полка, зверски убит в собственном доме» Уэйн Рассел Хаггард уже не помнил, сколько раз за последние недели он перечитывал эту заметку, и каждый раз, как первый, наполнял его сердце жгучей радостью. Лэй мёртв. Этот беспринципный, трусливый скряга, который столько лет отравлял Хаггарду жизнь, теперь гниёт в красной земле Миссури. Жаль только, что он так и не увидит, как Хаггард исполнит свой блистательный план. Но сегодня, снова сжимая в пальцах дрянную, пожелтевшую газетную бумажку, пробегая глазами чёрные строчки, он жалел, что в этой газете новости из соседних штатов переданы так скупо. Попадись ему в руки миссурийская пресса, он бы смог прочитать об убийстве во всех подробностях. А сейчас ему приходилось довольствоваться кратким сообщением о том, что убийца (даже имени его не сообщили!) был заживо сожран аллигатором. Такой глупости и ребёнок бы не поверил, не то что офицер и ветеран, который за неполных три месяца лишился двух своих бывших сослуживцев. Сегодня вечером должен настать час, когда он начнёт воплощать в жизнь свой план. И именно сегодня кошмарный сон был реален, как никогда. Ему снилось, что он стоит над развёрстой могилой, в которой лежат Фил Ричардс и Абрахам Лэй. Мёртвые. Убитые. И убитые жестоко, безжалостно и хладнокровно. Он стоял и смотрел в их застывшие глаза, и не смел отвернуться, не смел поднять голову. Потому что знал: она смотрит за ним. Гигантская чёрная птица с глазами, как молнии. Он продолжал чувствовать её взгляд даже сейчас, хотя за окном сверкало утреннее солнце, и несмотря на то, что было тепло, даже душно, майора непрестанно била дрожь. В последнее время он плохо высыпался – постоянно думал над планом, над тем, как выполнить требование правительства о решении проблемы с кроу, над ним дамокловым мечом висела угроза увольнения с поста коменданта. Да ещё и эти сны… Он залпом допил кофе и сунул в рот кокаиновую жвачку. Вскоре его охватил прилив сил, в голове прояснилось. Он улыбнулся, чувствуя себя сильным и всезнающим, скомкал заметку о смерти майора Лэя и швырнул её в остывшие угли камина. К чёрту нелепые страхи. Не пристало ему бояться обычных совпадений. Ричардс был бандитом, и погиб как бандит. А Лэй просто стал жертвой собственной жадности, вот его и прикончил кто-то из тех, кого он обобрал. Сейчас у Хаггарда были дела поважнее. Год назад, едва вступив в должность коменданта крепости Форт-Глетчер, Хаггард приговорил к смерти двух бродячих охотников. Братья Оуэн и Отис Скиннеры уже давно испытывали терпение жителей Найтингейла и окрестностей своими безобразными выходками, но окончательно чаша терпения переполнилась, когда эти двое, взбешённые тем, что городской скорняк отказался заплатить двадцать долларов за испорченную шкуру пумы, на глазах у всего городка сняли с бедолаги скальп и бросили умирать в грязи. Хаггард счёл, что Скиннеры не заслужили расстрела, и велел отправить их в столицу Монтаны город Хелену для того, чтобы власти штата обеспечили им пеньковые галстуки. По дороге Скиннеры сбежали, перебив весь конвой. Единственный выживший, рядовой Кэрдок, вскоре после этого получил звание капрала, и никто не знал о том, что именно он перестрелял своих сослуживцев и открыл двери клетки, выпустив арестованных. Никто, кроме майора Хаггарда и двух его новых цепных псов. Хаггард знал, что Скиннеры ненавидят жителей Найтингейла и всего округа Уиллоу-Крик не меньше, чем он сам. Вот только он намного выше этих бесчестных головорезов. Для них расправа над паршивым городком будет всего лишь возможностью пограбить и поразвлечься. Для него это – лишь первый этап смелого плана, который обеспечит постройку железной дороги, сохранит Хаггарда в должности коменданта крепости, принесёт ему славу и уважение, а округу – процветание. Жители округа слишком сильно сдружились с индейцами-кроу? Что ж, нужно разрушить эту дружбу. Разделяй и властвуй – принцип, старый как сама война. После того, как Скиннеры уничтожат Найтингейл, сделав вид, что это были индейцы, поселенцы будут в ярости. Будут требовать расправы над дикарями. О, конечно, Хаггард этого не допустит. Он проявит великодушие и сдержанность. Для начала он ограничится тем, что объявит о начале разбирательства, отправит официальный запрос в Вашингтон, чтобы верховное командование прислало офицеров для следствия. А пока комиссия будет преодолевать долгий путь через полстраны, Хаггард велит арестовать часть имущества индейцев – прежде всего их лошадей. Чтобы ни один всадник не смог покинуть границы округа. Лошади будут отправлены на железнодорожную станцию вблизи моста через реку Уиллоу-Крик, а затем поездом на северо-восток штата. Именно тогда настанет момент для следующего решительного шага. Нельзя стать выдающимся полководцем, если не уметь чем-то жертвовать во имя высокой цели. Такой жертвой станет железнодорожный мост. Верные Хаггарду люди взорвут мост прежде, чем поезд доберётся до него, и поезд не успеет остановиться, погибнут и люди, и лошади – ещё одни необходимые жертвы. Для общественности это будет выглядеть однозначно: дикари нанесли очередной удар, продолжили войну, ответили варварской жестокостью на цивилизованное предложение мира. И вот тогда он наконец сможет применить силу оружия. Истребить непокорных варваров, стереть с карты своей страны ещё одно уродливое пятно. Он уже представлял себе, как выстрелит в надменное, холодное, ненавистное лицо старого вождя. Как насладится ужасом в прекрасных глазах его дочери, мягкостью её кожи под его пальцами, горьким плачем и полными боли стонами в его ушах. О, с ней всё будет по-другому, совсем не так, как с той злобной дерзкой змеёй, которая оставила ему этот шрам, у которой он не смог вырвать ни одного крика, ни одной слезы, которая смотрела ему в глаза, когда он её убивал… Его плану мешало лишь одно – чрезмерное любопытство и тупость сержанта-интенданта Малоуна. Повышение в должности лишь придало ему наглости, теперь он считал себя вправе возражать Хаггарду, убеждать его в том, что вопрос с индейцами нужно непременно решить мирным путём. К счастью, Хаггард хорошо знал, как заставить человека замолчать. План не был безупречен. Но он был хорош. *** Чарльз уже не помнил, когда начал эту работу. Кажется, целая вечность прошла с того момента, когда он погрузил лопату в землю, пёструю от травы и последних осенних цветов. Чем глубже, тем твёрже становилась земля, вместо мягких корешков её наполняли твёрдые камни, и ему пришлось отложить лопату и взяться за кирку. Вскоре рукоять кирки уже сделалась скользкой от пота и крови, но он всё продолжал механическими, заученными движениями поднимать её над головой и опускать на каменистую почву, разбивая крупные камни и отбрасывать мелкие. Он должен сделать это именно здесь. Именно на западном склоне этого прекрасного холма, откуда так хорошо смотреть на заходящее солнце… И вдруг он услышал взрыв смеха. Чарльз проснулся, и тут же пожалел об этом. Кошмар во сне, наполненный каким-то невыносимым душевным отчаянием и страданием, был всё равно лучше кошмара из реальности. Во сне ему было больно от работы, а не от последствий пыток. Он свернулся в комок на деревянном полу телеги. Вокруг темнели грязные следы и его собственная кровь. После «посвящения», которое ему устроил Отис Скиннер и его Стервятники, он с трудом мог дышать, не то что двигаться или ехать на лошади. Весь путь через Монтану он преодолел, лежа пластом в трясущейся телеге, чуть не воя от боли в каждой клеточке тела, постоянно теряя сознание и приходя в себя лишь для того, чтобы выпить несколько глотков тёплой горькой воды, перемешанной с лекарством, и тут же провалиться обратно в сон, полный кошмаров. Иногда Чарльз приходил в себя не полностью, оставался в какой-то полудрёме и видел, что рядом с ним находится Скиннер. Либо Отис, который злобно сверкал на него глазами, шипел угрозы, но не осмеливался дотронуться. Либо Оуэн, который, пользуясь его слабостью, стаскивал с него одежду и втирал в раны и синяки какую-то мазь, до боли нажимая пальцами на воспалённую кожу, глядя на него тем же оценивающим взглядом, каким смотрел Гвидо Мартелли. Как на приобретённую собственность. Как на оружие, которое может быть каким угодно эффективным и убийственным, но ничего не значит без того, кто держит его в своих руках. Приподнявшись, откинув с лица волосы (после того пожара они были опалены, кончики чёрных прядей закрутились и порыжели, но перо ворона каким-то чудом уцелело), Чарльз окинул себя взглядом. Его джинсы были расстёгнуты, рубашка не заправлена, пояс и пустая кобура брошена в сторону вместе с сапогами и скомканным, заскорузлым от крови жилетом. Значит, Оуэн Скиннер опять был здесь. От этой мысли к горлу подкатила тошнота, он ощутил себя невероятно грязным. Каждое движение причиняло боль, пусть и не такую сильную, как несколько дней назад, и ужасно хотелось пить. Чарльз посмотрел на фляжку, из которой пил всё это время, и решил, что сегодня не станет этого делать. Хватит с него этого тумана в голове, лишающего сил и воли к сопротивлению. Вместо фляжки он потянулся к своей одежде. Сквозь брезентовый навес телеги просвечивали тени от листвы, подсвеченной солнцем. Воздух был тёплым, неподвижным и, несмотря на утренний час, душным. Вокруг разносились звуки, ставшие для Чарльза привычными за это время – болтовня Стервятников… нет, уже Скиннеров. У Отиса после сражения за Хатшешке осталось всего двадцать бойцов, Оуэн приволок с собой ещё примерно столько же. Почти полсотни людей с разных уголков Америки. В душном воздухе звенела английская речь, густо замешанная с испанскими, немецкими, лакотскими словечками, пестрящая разнообразными акцентами – тут лениво растягивают гласные негры из южных штатов, тут окают ирландцы, тут по-кошачьи мурлыкают мексиканцы, техасцы жуют слова, как табак, индейцы говорят медленно и чётко, каждый звук звонок, как тетива. За эти дни Чарльз наслушался, как они ругаются, смеются, обсуждают, что натворили в деревнях, резервациях и фермах Южной Дакоты, что сделают в Найтингейле. Но сегодня к этому привычному гомону добавилось что-то новое, ещё более ужасное. Громкий, хищный, жестокий хохот. Прямо как в ту ночь, когда они сожгли дом Натана и Эстер, оставив несчастных евреев живыми, но совершенно нищими. Похоже, Скиннеры решили снова с кем-то позабавиться. Весь дрожа от боли, напряжения и страха, Чарльз выполз из телеги, и тут же оказался под прицелом множества глаз – банда так разрослась, что сбежать не было никакой возможности. Впрочем, бандиты тут же прекратили обращать на него внимание, хотя до этого мало кто упускал возможность толкнуть, ударить или хотя бы бросить пару жестоких слов. Чарльз не обращал внимания на всё это. Он не притворялся, что ему безразличны их издевательства: он игнорировал их вполне искренне. Есть люди, дружба с которыми – позор. Скиннеры не считают его своим, и они чертовски правы. Пусть его и затащили в эту банду, он никогда не станет одним из них. Впервые мысль о том, что он чужой среди остальных, вызвала у него не отчаяние, а какое-то подобие гордости. Так или иначе, сегодня у них было новое развлечение. Чарльз протиснулся сквозь толпу, и его глазам предстало ужасное зрелище. Скиннеры плотной толпой обступили двух индейцев – старика и девушку. Ещё до того, как он разглядел детали их одежды, Чарльз понял, что это кроу, и его сердце сжалось. Вот они, те самые жертвы, которых убьют и бросят в Найтингейле! Двое Скиннеров схватили девушку за руки, ещё один сорвал с её груди украшение – ловец снов с длинными перьями. Вслед за ловцом на землю полетела разодранная рубашка. Девушка побледнела, но сохраняла гордое молчание. Скиннеры снова захохотали, их глаза загорелись возбуждением при виде гладкой кожи и красивой груди. Чарльз замер от ужаса и ярости. В ясном солнечном свете он видел на груди девушки свежие шрамы, и сразу понял, откуда они. Эти ублюдки собираются надругаться над женщиной! И не просто над женщиной, а над Солнечной Танцовщицей! Забыв о том, что он безоружен, Чарльз кинулся вперёд, но его тут же схватили, удерживая на месте. – Смотри, Отис! – громко крикнул один из Скиннеров, хватая девушку за подбородок и поднимая её голову. – Смотри, какая красотка! Ух, у меня уже встал! Девушка продолжала молчать. Старик тоже. Только молча вырывался из рук двух Скиннеров, державших его. Один из них ударил его по лицу. Что самое ужасное – эти двое тоже были индейцами. От бессилия и ужаса Чарльз закричал, но его крика никто не услышал – вокруг грохотал хохот, и громче всех смеялся Отис Скиннер. Он стоял прямо перед девушкой, удерживая за ошейник своего пса Ливера. Пёс рвался вперёд с жадным лаем, роняя на землю белые комья слюны. – Спокойно, парни, спокойно, – усмехнулся Отис. – Не попортите ей личико. Когда мы оставим их в Найтингейле, все должны подумать, что город вырезали индейцы! А вот тут девушка испугалась по-настоящему, ахнула, забилась в руках мучителей. Старик тоже вздрогнул и побледнел, но быстро справился с собой и громко сказал: – Я – След Медведя, шаман племени кроу! Я – мирный человек, так же как и моя ученица. Здесь нас многие знают, и знают, что мы никогда не брали в руки оружие! Никто не поверит в вашу ложь! – Заткнись, старик! – рявкнул Отис, и выхватил револьвер. В воздухе прогремел выстрел, и старик вздрогнул всем телом, покачнулся. Двое индейцев отпустили его, и он начал медленно оседать на землю. – Нет! – закричал Чарльз, снова бросаясь вперёд. Двое Скиннеров вцепились в него, удерживая его на месте. Девушка замерла, как статуя, неловко обернулась через плечо, не в силах оторвать взгляда от учителя, который уже свернулся на земле, прижимая руки к животу. – Ливер, кушать подано, – ухмыльнулся Отис и отпустил пса. Жадно рявкнув, пёс бросился к упавшему старику. Каким-то чудом Чарльзу удалось дотянуться до ножа за поясом у одного из Скиннеров. Он оттолкнул врага с дороги, вырвался вперёд и взмахнул рукой. Ливер, уже прыгнувший на старого шамана, взвизгнул и упал на землю посреди прыжка. Нож вонзился ему в шею. Все вокруг замерли, глядя на то, как пёс сучит лапами и визжит от боли, как кровь вытекает из оскаленной пасти, пачкая серую шкуру. Смех стих. В тишине звучал лишь визг пса и отчаянные вопли Отиса: – Ливер! Ливер, мой мальчик! Чарльз, как никто, знал, какими верными друзьями могут быть звери, как безгранично их доверие к человеку и как ужасно терять таких друзей. Но сейчас, слыша вопли Отиса, он почувствовал злую радость. Наступив сапогом на голову пса, он выдернул нож и повернулся к двум Скиннерам, удерживавшим бледную девушку. Та, воспользовавшись всеобщим замешательством, ловко укусила одного из них за руку, пнула другого, и Чарльз тут же бросился ей на помощь, отпихнул обоих бандитов в сторону и загородил девушку собой. Вокруг всё ещё было тихо, только Отис кричал и матерился, склонившись над своим мёртвым псом, последним из тех собак, которых он разводил для охоты на людей. Вид этого матёрого безжалостного бандита, рыдающего над бойцовым псом, как мальчишка над убитым щенком, парализовал всю банду, они неподвижно стояли, глядя на Отиса и не понимая, как им реагировать. Пользуясь заминкой, Чарльз быстро накинул свой жилет на обнажённые плечи девушки, и та ответила ему коротким благодарным взглядом. – Так-так-так, – раздался спокойный насмешливый голос, и бандиты снова, как три ночи назад, покорно расступились перед Оуэном Скиннером. Тот вразвалку подошёл к брату, который всё ещё раскачивался на коленях перед убитым Ливером, и пихнул его в плечо: – А ну, прекрати сырость разводить! – Этот выродок! – заорал Отис, вскакивая на ноги и снова хватаясь за револьвер. – Этот подонок! Он убил Ливера! Сучий ты потрох, да я его ещё щенком подобрал, воспитывал, как сынишку! – А нечего было ломать мой лук, - сказал Чарльз. Его всего трясло от страха, он не представлял себе, как ему выбраться из этой ситуации, но честно, он совсем не жалел о своих словах – выражение лица Отиса того стоило. Оуэн досадливо нахмурился: – Чарли, ну опять ты за своё? Мы это уже проходили, и знаем, что у тебя кишка тонка. Ту еврейку ты так и не поимел, так что будь так добр, отойди от Ласточки. Тебя ведь так зовут, моя крошка? – уточнил он с сальной улыбкой. Девушка сжала кулаки и выпрямилась. – Моё имя – Ласточка, Поймавшая Мотылька! А ты – Оуэн Скиннер, которого приговорили к смерти за убийство невинного человека! Теперь, когда я вижу тебя, я понимаю, откуда такое зловоние! – Вы просто очаровательны, мисс! – расхохотался Оуэн. – С меня хватит болтовни! – заорал Отис. – Оуэн, отойди в сторону! Ты не позволил мне убить Смита, и теперь мой пёс мёртв! А ты, – он повернулся к Чарльзу, – ты, кусок дерьма, ещё пожалеешь, что до сих пор не сдох! Пустим по кругу и девчонку, и тебя, а потом перережем глотки! И я буду первым! – злобно оскалившись, он кинулся вперёд. Чарльз одной рукой поднял окровавленный нож, второй взял девушку за руку. Рука у неё была маленькая и прохладная, но твёрдая, ни капельки не дрожала. Оуэн схватил Отиса и оттащил его в сторону: – Нет, братец. Эту девочку трогать нельзя. Насчёт неё у Хаггарда особые требования. Он прямо в письме указал, что если она нам попадётся – должна быть доставлена к нему в целости и сохранности. – Дьявол, как мне это надоело! – плюнул Отис. – С каких это пор Хаггард решает, кого нам убивать, а кого нет? – С тех пор, как он спас наши шеи от верёвок, братец. – Он не уважает нас! Думает, мы обычные головорезы, которым всё равно, кого убивать! – А вы именно такие! – крикнула Ласточка. Самообладание постепенно оставляло её, на глазах выступили слёзы, маленькая рука, утонувшая в ладони Чарльза, начала дрожать. Или это он сам дрожал, осознавая, что её вот-вот вырвут у него и поволокут к Хаггарду, а он не сможет её защитить, как не смог защитить маму? Чарльз не знал. Знал лишь, что как только Оуэн Скиннер подойдёт к нему на расстояние удара, он зарежет его. Обезглавит эту отвратительную армию, даже если это будет последним, что он сделает в своей жизни. План не был безупречен. Не был даже хорош. Но больше ему ничего не оставалось. – Заткнись, дрянь! – рявкнул Отис. Оуэн вскинул руки, посмеиваясь: – Воу-воу, девочка, ну что за выражения для юной леди! Уж поверь, нам не всё равно, кого убивать! – Дайте мне попрощаться с моим учителем! – сказала Ласточка дрогнувшим от слёз голосом. Оуэн развёл руками: – Не могу отказать. Ласточка тут же бросилась к старому шаману. Чарльз опустился на колени рядом, повернул голову старика, помогая посмотреть на ученицу. След Медведя всё ещё был жив, и сейчас слабо улыбнулся. Он посмотрел на Ласточку, потом перевёл взгляд на самого Чарльза. – Вижу огонь в твоих глазах, – проговорил он хриплым от боли, но твёрдым голосом. – Ты найдёшь свой путь. Сразу после этого он снова повернулся к Ласточке, нежно прикоснулся окровавленной рукой к мокрой от слёз щеке девушки, заговорил на языке кроу. Ласточка быстро закивала, слёзы катились из её прекрасных бархатных глаз, капали на грудь старика. Чарльз сам еле сдерживался, чтобы не заплакать. Старый шаман ошибался. Он не найдёт свой путь. Его будут мучить и убьют, а потом бросят посреди разрушенного Найтингейла, выполняя гнусный приказ Хаггарда. Он умрёт так же, как его мама, которую он не сумел спасти и за которую не сумел отомстить. И тут на краю лагеря кто-то дико закричал. Затрещали выстрелы. Стреляли как будто отовсюду. Мгновенно вспыхнула суматоха, Скиннеры бросались кто куда, прячась за ящиками, мешками, опрокинутыми столами. Чарльз и Ласточка подхватили старого шамана под руки, попытались оттащить в сторону, но старик внезапно оказался очень тяжёлым. Чарльз скрипнул зубами от досады и боли в растянутых суставах – проклятье, каким же он стал слабым… Вокруг уже царил полный хаос – Скиннеры отчаянно отстреливались от неизвестных нападающих, но больше попадали друг в друга. Никто не обращал внимания на то, что пленники убегают. – Он теряет сознание, – прохрипел Чарльз, чувствуя, как холодеет рука старика на его плече. Ласточка всхлипнула. Вдвоём они затащили След Медведя за один из фургонов, опустили его на траву. Чарльз кинулся к фургону – она должна быть там, фляжка с мерзким лекарством, даже это лучше, чем ничего! – но тут пули просвистели у него над самой головой, и он упал на траву, откатился в сторону другого фургона. Там толпились Скиннеры, матерясь, расталкивали друг друга, выхватывая из фургона винтовки и пистолеты. Кто-то из них уронил ящик с оружием, и Чарльз замер – вместе с ящиком на землю упал его томагавк. Прижимаясь к земле, чувствуя, как глаза слезятся от дыма, он подполз чуть поближе, схватил топорик за лезвие и потянул к себе. Тут же бросился обратно к Ласточке и остановился, увидев, как девушка горько плачет, прижавшись лицом к груди старика. След Медведя откинул голову назад, глядел неподвижными глазами в небо. Из его рта всё ещё текла кровь, но он был уже мёртв. Почувствовав, что Чарльз рядом, Ласточка подняла голову. Он видел по её взгляду то, что она хотела сказать – нельзя оставлять старика здесь, нельзя допустить, чтобы враги надругались над его телом. Но тут поблизости с криком упал один из Скиннеров, а над ним в дыму промелькнула фигура в голубом кавалерийском кителе. Размахивая ружьём с окровавленным штыком, человек закричал: – Ласточка! Ласточка! Найдите девушку! Найдите дочь вождя! – Солдаты, – проговорила Ласточка. Бледная, с огромными испуганными глазами, она так сильно напомнила Чарльзу Мэгги Сильвер, плачущую над телом отца Десмонда, что у него заныло сердце. И тут же, словно в ответ на её шёпот, над лагерем загрохотал голос Оуэна Скиннера: – Солдаты! Солдаты!!! Задерживаться было нельзя. Тень промелькнула в дыму и исчезла, но теперь было понятно: люди Хаггарда уже здесь. Чарльз протянул руку с украденным ножом, и Ласточка схватила оружие, поднялась на ноги, бросила последний взгляд на убитого учителя. Сразу после этого они с Чарльзом бросились бежать, не разбирая дороги. Одной рукой сжимая ладонь девушки, другой – гладкую рукоятку топорика, Чарльз пробивался вперёд сквозь дым, местами белый, а местами – кровавый. Он точно не знал, сколько людей убил во время своего побега, вроде бы немного – двух или трёх – настолько всепоглощающей была паника, настолько громко стучало его сердце, заглушая шум битвы. Но через некоторое время он понял, что они оставили лагерь Скиннеров позади. Вокруг стало тихо, если не считать щебета птиц в ветках над головой, вместо клубов порохового дыма лес окутало солнечное сияние. Но останавливаться было нельзя, и индейцы продолжали бежать дальше, по-прежнему держась за руки. … – Ласточка! Ласточка! – кричал, надрываясь, Генри Малоун. Девушка не отзывалась, и его сердце обливалось кровью. Перед глазами всё ещё стояла ужасная картина, которую он увидел чуть больше часа назад, когда его маленький отряд, везущий в крепость повозку с только что купленными ружьями, проезжал мимо границ резервации кроу. Со времён церемонии Танца Солнца Генри не переставал грезить о прелестной танцовщице, хоть и понимал, что его чувства под запретом, и сейчас, увидев бегущих к солдатам девушек, замер, ожидая увидеть среди них свою возлюбленную. Девушки остановились, закричали разом, махая руками куда-то в сторону, некоторые из них плакали, некоторые хватали солдат за руки, умоляя о чём-то. Только спустя несколько минут Генри удалось всех успокоить и выяснить, что какие-то бандиты напали на поселение на краю резервации и схватили шамана и его ученицу, которые накануне прибыли посетить больного. После этого Генри нарушил приказ своего командира, велел одному из своих рядовых везти груз дальше и поднять тревогу, а остальным приказал скакать следом за ним. С помощью примчавшегося из индейской деревушки следопыта они быстро нашли лагерь бандитов. Но Ласточки нигде не было. Дым постепенно рассеивался. На нетвёрдых ногах Генри подошёл к мёртвому шаману, и ужас ледяной рукой сжал его сердце. Только сейчас молодой офицер осознал, как же вокруг тихо. Он затравленно огляделся по сторонам, замечая вокруг трупы бандитов… и своих людей. С ним было шестеро, и все они остались здесь. Генри быстро шагнул к одному из брошенных фургонов, оглядел ящики с оружием, до боли закусил губу. Что это за головорезы? Что им нужно в его округе? Додумать эту мысль он не успел. За его спиной выросла чья-то тень. * Добрый вечер, болваны (исп.) ** клоун (исп.)