Летящее Перо

Лагерь Скиннеров остался позади, а беглецы всё мчались вперёд, подгоняемые диким, звериным ужасом. Чарльз чувствовал, что рука Ласточки холодеет и дрожит в его ладони, что девушка уже буквально хватается за него, слышал, как её дыхание срывается, а шаг делается неровным. Он и сам понимал, что долго так не протянет. Ему было не впервой спасаться от врагов бегством, но сейчас на каждом шагу отбитые рёбра напоминали о себе острой болью, ноги подкашивались от слабости, а во рту чувствовался вкус крови. Как бы не грохнуться замертво, как тот греческий воин из рассказов мистера Брауна, пожертвовавший собой, чтобы донести до сограждан добрую весть о победе. И всё же он бежал и тащил девушку за собой ещё некоторое время, остановившись, лишь когда путь им преградил широкий чистый ручей. Упав на колени, Чарльз наклонился, чтобы попить воды, но замер, увидев своё отражение. На щеках пробилась щетина, которая ему не нравилась и которую он всегда тщательно сбривал, но дело было не в ней. То ли от страха, то ли от того, что он не помнил, когда в последний раз ел, но его лицо осунулось и посерело, щёки запали, под глазами чернели круги, а на лбу появились и уже навсегда останутся ранние морщины. Он всегда выглядел старше своего возраста, но сейчас ему казалось, что прошло не десять дней, а десять лет. Он покосился на Ласточку. Та тоже стояла на коленях, подносила ко рту горсть воды, пила медленными глотками. Она была такая миниатюрная, что жилет Чарльза доставал ей до бёдер, воротник глубоко открывал ключицы и шрамы под ними. Вода рябила на солнце, отбрасывая серебристые отсветы на нежную, гладкую кожу цвета топлёного молока. Чарльз почувствовал, что к его скулам приливает жаркий румянец. В голову совершенно не вовремя полезли воспоминания о прохладных руках Элизабет и горячих губах Лоис. Он быстро отвернулся от Ласточки и зачерпнул ещё воды, промыл себе глаза, прижал прохладные ладони к щекам и лбу. Она и так уже натерпелась за сегодня, незачем таращиться и пугать её ещё больше. Но девушка уже почувствовала его взгляд, посмотрела на него, дружелюбно улыбнулась: – Спасибо тебе. Чарльз неуверенно улыбнулся в ответ, но ответить ничего не успел – рядом послышался громкий треск и шуршание. Оба резко оглянулись, инстинктивно схватившись друг за друга. Из кустов стремительно выплыла утка, поплыла прочь, старательно плеская водой, уводя людей прочь от своего гнезда. Чарльз и Ласточка на миг замерли, потом рассмеялись от облегчения, и тут же снова раздался треск. На этот раз из леса, откуда они только что убежали. Чарльз не сразу понял, что это был выстрел. – Бежим, – выдохнула Ласточка. – Тут подальше есть брод, держись за мной. Шагая вслед за Ласточкой по каменистому дну, Чарльз оглянулся. Выстрел прогремел снова, совсем рядом, и из леса вылетела стая птиц. Его пронзила дрожь. Едва они успели укрыться в тени нависших над водой ивовых корней, как на том берегу, который они только что покинули, начался настоящий хаос. Из леса выбежал конь, взмыленный и взбудораженный. На его спине сидел всадник в голубом кителе. По его лицу протянулась полоса крови, фуражку он где-то потерял, и солнце блестело на мокрых от пота русых волосах. На его рукаве Чарльз заметил ненавистный знак – два кавалерийских шеврона. Сержант. Он сжал зубы. На полном скаку сержант направил взмыленного коня в воду, и конь сердито захрипел, когда вода запенилась у его груди. Идиот. Кто же тащит разгорячённую лошадь в холодную воду? Даже в такой солнцепёк животное запросто может подхватить воспаление лёгких и умереть. Но тут стало понятно, что другого выхода у сержанта не было: берега густо заросли, а за ним гнались. Не успел он добраться до середины ручья, как из леса вылетели ещё всадники, с криками бросились вслед за молодым человеком. Кони громко ржали, задирая головы, вода плескала и пенилась, брызгая на сёдла. Самым первым ехал Отис Скиннер – зубы оскалены, на красном от загара лице блестят капельки пота. Сержант обернулся, выставил вперёд руку с пистолетом, но Скиннер выстрелил раньше. Конь сержанта громко закричал, взбрыкнул, выгнул шею, из которой струёй била кровь. Сжавшись в тени под корнями, Чарльз и Ласточка смотрели на то, как умирающий конь бьётся в кровавой пене, как Скиннеры хватают солдата и тащат его на другой берег. Людей с Отисом было немного, всего пятеро, но что мог сделать один против полдюжины? Парень отчаянно сопротивлялся, выхватил нож, но его мгновенно скрутили и прижали к траве. Отис навалился на него, приставил к горлу нож: – Думал, сможешь убежать, кусок дерьма? – Меня зовут Генри Джеймс Малоун, – сквозь зубы ответил офицер. Чарльз узнал его голос – это он недавно звал Ласточку. – Я сержант-интендант крепости Форт-Глетчер, а вы – преступники, похитители и убийцы! – И что ты сделаешь? Арестуешь нас? – расхохотался один из бандитов. Чарльз замер, соображая, что делать. Поначалу у него мелькнула мысль о том, чтобы воспользоваться суматохой, увести Ласточку в безопасное место, пока Скиннеры расправляются с сержантом. Делать ему нечего – спасать жизнь солдату Армии Соединённых Штатов! Он ненавидел солдат всю жизнь. Их никто не тащит в армию, они идут туда сами, прогоняют индейцев с их земель, грабят, насилуют и убивают, делают всё то же самое, что и бандиты, только им за это платит государство. Но теперь он замер в замешательстве. Малоун. Брат Эверетта, тот самый. Он услышал тихий вздох, повернулся к Ласточке. Та смотрела на Малоуна с нескрываемым изумлением. Они явно были знакомы. А Генри Джеймс тем временем продолжал: – Вы ответите за то, что сделали с девушкой! Как только майор Хаггард узнает… – А то он не знает! – расхохотался Отис Скиннер. Последние несколько дней он только и делал, что дулся и рявкал, обиженный на брата, а сейчас прямо-таки сочился радостью и самодовольством, как лягушка слизью. – К твоему сведению, приятель, Хаггард нас и нанял. А теперь признавайся, – он надавил ножом Генри на шею, ухмыляясь, когда парень застыл в смертельном ужасе. – Это он тебя подослал? Решил пойти на попятную и избавиться от нас? Малоун молчал. Возможно, просто не мог поверить в услышанное. Но Отис понял его молчание по-своему. Он оскалился и медленно провёл ножом по шее, разрезая кожу так, чтобы выступила кровь, но не вспарывая горло до конца. Генри отчаянно дёрнулся: – Чёрт возьми, нет! Я пришёл по своей воле! – Врёт, босс, – сказал один из Скиннеров. Отис скривил губы: – Может, и не врёт. В любом случае, Хаггард рассказал нам далеко не весь план. А с партнёрами так нельзя, – он отнял нож от шеи Генри и медленно слизнул кровь с лезвия. – Вот что, парни. Отправляйтесь-ка вы к нашему старому другу мистеру Доэрти. Хаггард настаивал, что он должен получать долю от каждого нашего дела, так что Доэрти спокойно пустит вас на свою землю. Только не торопитесь. Выждите пару часиков, убедитесь, что на ферме нет охраны. Допросите его как следует, я знаю, вы умеете. Как только расскажет, что Хаггард задумал по-настоящему, можете вышибить ему мозги из ружья, но только если будет сговорчивым, а заартачится – оставьте дохнуть в собственных кишках. А потом приезжайте в Найтингейл, - добавил он с хищной улыбкой. – Мы всё равно нападём на него, босс? После всего, что случилось? – Ещё как нападём. Не знаю, как вам, а мне надоело прятаться и бояться ограбить даже паршивую ферму, если Хаггард не изволит приказать. Город полон зажравшихся сытых фермеров, у них есть деньги, жратва и бабы. Погуляем – а потом на Запад, подальше от военной швали. Но сперва побеседуйте с Доэрти. А я, – он схватил Генри за окровавленный воротник, – пожалуй, вернусь к брату и привезу ему подарочек. Скиннеров не надо было просить дважды. Они тут же вскочили на своих коней и скрылись в лесу. Отис Скиннер выпрямился, свистнул своему коню, но шум кустов раздался совершенно не с той стороны, куда ушёл пастись конь. Скиннер обернулся – и упал на землю, сдавленно вопя и зажимая нос. Между пальцев вишнёвыми ручейками лилась кровь. Увидев Чарльза, нависшего над ним и страхивающего капли крови с кулака, Отис взвыл, выхватил револьвер, который Чарльз тут же выбил у него пинком, вторым пинком перевернул Отиса на живот, стянул ему руки его же ремнём. Отис бешено выругался, но слова прозвучали невнятно из-за того, что рот его был полон крови. Чарльз тут же помог ему, подтащив к реке и сунув головой в воду. Подержав его немного, он вытащил Отиса обратно и спокойно спросил: – Где Доэрти, Скиннер? Не давая ответить, он снова опустил Отиса головой в воду и обернулся на Генри Джеймса. Тот всё ещё лежал на траве, ощупывая рану на горле. Вид у него был смущённый, как и у любого мужчины, который искал милую красавицу, а нашёл мрачного громилу. Отис начал громко булькать, явно крича под водой, и Чарльз вытащил его как раз вовремя, чтобы услышать, как тот, отфыркиваясь и кашляя, хрипит: – … во все дыры, грёбаный ты ниггер, и тебя, и всю твою сраную семью, урод, ублю… Чарльз снова сунул его головой в реку. – Сэр, – окликнул его Генри Малоун. – Сэр, приказываю вам остановиться! – Тихо! – сказал Чарльз, не оборачиваясь. Его пронзило возмущение. «Приказываю»! В крепости своей будет приказывать, если выживет, конечно! Больше всего ему хотелось прикрикнуть на Генри Малоуна, но он сдержался. Нельзя терять самообладание. Нужно приберечь ярость для Доэрти. Он снова вытащил Отиса Скиннера из воды. Тот уже не ругался, только хватал ртом воздух. Всё так же тихо, с глухой угрозой он повторил свой вопрос: – Где Доэрти? – Пошёл ты, – прохрипел Отис, скосив на него глаза. Белки у него покраснели от нехватки воздуха. – Говори, Скиннер. Я всё равно выясню. Я умею читать следы, и быстро найду, куда поехали твои псы. Но если ты скажешь сейчас, то я просто тебя утоплю. А если не скажешь – оставлю дохнуть в собственных кишках. Услышав, как ему в лицо бросили его собственную угрозу, да ещё и сказали это таким спокойным, уверенным голосом, без криков и рычания, Отис Скиннер растерялся. В глазах промелькнул страх. Чарльз вдруг подумал, как же сильно он не похож на своего брата. Отис был злобным, крикливым, но не внушал страха. Чарльз привык, что на него орут. Сперва это был отец, потом тёмные личности, на которых он работал, подельники в бандах и просто всякая шваль, вопившая ему вслед грязные слова. Когда на него кричали, он злился, но не терял присутствия духа. И Отис, с его грязным языком и безумными глазами, внушал ему лишь отвращение. А вот его брат Оуэн, спокойный, насмешливый, опрятный, с его сальными улыбками, вкрадчивым голосом и острыми ножами – тот действительно заставлял Чарльза цепенеть от ужаса. Но Оуэна здесь не было. И Отис понял, что сейчас никто его не защитит. Его утопят или выпотрошат заживо. Так или иначе – мучительная, долгая смерть. Этот подонок, запытавший насмерть не одну жертву, сейчас испугался до дрожи. Он не был готов пойти на смерть ради Дэвида Доэрти, которого презирал так же сильно, как и Уэйна Хаггарда. Но что же делать? Его убьют в любом случае… – Сэр, я настаиваю! – повысил голос Генри. – Этот человек – не только преступник, но и ценный свидетель. Не убивайте его. – Не лезь не в своё дело, – сухо ответил Чарльз, не глядя на него. Бледные щёки Малоуна порозовели, в груди вспыхнула знакомая горькая обида. До того, как он приехал служить в Монтану, он был знаком с индейцами исключительно по романтическим приключенческим книгам, и представлял их себе благородными людьми, не испорченными цивилизацией, открытыми и высоконравственными. Но теперь он понял, что жизнь намного сложнее. Индейцы видели в нём не честного и открытого человека, а завоевателя, одного из тех, кто посягает на их свободу. Они относились к нему недружелюбно, а на его попытки подружиться или помочь отвечали высокомерием. Малоун с обидой посмотрел на Чарльза. Вот и этот такой же! Да как ему не стыдно? Ведь он даже не индеец, а… не пойми кто! И всё равно ведёт себя так, будто разговор с белым человеком, да ещё и офицером – это неслыханное унижение. – Я знаю, где живёт отставной Доэрти, – заявил Малоун чуть громче. – Он живёт на ферме Бёрдхаус в трёх милях отсюда, в верховьях этого ручья. Вам это нужно, чтобы защитить его от бандитов, верно? Чарльз повернулся к Малоуну, молча глядя на него, и лицо офицера снова побледнело. – Чтобы защитить, верно? – напряжённым голосом переспросил он. – Нет. Но всё равно спасибо, сержант, – Чарльз повернулся к посеревшему от ужаса Отису: – Ну что, готов сказать что-нибудь напоследок, мерзкий убийца? – Ты меня не убьёшь, – прошипел Отис. – Я тебя найду. Я нападу, когда ты не будешь ожидать… – Не убивай его, – внезапно раздался голос Ласточки. Чарльз обернулся к ней. За его спиной Генри Малоун прерывисто вздохнул, вскочил на ноги, протянул к девушке руки: – Ласточка! Вы живы! Девушка посмотрела на него так холодно и сурово, что Генри замер. Поглощённый своей любовью, он почему-то был уверен, что и Ласточка запомнила его, и теперь при виде этого холодного взгляда понял, что для неё он по-прежнему чужак. Ласточка вновь повернулась к Чарльзу: – Он убил моего учителя. Он должен быть казнён по законам моего народа. И сержант Малоун прав. Он ценный свидетель. Его нужно доставить в Найтингейл. Предупредить об опасности. Чарльз заколебался, но он уже понял, что девушка права. Они схватили лишь Отиса. Оуэн всё ещё на свободе, и большинство его бандитов – тоже. Городу по-прежнему грозит опасность. Он слишком хорошо помнил, что произошло в Ван Хорне и Армадилло, и был уверен, что если он сам попытается предупредить горожан, то законники просто ему не поверят, а то и самого схватят. Уж лучше сразу притащить к ним главного подозреваемого. – Сержант Малоун, – обратилась Ласточка к Генри, – я прошу вас отвезти пленника в Натингейл. Вы офицер, вашим словам поверят без вопросов. Предупредите горожан об опасности. – И вы так просто послушаетесь эту сучку? – закричал Отис, пытаясь вырваться из рук Чарльза. – Чёрт возьми, да вы не достойны зваться мужчинами! Он много чего ещё вопил, пока ему не заткнули рот и привязали к седлу его собственного коня. Генри уже собирался залезть в седло, но замешкался, глядя на Ласточку: – А как же вы? Здесь небезопасно. – Мы в миле от границы резервации. Мои люди уже ищут меня. Небезопасно здесь только для вас, – очень серьёзно сказала девушка. Генри погрустнел, но опять не стал спорить. Честно говоря, Чарльз даже проникся к нему каким-то сочувствием. Он ненадолго взял Малоуна за плечо: – Слушайте. Здесь поблизости сейчас находится ваш брат. – Что? – помертвелыми губами спросил Генри. Глаза у него вдруг остекленели. Чарльз сразу понял, что тот совсем не рад присутствию кузена-бандита и абсолютно не хочет, чтобы об их родстве кто-то узнал. Поэтому он лишь уклончиво добавил: – Он может попытаться выследить вас для своих целей. Он… с ним… будет девушка. Рыжеволосая. Не убивайте её, хорошо? – Хорошо, – сказал Генри, не глядя ему в глаза. Чарльз вдруг понял, кого он ему напоминает – Лоис. Такой же затравленный, потрясённый взгляд человека, которому пришлось вынести очень многое за очень короткое время. Но почему-то он был уверен, что Генри справится, так же как справилась Лоис. Бросив последний тоскливый взгляд на Ласточку, Генри пришпорил коня и быстро скрылся за деревьями. А навстречу ему уже летела поступь копыт. – Уходи, – сказала Ласточка, повернувшись к Чарльзу. – Это мои соплеменники, они очень разгневаны. Увидят тебя – сперва начнут стрелять, а потом разбираться. – Ты точно уверена? – Да, – взгляд Ласточки уже не был ни испуганным, как утром, ни тепло-дружелюбным, как совсем недавно на берегу ручья. Он был прямым и твёрдым, как стрела. Взгляд дочери вождя и шаманки. – Если этот Доэрти помогал Скиннерам, он заслуживает расплаты. Выполняй свой долг. Чарльз вспомнил, как он говорил те же слова Иноле, и молча кивнул. На миг приложив руку к сердцу в знак прощания, он подобрал с земли ружье Скиннера и ушёл в заросли, слыша, как за его спиной раздаются радостные крики, а потом Ласточка что-то говорит на языке кроу. В душном воздухе повеяло волнующим, горько-сладким духом близкой грозы. Ивы на берегах зашелестели под лёгким ветерком, вода зарябила, точно весёлые морщинки проявились вокруг её синих глаз от радостной улыбки. Вся природа наполнилась радостью от близкой грозы, предвкушением дождя, очищения, обновления. Но Чарльз, всегда любивший грозу, сейчас не чувствовал ничего, кроме печали и нарастающего гнева. Он шёл выполнять свой долг. Убивать Дэвида Доэрти. … Пятеро бандитов затаились на краю леса, наблюдая за фермой Бёрдхаус. Дом был построен далеко от дороги, окружён полями кукурузы, которая уже выросла выше человеческого роста. Над полями нависли тяжёлые грозовые тучи, ветер порывами летел с севера, и казалось, что по полю кукурузы пробегают волны. Скиннеры не торопились. Они решили переждать грозу здесь, в лесу, а как только пройдёт непогода, отправиться на ферму. Её хозяин никуда не денется, а отдохнуть после утренней скачки хотелось. Так что они устроились в густом участке леса, где им был не страшен дождь, и принялись резаться в карты. Никто из них не обратил внимания на одинокого человека, который быстро шёл через кукурузное поле – впрочем, высокие стебли хорошо скрывали его. На краю поля Чарльз остановился, окинул взглядом редкую молодую поросль на грядках, дощатый сарай, забор в человеческий рост. Все строения были простые, но добротные, выстроенные на долгие годы. Крепкий тягловый конь, привязанный к коновязи у крыльца, обернулся и приветственно заржал. Из-под крыльца выбралась пушистая собака-колли, потрусила к гостю, приветливо махая хвостом. Животные были ухоженные и чистые, дружелюбные, не забитые и не напуганные. Хорошо устроился Дэвид Доэрти. Уютно. Чарльз пинком распахнул калитку и зашагал к дому, глядя на слабый свет в окне, не обращая внимания на собаку, всё ещё крутившуюся под ногами. Дверь дома открылась, на крыльцо вышел мужчина с ведром в руках, отошёл от дома, выплеснул в яму воду из ведра, и только теперь обернулся. – Я могу тебе помочь? – непонимающе спросил Доэрти, напряжённо глядя на него. – Здравствуй, рядовой Доэрти, – сказал Чарльз, шагая к нему и снимая с плеча винтовку. – Ты узнаёшь меня? Доэрти приоткрыл рот, нахмурился, уже качнул головой, собираясь сказать «Нет». Но вдруг ведро выпало из его руки и покатилось по земле. Он отступил на шаг. Его тёмные глаза расширились. По телу пробежала дрожь, на лице отразились ужас и обречённость. – Чарли, – прохрипел он посеревшими губами. – Чарли Смит. Чарльз не любил, когда его называли детским именем. И сейчас звук этого имени наполнил его душу яростью и болью. Ему показалось, что он слышит голос мамы, срывающийся от гнева и ужаса, снова и снова спрашивающий у Хаггарда, что он сделал с Недом и Чарли Смитом. Чарльз понял, что Доэрти, как и он, никогда не смог забыть того, что случилось, и эти воспоминания мучают его не меньше. И почему-то это разгневало его ещё сильнее. Он шагнул вперёд, глядя в лицо врага, и ударил прикладом винтовки это бледное, постаревшее, но такое знакомое лицо. Доэрти тяжело покачнулся и упал на одно колено. Слепо зашарил рукой по стене сарая, пытаясь ухватиться за что-то. Чарльз схватил его за шею точно так же, как Доэрти когда-то схватил его. Сдавил, как Доэрти сдавливал его горло, и перепуганный хрип заставил его губы дрогнуть в злой улыбке. Прижал затылком к дощатой стене, не давая отвернуться: – Отис Скиннер хотел, чтобы ты получил свою долю. Я тоже этого хочу. Собака бешено залаяла, но не осмелилась броситься на незнакомца. Домашний, дружелюбный зверь. Не хищная тварь, которой был Ливер. И всё же Чарльз обернулся к псу и зарычал на него в ответ по-волчьи, так что колли сжался, заскулил, пополз под крыльцо. Чарльз снова обернулся к Доэрти. Тот замер в ужасе, распластав свои большие руки по стене сарая. Приклад оставил на его лице внушительный след, синяк уже наливался тёмной синевой, так же как и небо над их головами. Но даже сквозь эту синеву, даже сквозь кровь, густо ползущую по коже, даже сквозь пелену гнева и боли Чарльз видел, что его удар рассёк Доэрти правую бровь. И это было хорошо. – Пожалуйста, не надо… – прохрипел Доэрти, поднимая дрожащие руки, сглатывая кровь. Чарльз поудобнее перехватил винтовку, приставил к его голове: – Я говорил то же самое, помнишь? А ты приставил мне ствол ко лбу! Бил меня на глазах у моих родителей! Я был ребёнком, ты, скотина! Никакой Хаггард не защитит тебя теперь, как бы верно ты ему ни служил! – Пожалуйста, – снова выдохнул Доэрти, глядя на него полными ужаса глазами. – Послушай… Отис будет этому не рад, и Хаггард тоже. Если они узнают, что ты сделал, они тебя не простят… Чарльз замер. Потом отшвырнул Доэрти так, что тот отлетел на ярд и растянулся на земле. И в этот самый момент прогрохотал первый гром. Пока ещё тихий, далёкий – не бешеный рёв, а недовольный вздох. Но от этого удара уже задрожала земля под ногами. – Ты решил, что я тоже служу твоему командиру?! – Но ты же… Ты говорил про Скиннера… – Доэрти попытался подняться, но Чарльз снова обрушил на него приклад, заставляя распластаться на земле. – О, нет, Доэрти! Ты сделал из меня монстра, но я хоть и монстр, но не такой трус, как ты! Придёт черёд и Скиннера, и Хаггарда, я их обоих убью, а сейчас… – Чарльз посмотрел в залитые кровью и слезами глаза и медленно, зло улыбнулся. – А сейчас спасибо, что ты всё вспомнил. Я рад. Правда. Ричардс и Лэй успели обо всём забыть. Мне пришлось им напоминать… Тратить время… а с тобой я закончу быстро. Доэрти собрал все силы и вскочил на ноги. Спотыкаясь, он сделал несколько нетвёрдых шагов, прежде чем упасть на ступеньки крыльца. Коротко заскулив от боли и страха, он попытался подняться на ноги. Чарльз снова схватил его, выворачивая руку, и ударил головой о дверь. Дверь распахнулась с треском, и этот треск утонул в новом ударе грома, на этот раз таком громком, что казалось, что раскололись небо и земля. Доэрти распластался на полу, с ужасом глядя на молодого индейца, стоявшего над ним с томагавком в руке. Молния осветила фигуру Чарльза, по полу дома протянулась его огромная и зловещая тень, глаза сверкнули, и Доэрти задохнулся от ужаса - на миг ему показалось, что на порог его дома спустилась огромная птица. Но молния угасла, и перед ним снова был мальчик, крики которого столько раз преследовали его во сне. – Не надо, – выдохнул он. – Я просто выполнял приказ! Словно в ответ на эту отчаянную мольбу, в голове Чарльза прошелестел голос Абрахама Лэя: «Я просто отдал приказ» – Я убил Лэя, – сообщил Чарльз. – Перед смертью он рассказал мне кое-что. Когда вы привезли мою мать в лагерь, то Хаггард сказал, что она напала на вас первой, и что она была одна. Он сказал, что вы не видели мужчину и мальчика. Ты подтвердил его слова? – Пойми, пожалуйста… – Ты подтвердил его слова? – Да… да… Хаггард заставил меня. Он убил бы меня, если бы я ослушался. – А теперь я тебя убью, тебе от этого легче? – Послушай меня, прошу! – Я знаю, что ты помогал Скиннерам, – сказал Чарльз, поднимая топор. – Я видел тебя там, в Южной Дакоте. – Что? – Доэрти замер на месте, испуганно вглядываясь в него. – Как ты можешь знать? Тебя там не было! – Был. Это меня заперли вместе с хозяевами в том доме. Это я стучал в стену. Доэрти нервно облизал губы. Он весь затрясся, вспоминая ту жуткую ночь, столб огня посреди прерии, дым и крики, расползающиеся в ночи. Еле слышно он спросил: – Они… та семья… погибли? – Какая тебе разница? Они же всего лишь незнакомцы! Можно подумать, это первая семья, которую погубила твоя трусость! Опираясь на дрожащие руки, Доэрти начал отползать назад – совсем как Чарльз когда-то пытался отползти от него. Он внезапно показался Чарльзу таким старым, таким слабым и жалким, что его охватило отвращение – и к Доэрти, и к самому себе. Он сжал томагавк до боли в пальцах. Хватит колебаться. В этот раз он не совершит ошибку, и не отступит. Снаружи уже вовсю бушевала гроза, но даже сквозь весь шум он смог услышать тихий, испуганный вздох. Этот вздох заставил его остановиться и повернуть голову. В проёме двери, ведущую в соседнюю комнатку, стояли двое детей. Девочка с тонкими косичками, заплетёнными неумелыми мужскими пальцами, и совсем маленький мальчик в длинной рубашонке. Мальчик засунул в рот палец и громко сопел, готовясь разреветься. Девочка одной рукой прижимала к себе брата, второй вцепилась в косяк так сильно, что обкусанные ногти побелели от напряжения. Вся дрожа, она во все глаза смотрела на этого огромного страшного человека со злыми глазами, с белым шрамом на тёмном лице, который занёс топор над головой её папы. – Не убивай меня, – прошептал Дэвид Доэрти. – Подумай о моих детях… Чарльз с трудом оторвал взгляд от испуганных детей. Повернулся к Доэрти. Тот всё лежал на полу, прикрывая руками голову, сквозь растопыренные пальцы блестели испуганные глаза. – А обо мне ты подумал? – прорычал Чарльз. – А о моей семье? Ты согласился с Хаггардом, хотя он всё врал! Одно твоё чёртово слово могло всё исправить! Думал ты об этом или нет?! Нельзя, нельзя так кричать. Нельзя показывать свои чувства. Он должен быть неумолим и безжалостен, как молния. Но он не мог. Боль затопила его сердце, перелилась через края, заполнила всё его тело и душу. – Думал, – прошептал Доэрти, отнимая наконец руки от лица и снова пытаясь приподняться. – Думал каждый день с тех пор, как это случилось. Я… так и не смог простить себя. – И хорошо! – снова крикнул Чарльз, потому что только криком мог заглушить этот отчаянный вой боли, не умолкающий в его голове. – Ты не заслужил прощения, – он снова поднял томагавк. Мальчик в дверях вытянул палец изо рта и громко заревел, слёзы градом катились по красному сморщенному личику. Девочка расплакалась, бросилась вперёд, упала рядом с отцом на колени, прижалась к его груди. – Папа, не надо! – закричала она, невнятно и глухо от слёз и от того, что прижималась лицом к ткани. – Папа, пусть он уйдёт! Пожалуйста! Дэвид положил дрожащую узловатую ладонь на голову дочки, то ли гладя, то ли пытаясь оттолкнуть. И Чарльз снова вспомнил, как эта самая ладонь – тогда ещё молодая, сильная, затянутая в жёсткую перчатку – схватила его за раненую руку, выкручивая и сжимая, как он кричал и плакал, как эта девочка, когда Доэрти удерживал его на месте, не давая броситься к матери. – Эсси, – прошептал Доэрти – сил кричать уже не осталось. – Эсси, пожалуйста, бери брата и беги. Беги… – Нет! Папа! Пожалуйста, прогони его! Заставь его уйти! «Нет! Мама! Мама, не надо, не иди к нему!» – Их мать ты тоже взял силой? Как мою? – глухо спросил Чарльз. Доэрти испуганно посмотрел на него, покачал головой: – Я не трогал твою мать… Я… я просто… – Просто что? Просто помог похитить её? Просто смотрел, как её насиловали и убивали?! ПРОСТО ЧТО?! Девочка Эсси замерла. Стиснула в кулачках рубашку Доэрти, отчаянно замотала головой: – Папа, ты же ни в чём не виноват? Это неправда? Скажи, что это неправда! Доэрти умоляюще посмотрел на Чарльза: – Послушай меня. Пожалуйста. Я не участвовал в этом. Только Хаггард и Ричардс… и ещё несколько... А потом, когда мы покинули лагерь, на нас напали шайенны. Мстили за пленников, которых мы расстреляли. Лэя с нами не было, уехал в форт, Ричардс уже был арестован, а мы попали в засаду… Они перебили всех, выжили только мы с Хаггардом. Он спас меня. Он много раз спасал меня. Когда мне был нужен дом, он помог купить землю. Когда бандиты пытались отобрать у меня часть земель, помог защититься. Я не мог ослушаться его… – Поэтому помогал Скиннерам? Передавал им задания твоего командира, а в награду получал часть награбленного? – Нет! – закричала Эсси, сжимая кулачки. – Уйди, не смей так говорить! Мой папа ни в чём не виноват! Это ты… ты злой, ты преступник, уходи! Доэрти прикрыл глаза. Крики его детей мучили его так же, как когда-то Чарльза терзали крики его родителей. И Чарльз думал, что должен радоваться этому. Сколько раз он просыпался в ужасе, с распухшими от слёз глазами, увидев во сне, что над ним снова наклоняется огромный солдат? Сколько раз мечтал уничтожить своего врага? Он должен радоваться страданиям Доэрти, упиваться ими. Но вместо этого он чувствовал, как его охватывает тоска и отвращение. Точно горький дым расползается по венам вместо крови. Когда-то Дэвид Доэрти погубил его семью. И теперь Чарльз стал таким же, как он. Чудовищем, которое ворвалось в дом этих плачущих детей, чтобы убить их отца у них на глазах, разрушить их жизнь, стать их вечным ночным кошмаром. – Пожалуйста, – еле слышно проговорил Доэрти. – Ты прав, я не заслужил прощения. Я сломал твою жизнь, и жизни многих других… но пожалуйста, умоляю, не убивай меня. Они совсем недавно потеряли мать. Без меня они умрут от голода. Чарльз отступил на шаг и кивнул на дверь: – На выход. Доэрти посмотрел на него с ещё большим ужасом – наверняка решил, что Чарльз хочет вывести его на улицу, чтобы не убивать на глазах у детей. Эсси уже не рыдала, но продолжала жалобно всхлипывать, вцепившись в его рубашку. Доэрти обхватил руками её голову и поцеловал в пробор между косичек, потом мягко оттолкнул её и поднялся на ноги. Девочка осталась стоять на коленях, прижав ладони к лицу и слегка раскачиваясь. Брат подбежал к ней, но она не обратила на него внимания, так и сидела, закрыв лицо, пока дверь не закрылась, и больше Чарльз её не видел. Снаружи лило как из ведра. Сквозь пелену дождя было видно, как ветер налетает порывами, сгибая деревья, швыряя по сторонам целые горсти воды. Тучи были такие тёмные, что казалось, что посреди дня наступила ночь. Подняв голову, Чарльз вгляделся в тучи, надеясь увидеть в них крылатого духа огня и грома, посмотреть в его жестокие глаза, наполнявшие гневом сердца тех, кто идёт по тропе войны. Молясь, чтобы Вакиньян дал ему ещё немного сил. Помог убить Доэрти. Этого жалкого паскудного труса, который заслужил смерти уже одним только тем, что помогал Скиннерам. Который искалечил Неда Смита. Который оболгал Летящее Перо. Который оставил Чарльзу этот шрам. Проявить милосердие сейчас будет преступлением. Нельзя поддаваться жалости. Никаких сомнений. Никакой слабости. Молния сверкнула ослепительной, невыносимой белизной. Гром ударил с такой силой, что волна дрожи прошла по всему телу. В этот момент Чарльзу было так больно, что он на миг подумал: всё, доигрался, молния ударила прямо в него. Но гром утих, белый огонь погас, и слух медленно вернулся к нему. Уши вновь затопил ровный и злой шум дождя. Молния не убила его, он должен продолжать жить, продолжать чувствовать боль, и должен принять решение. И в этот момент Чарльз вдруг понял: не важно, какое решение он примет. Доэрти обречён, и его дети тоже обречены. Скиннеры уже рядом. И когда они доберутся сюда, они устроят его врагу такие адовы муки, что по сравнению с ними удар томагавком в голову или выстрел в грудь покажется вершиной милосердия. Доэрти заслужил это. Заслужил всё. Но в любом случае его дети погибнут, от пыток или медленного голода. Разве они это заслужили? Чарльз убил много людей. Много раз защищался и нападал. Много раз видел, как противник в ужасе поднимал руки. Слышал панический крик: «У меня семья!» Он приучил себя не знать жалости к тем, кого убивал: думать о своей семье надо было раньше, до того, как расстреливать стада бизонов, обрекая на голод чужие семьи, до того, как хватать и тащить в кусты одинокого цветного подростка или попытаться прикончить спящего охотника. Он отдавал себе отчёт в том, что у каждого из тех бандитов, охотников за головами, законников, солдат, просто обозлённых незнакомцев, был кто-то, кто их любил, ждал и уже никогда не дождётся. Он полностью осознавал свою ответственность за то, что он сделал чью-то жену вдовой, и чьих-то детей сиротами. Но он никогда не мучил и не убивал людей на глазах у их родных. Даже у такого, как он, должна быть черта, которую нельзя перейти. Тяжело и медленно, точно старик, Доэрти прошёл мимо него. Взмахом руки прогнал скулящего пса. Опустился на колени перед колодой для колки дров, обхватил её руками и положил на неё голову, как на плаху. – Пожалуйста, пообещай, что мои дети останутся живы, – тихо сказал он. – Я не стану тебе ничего обещать, – сказал Чарльз. Это были жестокие и ужасные слова, но он всё равно произнёс их, сам не зная зачем. Помучить своего врага, унизить его ещё раз? Зачем, если он и так уже мучается, если Чарльз всё равно не сможет причинить ему такую же боль, которую испытывает сам? Нет: только произнеся эти слова, он понял, что на самом деле хотел добиться другого. Что-то мешало ему просто казнить Доэрти, как он казнил Лэя; может быть, у него получится вывести Доэрти из себя, спровоцировать его на драку, чтобы тот испугался за детей, ринулся в бой, и Чарльз мог бы убить его в поединке. «Ну же, вставай, – с ненавистью думал он, глядя на Доэрти. – Сделай хоть что-то смелое в своей жизни! Докажи, что в твоих жилах течёт кровь, а не сопли!» Но бывший солдат не шелохнулся. Только побелевшие пальцы вцепились в плаху. Даже сейчас, получив практически явную угрозу, он всё равно не нашёл в себе смелости ни на что, кроме еле слышной мольбы: – Сделай это быстро. Чарльз стиснул томагавк так сильно, что рука заболела от напряжения. Он вспоминал всех, кого погубил, чтобы добраться сюда. Вспомнил Фила Ричардса и Абрахама Лэя. Они были чудовищами, разными, непохожими друг на друга, но одинаково мерзкими. А Доэрти был всего лишь обыкновенным человеком. Может, даже не таким уж плохим. Он любил свою семью, мучился от вины, он не был садистом и монстром – просто жалким трусом. Глядя на скорчившегося перед ним человека, безропотно подставлявшего голову под удар, Чарльз понял ужасную вещь: для того, чтобы совершить добро, всегда нужно приложить усилия, для того, чтобы совершить зло, иногда достаточно просто ничего не делать. И самое страшное зло – это хорошие люди, которые ничего не делают. Пока хорошие люди бездействуют, добро пытаются творить плохие люди, такие, как он. И пока это продолжается, мир не станет лучше. Он вскинул томагавк, лезвие со свистом рассекло воздух и рухнуло вниз. Над верхушками леса пронёсся крик боли. И лишь когда крик вернулся из леса, звенящий, отражённый эхом, Чарльз понял, что этот крик – его собственный. Побелевшие от напряжения пальцы Доэрти медленно разжались. Он приподнял голову, остекленевшими глазами глядя на томагавк, вонзившийся в дерево в дюйме от его головы. Потом повернул к Чарльзу серое, как пепел, лицо, приоткрыл дрожащие губы, но ничего не смог сказать. – Уходи, – услышал Чарльз свой голос. – Скиннеры скоро будут здесь. Даже если скроешься от них, всё равно погибнешь. Скоро твой командир устроит здесь ад кромешный. Забирай детей и уходи прочь из Монтаны. Доэрти опять приоткрыл рот, его губы дрогнули в каком-то подобии улыбки, но лицо снова перекосилось от ужаса, когда Чарльз наклонился и выдернул томагавк наружу. – Ты доберёшься до ближайшего большого города, – сказал он, с ненавистью глядя в лицо Доэрти. – И расскажешь всё про братьев Скиннеров и майора Хаггарда. Предоставишь доказательства. Чтобы все знали, что кроу тут ни при чём. Ты понял меня? – Да, – прошелестел Доэрти, с трудом поднимаясь на ноги. Его колени дрожали так сильно, что чуть не стукались друг о друга. – Ты… ты хороший человек… спасибо тебе. Я не могу поверить, что ты прощаешь меня. Чарльз посмотрел на него с такой злостью, что Доэрти осёкся, не договорив. – Не смей говорить мне о прощении! Я тебя не прощаю. Я тебя выгоняю. Отнимаю твой дом и всё, что у тебя есть. Убегай или сдохни. Мне столько раз приходилось делать этот выбор. Тебе тоже придётся. Доэрти открыл рот, но ничего не сказал. Сквозь шум дождя послышался топот. Похоже, Скиннеры услышали крик и поняли, что на ферме что-то происходит, решили перестать выжидать и напасть немедленно. Чарльз отпихнул Доэрти в сторону: – Вон отсюда! И если ты промолчишь и в этот раз, я точно тебя убью! Бывший солдат очнулся и бросился обратно к дому. Чарльз больше не смотрел на него; ему это было просто невыносимо. Повернувшись спиной к дому, подняв винтовку, он смотрел в пелену дождя, слушая, как за его спиной стучат двери, шлёпают торопливые шаги, ржёт испуганный конь, плачут дети. Он чувствовал, что Доэрти не обманет. Что он напугал бывшего солдата так, что тот действительно сдаст своего командира. У него нет выбора. Сейчас в эту историю вовлечено слишком много людей, невинных людей. Но в то же время Чарльз отдал бы жизнь за то, чтобы вернуться на много лет назад, чтобы убить Доэрти до того, как тот завёл семью. За его спиной застучали копыта. Детский плач растаял в шуме дождя. Чарльз стоял неподвижно на краю поля, сжимая винтовку, и ждал, когда появятся Скиннеры. Нет, он не простил Доэрти: хоть и отпустил, но и речи не могло быть о прощении. Его ненависть никуда не пропала, и он сам лишил себя права на месть. Ради друзей, которые сейчас в Найтингейле. Ради народа Ласточки, который не заслужил войны. Чарльз чувствовал: он поступил правильно. Тогда почему ему больно, так больно, как будто в груди вместо сердца застыл шипастый кусок льда? Среди шелестящих стеблей кукурузы, среди серой занавеси дождя замелькали чёрные силуэты. Пять всадников мчались к ферме по дороге через поля, крича и размахивая оружием. Чарльз взвёл курок, хотя знал, что не попадёт в цель, потому что дождь заливал ему глаза, попадал на губы, и дождь этот был тёплым и горьким, как кровь. Теперь он знал, что ответил бы отцу на те ужасные и злые слова, последние слова, которые Нед сказал своему сыну. «И зачем только ты появился на свет?!» Чтобы страдать и причинять страдания другим. Скиннеры приближались. Он уже видел маленькие комки дерна, летящие из-под копыт лошадей. Уже чувствовал, как сквозь тёплый аромат дождя и мокрой зелени пробивается острый, режущий ноздри запах человеческого и конского пота. Уже слышал, как они орут, приказывая ему уйти ко всем чертям с дороги, зовут Доэрти, щёлкают взведёнными курками.Чарльз навёл дуло винтовки на того, кто скакал первым, и нажал на курок. Бандит взмахнул руками и упал с седла, подняв брызги грязи. Но почему-то тот, кто ехал рядом с ним, тоже упал. И следующий закричал, выгнув спину, и мешком скатился на грязную землю. И четвёртый дёрнулся, схватился за стрелу, что вонзилась в шею, и повалился под копыта собственной лошади… Застыв на месте, Чарльз смотрел на то, как за какие-то несколько секунд все пятеро были убиты лучниками, затаившимися где-то в зарослях. Стало тихо. Ничего не было слышно, кроме шума дождя. Чарльз опустил винтовку, чувствуя, что его руки дрожат. Даже в сером, неверном свете грозы он видел, что в шее одного из убитых торчала стрела с ярко-синими перьями. Всадник, медленно выехавший на дорогу мимо трупов, двигался так тихо, словно был тенью. Вода струями стекала с его шляпы и длинных волос, с гривы его коня и лошади, которую он вёл в поводу. Сверкнула молния, озарив ярко-белым светом его спокойное, насмешливое, жестокое и мудрое лицо, его большие глаза, похожие на глаза старого пустынного ящера. – Ну, привет, – громко сказал Хэнмот и отпустил повод Таимы. – Вот твоя лошадь, Чарльз. Больше не падай.