Летящее Перо

Хочешь, чтобы всё было сделано как надо – сделай это сам. В который раз Хаггард убедился в справедливости этих слов. Нет, безусловно, он был уверен в своих людях и в том, что неважно, по каким причинам – из верности, из убеждений, жадности или страха – они выполнят его приказ. Но сейчас, медленно шагая под проливным дождём по дороге, слева от которой застыли его солдаты, справа – банда Скиннеров, приближаясь к стоящим на коленях пленникам, скованным одной цепью, Хаггард не уставал радоваться, что он всё-таки решил проследить, как всё пройдёт. А всё прошло не по плану. – Я приказал вам устроить засаду на дороге и объединиться с людьми Кэрдока, – произнёс он, останавливаясь между двумя напряжённо застывшими мужчинами. Капрал Кэрдок, высокий, коренастый, с квадратной головой и короткими светло-рыжими волосами вытянулся перед старшим офицером, но смотрел только на Оуэна Скиннера. – Я ясно дал вам понять, что сержант-интендант Малоун должен быть убит, а вы должны похитить оружие для сегодняшнего дела. А вы, капрал Кэрдок, должны были проследить за тем, чтобы никто из людей Малоуна не остался в живых, а затем явиться к мэру и шерифу Найтингейла и сообщить о пропаже груза, показать, что вы действуете вопреки моему приказу и это дело следует решить раньше, чем я узнаю. Выманить шерифа из города, чтобы облегчить задачу мистеру Скиннеру. Вместо этого вы устроили перестрелку друг с другом. И чуть не проворонили этих, – он кивнул на пятерых скованных людей. Его губы невольно дрогнули в презрительной гримасе: что за шваль! Двое подозрительных типов с длинными рожами, не то ирландцы, не то белый мусор; жирный мексиканец; тощая девица с отвратительными веснушками по всей физиономии. Единственный, кто стоил хоть какого-то внимания – белый мерзавец с короткими усишками и высокомерным взглядом. Хаггард успел увидеть, как эти пятеро появляются ниоткуда, ввязавшись в перестрелку между солдатами и Скиннерами, пытаясь под шумок увести фургон с оружием, и как этот усатый собственноручно застрелил шестерых прямо в головы, прежде чем его обезоружили и заковали. Отличный стрелок. Прямо как Джонни Десмонд, пока не покалечил руку и не свихнулся. – Видите ли, сэр, – вежливо, но убийственно холодно произнёс Оуэн Скиннер, – Генри Малоун напал на нас раньше. Он нашёл наш лагерь. Застал нас врасплох. Его люди мертвы, но сам он сбежал, убив троих моих бойцов. Прямо сейчас мой брат ищет его. Разумеется, я и мои бойцы решили, что произошло недопонимание, и отправились сюда для выяснения ситуации. – Ты и твой брат – висельники, а твои бойцы – отребье, – кипя от злобы, ответил Хаггард. Оуэн побагровел от ярости, но ничего не сказал, продолжал стоять неподвижно, пока Хаггард говорил громче: – Молись, чтобы твой брат нашёл Малоуна раньше, чем я найду твоего брата! Вы поставили под угрозу всё дело! – он круто развернулся к Кэрдоку: – А вам не следовало открывать огонь по союзникам! – Сэр, они первые… – начал было Кэрдок, но увидев взгляд Хаггарда, сразу осёкся. Хаггард снова повернулся к Оуэну Скиннеру: – Я вижу здесь шестнадцать твоих людей. Где остальные? – Я отправил их прочёсывать местность. Они ищут Малоуна… и не только. Девчонка была уже у нас в руках, сэр. Но один из моих парней распустил на неё слюни. Когда началась заварушка с Малоуном, он схватил её и утащил. – Кто? Как выглядит? Как его имя?! – Помните старину Ричардса Белую Руку? – вызывающе улыбнулся Оуэн, намекая на тот случай, когда Хаггард велел ему убить журналиста, напомнившего всем, что подонок Фил Ричардс служил в его полку. – Этот парень убил всю его банду, а возможно, и самого Фила. Толком я не разобрал, да и спрашивать у него было бесполезно – тупой, как баран, но сильный и злобный, как волк. Чёрный, но строит из себя индейца, таскает при себе томагавк и бабскую побрякушку на шее. Звать Смитом. Хаггард стоял спиной к пленникам, и потому не заметил, как все пятеро одновременно встрепенулись, как на их лицах отражается изумление. Армихо, закованный в самой середине, между Корлиссом и Джеффом, не смог сдержать улыбки. Он много раз попадал в переделки, умел быстро находить выход из ситуации. Когда они приблизились к разъезду, услышали грохот перестрелки и поняли, что план, который они обсуждали всю ночь, трещит по швам, Армихо не растерялся и велел своему отряду ворваться в самую гущу перестрелки. И они бы обязательно увели эту чёртову телегу, если бы им наперерез из-за поворота дороги не вылетел ещё один отряд, во главе с этим высокомерным майором-комендантом в белом (сейчас уже довольно мокром и грязном) мундире. Впрочем, Армихо, как всегда, не унывал. По своему опыту он знал, что если тебя собираются убить в ближайшее время, то не будут тратить время на то, чтобы приковывать. Они все выжили, это уже хорошо. А то, что Чарльз тоже выжил и, по своему обыкновению, портит другим настроение где-то поблизости – ещё лучше. – Эй, Хаггард! – внезапно закричала Сара. Армихо быстро повернулся к ней, прикованной справа от Корлисса. Корлисс зашипел сквозь стиснутые зубы: – Зактнись, дура, заткнись… Но Сара не обратила на него внимания. Она смотрела только на майора, который развернулся и подошёл к ней. Лицо Хаггарда было спокойно и даже слегка насмешливо, но глаза, и без того тёмные, как дождевое небо над головой, сделались практически чёрными от гнева. Глядя в эти глаза, Сара громко сказала: – Я кое-что о тебе знаю. – И что же ты знаешь, мисс? – усмехнулся Хаггард. Глядя на него со всей ненавистью, что копилась в ней эти несколько дней, Сара отчётливо и громко сказала: – Я знаю, откуда у тебя этот шрам. Хаггард застыл. На несколько секунд он стал совершенно неподвижен, весь и полностью, от окоченевших рук до остекленевших глаз, неподвижен, как труп. Потом на его лице отразилась безобразная ярость. Она началась в глазах. Зрачки сузились, превратились в маленькие точки посреди грозовой синевы радужных оболочек. Ярость выплеснулась из глаз, превратив брови в прямые жёсткие линии, избороздив лоб морщинами, прочертив две глубокие рытвины от носа к уголкам рта, приподняв губы в злобном оскале. Он схватил Сару за шею: - Что ты сказала, дрянь? - Она здорово тебя порезала, - сказала Сара. Её голос звенел от гнева – и, что уж таить, страха. Никогда в жизни ей не было так страшно. Она буквально тряслась от ужаса. Но ещё ей вдруг стало весело. И она широко улыбалась, говоря: – Он жив. Он ищет тебя. Хаггард ударил её по лицу тыльной стороной ладони, и у Сары зазвенело в голове. Она прерывисто вздохнула, чувствуя, как в носу и рту булькает кровь. Оттолкнув девушку так, что она снова рухнула на колени, Хаггард быстро повернулся к другим пленникам: – О ком она говорит? Лица остальных были полны искреннего изумления. Хаггард понял, что они действительно не знают, о чём речь. Но ещё он понял, что ему не нужен их ответ. Он уже его знал. Слова Оуэна Скиннера снова зазвучали в его голове, и, как от удара молнии, всё стало ясно. Только один человек мог рассказать этой веснушчатой шалаве правду. Только один человек мог выследить и убить Ричардса и Лэя. Он снова вспомнил тот ветреный весенний день. Кровь и мёд на его губах. Крики в его ушах. Упавший на землю томагавк. И полный сдавленной ярости голос: «Что ты сделал с моим мужем? Что ты сделал с Недом Смитом?» Чёрный здоровяк всё-таки выжил. И не забыл, что Хаггард сделал с его сучкой и их щенком. Он мстит за двоих, и двое мертвы, но он не остановился. Он явился сюда. Он думает, что сможет совладать с ним… с ним, Уэйном Расселом Хаггардом, майором Армии Соединённых Штатов, который таких, как он, убивал десятками! Хаггард стиснул зубы до боли, прежде чем холодно, едва сдерживая крик ярости, спросил у остальных пленников: – Вы думаете, что имеете право угрожать мне? Вы думаете, что можете запугать меня? – Вот что я думаю, синьор команданте, – громко сказал Армихо, прежде чем разразиться такой забористой бранью на английском и испанском вперемешку, что заслушались все: и Хаггард, и Оуэн Скиннер, и капрал Кэрдок, и все солдаты и бандиты. Одна только Сара, казалось, совершенно не обращала внимания на происходящее. Она стояла на коленях, опустив голову, глядя на то, как с её разбитых губ тянется вниз нитка густой крови. Вокруг всё ещё грохотал ливень, под коленями Сары пузырилась грязная вода вперемешку с кровью, и среди этой жижи блестел обломок одного из её нижних зубов. Скованные руки девушки еле заметно шевелились и дёргались, точно она пыталась вытащить их из наручников, тихое звяканье которых совершенно затерялось за шумом дождя. Хаггард выслушал Армихо с прямой спиной и бесстрастным лицом, но когда мексиканец замолчал, он улыбнулся: – А ты разговорчив. Я уже забыл, с чего ты начал, и будь уверен, через минуту забуду все твои слова. А вот ты их вспомнишь. Все до единого. Капрал Кэрдок, доставьте этих людей в форт и заприте. Проследите, чтобы они оставались живы, пока я не вернусь. – Есть, сэр! – отдал честь Кэрдок. Хаггард обратился к Оуэну Скиннеру: – Собирай своих людей. Операцию начнёшь с наступлением темноты, а до того проследи, чтобы никто из твоих псов не обнаружил себя. – Вы совершаете ошибку, – сказал Джефф громко и спокойно, но его голос тут же потонул в паническом вопле. Корлисс и так был напуган и зол ещё с ночи, а то, что произошло, ещё сильнее расшатало его нервы. Ему много раз приходилось воровать, стрелять, резать, но сейчас он понял, что ввязался во что-то действительно страшное. Брат Эверетта не поможет им, он сам в опасности, и если их отвезут в форт силой, назад они уже не выйдут. И сейчас он отчаянно вопил, дёргая скованными руками: – Я говорил тебе, Эверетт, говорил, что эта сука нас подведёт! Я говорил, что надо прикончить её, пока есть возможность! А теперь она подвела нас всех! Тупая болтливая тварь! – он дёрнул скованными руками, ударил Сару в плечо, но та по-прежнему стояла, опустив голову, как в ступоре, и только сильно сжала скованные руки, слишком широкие оковы чуть не падали с её тонких запястий. Эверетт молчал, тоже будто в ступоре. Сколько раз он выходил из подобных ситуаций легко и с выгодой для себя, но сейчас, поняв, какая опасность грозит его двоюродному брату, он застыл в замешательстве. Он никогда не любил тихого восторженного мальчика Генри и в детстве частенько подшучивал над ним, а то и жестоко обижал, но сейчас его охватил ужас от осознания того, что шанс перебраться за границу уплывает у него из рук. А Корлисс тем временем кричал: – Сэр, я с самого начала не хотел нападать на ваших людей! Меня заставили! Вот они, Крюгер и Армихо, это была их идея, я вообще едва их знаю!.. Не оборачиваясь, Хаггард бросил Кэрдоку: – Он бесполезен. Убить его. – Есть, сэр, – всё так же решительно ответил Кэрдок и обернулся к пленникам, на ходу вытаскивая пистолет. Корлисс в ужасе замер, Джефф попытался вскочить, насколько ему позволяла тяжёлая цепь, и сказал всё так же громко и спокойно, хоть и немного дрогнувшим голосом: – Он ценный свидетель. Прошу, остановитесь! Кэрдок выстрелил. Редж Корлисс замер. Потом упал на живот. Его мокрый оранжевый сюртук быстро темнел, пропитываясь кровью, которая быстро вытекала из шеи. Сара продолжала сидеть, опустив голову и глядя на то, как крови под её ногами становится всё больше, как она пенится и будто кипит под проливным дождём. Потом девушка покачнулась и чуть не упала на труп, но Армихо вовремя поддержал её. Глаза у него были застывшие, как и у Сары. Эверетт посмотрел на убитого друга и тут же отвернулся с перекошенным лицом. Дождь постепенно утихал, но никто этого не услышал – всё вокруг наполнилось шумом. Люди вскакивали в сёдла, лошади уносились прочь, гремя сбруей. Оуэн Скиннер уводил своих людей в Найтингейл. Хаггард махнул рукой солдатам, которые приехали с ним из форта, и поскакал на юго-запад, в сторону фермы Бёрдхаус. Он чувствовал: прежде чем явиться к нему, Нед начнёт с Доэрти. Тот стал слабаком в последнее время, пытался соскочить. Наверняка ниггер прямо сейчас выбивает из него всё дерьмо, наверняка уже выяснил, какова связь между комендантом крепости и отморозками-Скиннерами. Нужно добраться до него прежде, чем он сумеет кому-то что-то рассказать. Пришпоривая коня, такого же снежно-белого, как и его форма, чувствуя, как пульсирует болью шрам на губе, Хаггард мчался вперёд. Над его головой сверкнула молния, и он зажмурился, а когда снова открыл глаза, то увидел, что далеко впереди, над лесом, подступившим к полям фермы Бёрдхаус, в облаках мелькнул край огромного крыла. За шумом грома он не услышал, как позади, на разъезде, трещат выстрелы… …Дождь всё не переставал, и кровь по-прежнему пузырилась под тяжёлыми каплями. Капрал Кэрдок почувствовал, что кто-то подходит к нему. Поднял голову с трудом – кровь стремительно вытекала из раны в боку, и он уже не чувствовал рук и ног, похолодев от слабости. Джефф Крюгер навис над ним с револьвером в руке и взвёл курок: – Я же сказал, что вы совершаете ошибку, – сказал он и выстрелил Кэрдоку в горло. Эверетт Малоун поднял тело Реджа Корлисса и не без труда перекинул его через круп Дуэйна. Злой, плохо обученный вороной конь имел один несомненный плюс – он был храбрым, намного храбрее своего хозяина. Во время перестрелки он не убежал далеко, сейчас быстро вернулся, и даже не дрогнул, когда на него положили мёртвое тело. С каменным лицом Эверетт взобрался в седло. – Куда поедешь? – спросил Джефф. – Похороню, – ответил Эверетт. – Помолюсь на могиле. Смотрел он при этом не на Джеффа, а на Сару, которая медленно шла между трупов солдат и бандитов, точно ища что-то. Явно не живых – без слов было ясно, что план изменился, и что на этот раз пленных брать не будут. Сара не обернулась к нему. – На будущее, Эверетт, – язвительно сказал Армихо, – если обсуждаешь с кем-то, как бы сподручнее кого убить, удостоверься, что этот кто-то не проболтается. Эверетт сжал побелевшие губы и пробормотал: – С меня хватит. Он хлестнул коня и умчался в затихающий дождь. Сара ни разу не посмотрела ему вслед. Она наконец нашла то, что искала – за пояс одного из Скиннеров, павших в перестрелке, был заткнут обрез с воронёным стволом. Сара наклонилась и вытащила его, потом обыскала труп в поисках патронов для дробовика. Поднялась она, лишь почувствовав, как Армихо хлопает её по плечу: – Отличная работа, чикита. Ключик оставишь себе в качестве сувенира? Он протянул ей ключ от кандалов, который майор Хаггард полчаса назад сунул себе в карман, и который Сара аккуратно вытянула, пока Хаггард душил её, а потом, улучив момент, передала Армихо над трупом Корлисса. Девушка взвесила тяжёлый ключ в руке и улыбнулась. – Я никогда не рассказывала, за что сестра Хилария наказала меня, приказав стирать бельё арестантов? – Нет. – За то, что я стянула с кухни кусок яблочного пирога, – она подбросила ключ в ладони и спрятала его в нагрудный карман. – Надоела овсянка, понимаешь? Она сказала, что воровство погубит меня. Как всегда, старая крыса говорила полную чушь. Она взяла Армихо под руку, и они вместе пошли к краю дороги, куда Джефф уже привёл их лошадей. *** Дождь прекратился, и на небо снова выкатилось солнце. Уже был полдень, и наверняка в промокшей прерии сейчас невыносимо парило. Но здесь, в светлом буковом лесу на границе резервации кроу, было хорошо. Влажный чистый воздух был наполнен мягким солнечным светом и ароматом цветов и травы, пением птиц и мягким стуком копыт. Десять индейцев-нимипу неторопливо ехали через лес, рядом с ними шагали лошади без сёдел – чубарые аппалузы, которые месяц назад паслись на ферме Джоанны Ларкин. Все лошади выглядели здоровыми и довольными, кроме одной – Таимы. В первую же минуту, несмотря на весь шок, Чарльз заметил, что Таима спокойна. Даже слишком спокойна. Помимо примочки на шее, скрывавшей рану, на ней не было видно никаких повреждений, она твёрдо держалась на ногах и даже позволила себя обнять, но при этом была вялой и безразличной. Как будто вовсе не узнала своего человека. Как будто ей было совершенно всё равно, кто подходит к ней, гладит её по голове, говорит с ней. Но всё же это была она, живая, почти невредимая. Она не погибла, не лежит обглоданным скелетом в пустоши. И боль от разговора с Доэрти смешалась в сердце Чарльза с безумной радостью. Правда, радость быстро утихла, как только он вспомнил, что Хэнмот по-прежнему рядом, и увидел, как из зарослей кукурузы выходят другие нимипу. Они пристально разглядывали его, и Чарльз испытал мгновенный приступ гнева, выпрямился, с вызовом глядя в чёрные глаза индейцев – и с изумлением замечая, что все они смотрят на него без враждебности, с интересом, а некоторые даже с восхищением. – Едем, – коротко сказал Хэнмот. – Она всё ещё нуждается в лечении. Так что теперь Чарльз ехал чуть позади него через лес. Несмотря на своё оцепенение, Таима несла его на спине без особого усилия. Если не разум, то силы к ней точно вернулись. Чарльз смотрел в спину Хэнмота, на его чёрные с проседью волосы, и вспоминал, как они ехали грабить плантацию Грандифлора и как спустя пару часов он сам ехал с этой плантации в полном ступоре и онемении, как ловко Хэнмот тогда воспользовался его состоянием. Поэтому сейчас он каким-то образом заставил себя не впадать в это состояние. Не вспоминать о том, что случилось, о том, что он сделал и чего не сделал. Не думать о том, как Эсси Доэрти смотрела на него с ужасом и осознанием в глазах, не дрожать от стыда при воспоминании о том, с каким интересом и благодарностью смотрела на него когда-то Мэгги Сильвер. Не представлять себе, что сказали бы Элизабет, Инола, Джошуа, Лоис, Фред, если бы они видели то, что произошло на ферме Бёрдхаус. Что сейчас чувствует маленькая девочка, которой в лицо швырнули мерзкую правду о том, каков на самом деле её любимый отец. Чарльз искал эти мысли в своей голове и вырывал их прочь, как сорняки. Не думал о моральной боли, сосредоточился на физической, на разбитых костяшках пальцев и растянутых суставах плеч и запястий, на отбитых рёбрах, напоминающих о себе кровью в глубине горла. Это помогло. Заставило собраться, вспомнить о том, что ему ещё надо сделать, и что для этого ему нужно лекарство, нужно вернуть себе здоровье и силу. Он протянул руку к ветке бука, протянувшейся над дорогой, сорвал поспевшие орешки, ловко отщёлкнул скорлупу и съел. Мама когда-то строго наказала ему не есть слишком много сырых, незажаренных буковых орешков: хоть они и вкусны, но могут опьянить, как огненная вода. Но от одной горсти ему не станет хуже, только лучше. На вкус они были чудесны, и он сразу почувствовал, как отступает боль. Очистив ещё несколько, он размял орешки в горсти и ласково позвал: – Таима. Кобылица вяло пошевелила ухом и продолжила идти, понурив голову. Чарльз погладил её по шее, мягко потянул за уздечку, и когда она наконец повернула голову, наклонился и протянул ей на ладони орешки. Лошадь только устало фыркнула и отвернулась. – Ну, хватит обижаться, – вздохнул Чарльз, гладя её и перебирая пальцами жёсткую чёрную гриву с рыжеватыми кончиками. – Ты же знаешь, я был вынужден тебя прогнать. – Она будет в порядке, – сказал Хэнмот, не оборачиваясь. – Потеряла много крови, но моё лекарство помогает. Мы оставим её в резервации кроу на пару дней, и она окончательно придёт в себя. – Спасибо, что спас её, – сдержанно сказал Чарльз. Ему очень хотелось спросить у Хэнмота, не осталось ли у него ещё немного того чудо-средства, которым он однажды так здорово вылечил его руку, но он не мог себя заставить. Он слишком хорошо помнил, что случилось с леди Джоанной, и чувствовал: дьявольски умный и хитрый Хэнмот опять что-то задумал, иначе не стал бы ему помогать. От раздумий его отвлекло какое-то движение справа. К нему подъехал молодой нимипу, на два-три года помладше его самого, красивый худой юноша, как и половина воинов в отряде, носивший костяную подвеску в носу. Не говоря ни слова, юноша широко и приветливо улыбнулся, а потом сунул Чарльзу в руки какой-то маленький свёрток, и так же молча отъехал. Чарльз развернул тонкую ситцевую ткань и увидел внутри несколько красно-коричневых кусочков пеммикана, лакомства из сушёного мяса, ягод и подсолнечных семечек, которое индейцы брали с собой в дорогу. Он почувствовал, как Хэнмот смотрит на него с улыбкой: – Пеопео очень рад тебя встретить. Поначалу, правда, он хотел тебя убить – ведь ты застрелил одного человека из нашего отряда. Там, возле железнодорожных путей на границе штата. Тот человек предал нас и переметнулся к Скиннерам, как эти Стервятники теперь именуют себя. – Я не знал. – Я сразу понял, что это был ты, когда увидел твою стрелу. Мы немедленно нашли твою лошадь и обработали ей рану, а потом я послал Пеопео на разведку. Он сказал, ты очень храбро держался во время допроса. Как только мы выяснили, в чём цель Скиннеров, мы сразу поехали в Монтану. Сегодня я собираюсь побеседовать с вождём Сломанное Копьё и рассказать ему о том, что происходит, а ты подтвердишь мои слова. Чарльз внутренне вспыхнул от осознания того, что Хэнмот знал о том, что он жив, знал о том, что его пытали, и просто пустил это на самотёк. Вполне объяснимое поведение для врага. Но как он смеет после такого ждать, что Чарльз станет ему помогать? На языке крутилось множество злых слов, но Чарльз сдержался и лишь сухо сказал: – Не играй со мной в союзников. Ты оставил меня умирать. Дважды. – Я оставил тебя сражаться, – спокойно ответил Хэнмот. – И ты победил. Дважды. – Ты пытался спихнуть на меня своё преступление, из-за тебя я мог убить людей, которые мне ничего не сделали! Хэнмот улыбнулся уголком сухих губ, окинул Чарльза странным взглядом, в котором непонятно, чего было больше – насмешки или сочувствия: – Значит, ты не убил никого из слуг Ларкин? – Нет. – И патроны не взял? – Нет. – Как же ты выбрался? – Пришлось замараться в грязи. – Любую грязь можно смыть, особенно кровью, – невозмутимо сказал Хэнмот. – Пеопео рассказал мне, какую роль во всей этой истории играл бывший солдат, в дом которого ты пришёл сегодня. И на твоём месте я дал бы ему смыть кровью грязь с его души. – Я не сомневаюсь, что ты бы так и поступил, – решительно сказал Чарльз. – Но я сделал свой выбор. Вот ещё что, Хэнмот: я думаю, вождь Сломанное Копьё уже знает, что Скиннеры здесь. – Почему ты так считаешь? – Потому что они похитили его дочь. А я её спас. Если честно, в этот момент он надеялся смутить и раздосадовать Хэнмота. Но тот оставался всё таким же невозмутимым, и лишь сказал с лёгкой улыбкой: – Значит, переговоры будут недолгими. … Кроу встретили чужаков недружелюбно, неожиданно выйдя из-за деревьев и взяв в кольцо из заряженных ружей и натянутых луков. Их можно было понять, учитывая, что произошло утром. Хэнмот спокойно спешился и снял с себя лук и пояс с револьвером, отдавая их одному из дозорных. Все остальные, включая Чарльза, сделали то же самое, и только после этого им позволили пройти на территорию резервации. Хэнмот обменялся несколькими словами с мрачным воином, предводителем дозорных, но больше никто не разговаривал. Тропинка вывела их из леса на кукурузное поле; самое жаркое время уже прошло, но на поле никого не было, никто не поправлял погнутые бурей стебли, не убирал поломанные листья. Чарльз поднял голову и увидел за шелестящим полем силуэты очень высоких, прямо-таки огромных, типи, большинство из которых были высотой с двухэтажный дом – никто из индейцев, кроме кроу, не строил таких высоких жилищ. Ветер, налетавший со стороны поселения, нёс громкое пение и запах дыма. Всё огромное племя собралось вокруг погребального костра. В клубах дыма и в дрожании горячего воздуха казалось, что След Медведя вовсе не умер, что его грудь, накрытая рядами бус, едва заметно вздымается во сне, а сухие губы улыбаются. «Вижу огонь в твоих глазах», - вспомнил Чарльз слова умирающего шамана, и его сердце сдавила боль, не имеющая ничего общего с воспоминаниями о ненавистном Доэрти. Глядя на то, как огонь охватывает тело шамана, он вспоминал другого старого священника, о его последних словах: «У тебя доброе сердце». Ласточка, Поймавшая Мотылька, стояла возле костра и громко пела, покачиваясь в такт собственной песне, танцем и голосом выражая своё горе. Она была в траурной тунике из белоснежной кожи, её косы были распущены, на запястьях – свежие порезы, которые она сама нанесла себе, выражая глубокую печаль. Её отец, вождь Сломанное Копьё, тоже был в белом. На его лице был нанесён свежий раскрас из ярко-белой глины, по щекам тянулись свежие алые следы крови – вождь скорбел по старому шаману и нанёс себе порезы на виски. Многие в племени тоже поранили себя, тоже пели, вздымая руки и брызгая кровью на тёплый утоптанный песок. Лишь немногие сжимали в пальцах чётки и крестики – среди кроу было очень мало христиан. Костёр горел долго, ведь его сложили из веток, мокрых после дождя. И солнце уже начало клониться к закату, когда Сломанное Копьё наконец собрал незваных гостей возле своего высокого типи. Туда же пришло множество мужчин и женщин из племени, в том числе и Ласточка. Они с Чарльзом не обменялись улыбками – только взглядами. Сейчас было не до улыбок. – Хэнмот Буря из народа нимипу, я не ждал, что снова увижу тебя, – холодно сказал Сломанное Копьё. – Зачем ты пришёл? – Я пришёл для того, чтобы сообщить тебе скорбную весть, Сломанное Копьё, – сказал Хэнмот достаточно громко, чтобы его услышали остальные кроу. – Ты заключил союз с человеком по имени Хаггард. Ты впустил врага в свой дом. Позволил ядовитой змее обернуться вокруг твоей шеи и лить яд в твои уши. И теперь Хаггард хочет отобрать землю, за которую вы многие годы проливали кровь. – Мы проливали не только свою кровь, – гордо выпрямился Сломанное Копьё. – Мы пролили немало вашей крови. Двадцать лет назад я уже был воином, ты уже был вором и хитрецом, и мы уже были врагами. С тех пор многое изменилось, но мы с тобой остались прежними, как и наша вражда. Зачем ты пришёл? – Ты прав, я вор и хитрец. Но даже у меня есть то, что мне дорого. Я совершил много зла и подлостей, чтобы вернуть своему народу лошадей, которых у нас отняли. Великий Дух подарил мне второй шанс спасти то, что осталось от моего племени, и я этот шанс не упущу. Я хочу, чтобы ты позволил моим людям пройти через твои земли к канадской границе. Я хочу, чтобы твои люди сопровождали нас, чтобы мы не сбились с пути. А взамен я помогу тебе сохранить твою землю и твоих людей. После долгого молчания Сломанное Копьё приказал: – Продолжай. – Неделю назад, когда мы вели свой табун через Южную Дакоту, мы повстречали большой отряд. Индейцы, бледнолицые, мексиканцы – всеми управлял человек по имени Отис Скиннер. Он предложил нам присоединиться к его отряду и грабить всех, кого захочется. Я отказался. Но двое моих людей сбежали к нему. Конечно, они мертвы, и мне жаль лишь, что они пали не от моей руки. После того, как я нашёл тела предателей, я отправил моих людей на разведку, и они выяснили, что к Отису присоединился его брат, Оуэн. Хаггард командует этими бандитами, как своими людьми. И в ближайшие дни они нападут на Найтингейл и убьют там всех, до последнего бледнолицего щенка. – Я никогда не поверю, что ты пошевелишь хоть пальцем для спасения города. Никто не ненавидит бледнолицых так, как ты. – Верно. Но вы – мои сородичи, и вы тоже в опасности. – Мне известно, о чём ты говоришь. Моя дочь сегодня чудом спаслась из рук бандитов Скиннеров, которые убили нашего шамана. Хаггард хочет развязать войну чужими руками. Да, мы с вами сородичи, но мы много лет враждовали. А ты не упустишь шанса полюбоваться на то, как твои враги истребляют друг друга. – Я пришёл не обсуждать старые обиды. Я пришёл предложить помощь, и попросить помощь взамен. Мы поможем вам отбиться от Скиннеров и солдат. А потом я вернусь в Айдахо, заберу остатки своего племени и приведу их сюда, чтобы вы помогли нам добраться до Канады. – Пусть я не знаю тебя так же хорошо, как мой отец, но я много слышала о тебе, Хэнмот, – громко сказала Ласточка, выступая вперёд. – Теперь я вспомнила тебя. Семь лет назад, когда я была ребёнком, отряд нимипу украл наших лучших лошадей. У нас тогда была эпидемия оспы. Бледнолицые из города Найтингейл помогали нам, прислали врача и лекарства. Они проявили к нам большую дружбу, чем вы. А вы решили воспользоваться нашей бедой. И теперь вы хотите воспользоваться ей снова! Вождь снова посмотрел на свою дочь, с любовью и тревогой. Хэнмот нахмурился: в его родном племени женщина никогда не осмелилась бы так решительно вмешиваться в мужской разговор, но он знал, что у кроу другие взгляды на положение женщин, они даже род ведут по женской линии. Насколько сильно Хэнмот презирал обычаи и мораль белых, настолько же сильно он уважал традиции других индейских племён. К тому же, судя по её наряду и осведомлённости, она уже прошла испытание шамана и обладает даром видеть то, что скрыто. Так что сейчас он посмотрел на девушку и спокойно ответил: – Я всего лишь хочу выполнить свой долг. Спасти мой народ, то, что от него ещё осталось. И уйти из этой страны, очистив свою совесть за то, что убивал своих братьев. Все мои люди сильны и готовы сражаться. Сломанное Копьё окинул взглядом Хэнмота и его отряд, и Чарльз почувствовал себя неуютно. Ещё тревожнее ему стало, когда вождь остановил свой взгляд на нём. Глаза старика не выражали ничего, но губы слегка сжались. Он наклонился к груде луков, ружей и револьверов, которые Хэнмот и его люди сдали при входе в резервацию, и вытащил оттуда томагавк Чарльза. Сломанное Копьё рассматривал топор с непроницаемым выражением лица, но то, как он держал его – подальше от себя, на самых кончиках пальцев, точно ядовитую змею – ясно говорило о его чувствах. – Кому из вас принадлежит этот томагавк? – Мне, – сказал Чарльз, шагнув вперёд. Сломанное Копьё стиснул топорище так, что его пальцы побелели: – Я знаю этот томагавк. Тридцать лет назад Белый Сокол, воин народа Лакота, убил им моего брата. Я запомнил это на всю жизнь. У кого ты его украл? – У своего отца, – ответил Чарльз. Вождь снова окинул его холодным взглядом: – Я слышал, что Белый Сокол разрешил своей дочери выйти за бывшего раба, но никогда не верил этому. Он был гордым человеком. Скажи мне: зачем ты, потомок моих врагов, пришёл на земли народа Кроу, и почему в твоих волосах перо ворона, означающее войну? Ласточка покраснела, поджала губы. Ей явно было неловко за то, как отец обходится с человеком, который её спас. Но Чарльз ответил очень вежливо, без вызова, объясняя так спокойно, как только мог: – Хочешь знать, что произошло с Белым Соколом? Хочешь узнать, как умер убийца твоего брата? Пятнадцать лет назад один солдат заколол его штыком. Он умер, не успев нанести удар. Его сын, брат моей матери, тоже был убит в ту ночь, и некому было взять этот томагавк, кроме моего отца. Я очень тоскую по нему. Но если ты будешь радоваться его смерти, я не обижусь. Хорошо, что он умер тогда. Если бы он увидел, как умерла его дочь, он бы умер от горя. Если бы он увидел, как живёт его внук, он бы умер от стыда. Мои родители сбежали вместе со мной, сбежали от войны, но война всё равно нашла нас. Я потерял своё племя и очень долго искал его. И нашёл. Кладбище. К югу от Бэдлендс. На границе Дакоты и Небраски. Его голос стал чуть более хриплым, и он медленно вдохнул и выдохнул, прежде чем продолжить: – Я ношу это перо, потому что война нашла меня, и теперь я хочу её закончить. Мне нужен майор Хаггард. Только он. Если ради того, чтобы добраться до него, мне придётся вступить в бой на вашей стороне – я с радостью приму эту честь. Если вы не хотите меня видеть – я понимаю. Просто дайте мне уйти. Воцарилось молчание. Сломанное Копьё продолжал хранить невозмутимый вид. Затем он опустил томагавк на землю и повернулся к Хэнмоту: – Вот что я скажу тебе, мой старый враг. Люди из Найтингейла – наши друзья. Если ты хочешь вернуть дружбу моего народа, то наши друзья станут твоими друзьями. Сегодня все, кто может держать оружие, отправятся в Найтингейл, в том числе и твои воины. Мы сразимся со Скиннерами все вместе. И после того, как мы победим, мои люди помогут твоим пройти через наши земли. Я сказал. Немного помолчав, Хэнмот спокойно кивнул и ответил: - Я принимаю твоё предложение. Позволь раскурить с тобой трубку, вождь. Все взрослые воины отправились к костру, чтобы скрепить священной трубкой мирное соглашение. Чарльз тихонько отступил назад, быстро уходя из толпы. У него немного дрожали колени, а щёки горели от смущения. Говорить перед таким большим количеством людей, которые внимательно ловят каждое его слово! Он и не думал, что это настолько сложно! Неловкость заставила его опустить глаза, и он не видел, как кроу провожают его взглядами, как Ласточка решительно догоняет его. Очнулся, лишь когда девушка дотронулась до его плеча: – Я очень рада видеть тебя, – сказала она без улыбки, но её красивые глаза сияли радостью. – Моему отцу понравились твои слова. Вернись к нам. Он хочет поблагодарить тебя перед всеми. «О нет, - в ужасе подумал Чарльз. От смущения его буквально заколотила дрожь, а румянец стал таким сильным, что горели уши. На него все смотрят! Как на боксёрском поединке, даже хуже, потому что там толпа хотя бы орёт, а здесь все молчат! Всё же он собрал силы в кулак и подошёл к вождю, который протянул к нему руки и сильно сжал его плечи: – Прости мне мои резкие слова. Ты спас мою дочь. Отныне я буду молиться Великому Духу, чтобы в моём сердце угасла ненависть к твоему деду. Я хочу, чтобы сегодня ты вышел на битву вместе с нами. Ты согласен на это? – Да, итанчан, – сказал Чарльз, и только произнеся это, чуть не застонал от смущения – надо же было перейти на лакотский! Ну, увы, как будет «вождь» на языке кроу, совершенно вылетело у него из головы. Но, кажется, Сломанное Копьё не обиделся. Он наклонил голову: – Назови своё имя для боя. «У меня его нет, - хотел ответить Чарльз. Это было правдой, ведь инициацию он не прошёл. Но тут он кое-что вспомнил, и посмотрел на вождя широко открытыми глазами: – Родичи моего отца называют меня Одинокий Волк. – Хорошее имя. Готовься к бою, Одинокий Волк, – Сломанное Копьё вложил ему в руку его томагавк, и Чарльз высоко поднял его на глазах у всего племени. Все остальные тоже подняли свои топоры, ножи и револьверы, и над резервацией пролетел громкий боевой клич народа кроу, клич, от которого дрогнула земля: – Кóко Хэй! *** Проблема любого, даже самого хитрого, плана в том, что жизнь всегда может его перехитрить. Чарльз не знал, что Хаггард расставил верных ему солдат на все дорожные разъезды округа. Никто не мог покинуть округ Уиллоу-Крик незамеченным. Доэрти тоже этого не знал. Когда, оглянувшись через плечо, он увидел нагоняющих его солдат, ему уже не было страшно. Всё, что он чувствовал – это обречённость. Когда пуля вонзилась в бок коня, и тот с криком повалился на землю, Доэрти успел столкнуть Эсси и Бена с седла, прохрипеть дочке, чтобы спряталась в лесу. Подхватив братца на руки, Эсси побежала к поваленному дереву, а Доэрти остался лежать, придавленный весом коня, задыхаясь от боли. Он смотрел в небо, светлое до боли, очистившееся от грозовых туч, и чувствовал, как холодеет его придавленная нога, как холод распространяется на руки и всё тело, точно он упал не в траву, а в снег. – Как же так, дружище? – услышал он голос Хаггарда. Майор подошёл к нему, и Доэрти вновь не почувствовал страха. Он всегда трепетал перед Хаггардом, сперва от восхищения перед храбрым офицером, несколько раз спасшим ему жизнь, потом – от страха перед тем, что этот ожесточившийся человек способен сделать с любым, кто встанет у него на пути. Сейчас он посмотрел в тускло-синие глаза с бесконечной усталостью. – Думал, ты сможешь убежать? – холодно спросил Хаггард. – После всего, что я для тебя сделал, ты решил предать меня? – Уэйн, – тихо сказал Доэрти, и Хаггард замер от возмущения, что его назвали просто по имени. – Я устал убегать, Уэйн. Устал бояться. – Но ты убежал. По крайней мере, попытался, - Хаггард дотронулся носком сапога до мёртвого коня. – Должен признаться, я удивлён. Нашёлся кто-то, кто напугал тебя сильнее, чем я? – Прошу тебя. Остановись, пока не поздно! Эти Скиннеры – звери. Когда я доставил им твоё письмо, они… они сожгли тот дом. Вместе с хозяевами. Я слышал, как женщина кричала так, будто у неё сердце вырывают из груди. Это бесчестье – брать на работу таких людей… – Бесчестье? – оскалился Хаггард, слегка наклонившись. – Ты смеешь меня упрекать? После всего, что я для тебя сделал, Доэрти? Давай, вспомни, как в прошлом году головорезы Фрэнсиса Тодда пытались ограбить твою ферму, разогнали или переубивали твоих работников. Как Тодд угрожал тебе, чтобы ты продал ему свою землю за бесценок. Ты тогда прибежал за помощью ко мне. И когда мои люди прикончили Тодда и пригнали к тебе его скот, ты не сказал ни слова о бесчестьи. – Не надо было нам заходить в тот дом, – проговорил Доэрти, чувствуя, что слёзы закипают в уголках глаз – наверное, солнце слишком яркое. – Не надо было нам трогать ту семью. – Я не стану трепетать перед каким-то отбросом! – выплюнул Хаггард, но Доэрти его уже не слышал. Он вспоминал свою жену, которая умерла прошлой осенью, когда дела на ферме шли хорошо, когда они отделались от бандитов и собрали отличный урожай, когда даже тот мальчик перестал ему сниться, когда ему казалось, что всё будет хорошо. Но он ошибся. Он натворил много зла. И его ждёт расплата. Хаггард достал свой новенький револьвер: – Рядовой Доэрти, знаешь ли ты, что такое искупление? – Да, – Доэрти сглотнул слёзы. – Знаю лучше, чем ты. Но и ты скоро это узнаешь. Хаггард нажал на курок. Потом повернулся к лесу, в котором, он видел издалека, скрылась девчонка. Оттуда в ответ на выстрел послышался сдавленный тихий крик, а потом – шуршание зарослей, в которых кто-то пытался спрятаться. Хаггард обернулся к своим людям, кивнул им. Солдаты поспешили туда на крик, и он шёл следом за ними, на ходу вставляя патроны в барабан. – Я на шаг впереди, Нед, – пробормотал он. – Я всегда на шаг впереди.