Летящее Перо

Джефф ехал медленно, не понукая лошадь. Пользуясь растерянностью хозяина, Несси шла не торопясь, хватая мягкими губами кукурузу по обочинам дороги. Вскоре после того, как луна выглянула из-за туч, и позади Джеффа и его лошади протянулась длинная тень, позади раздался шум и стук колёс, мимо проехали полдюжины солдат, охранявших повозку. Джефф невидящим взглядом скользнул по красным ящикам с надписью «U.S.», и усмехнулся. Кому-то везут подарок от Дядюшки Сэма. Но ему уже нет до этого дела. Совсем скоро всё закончится. Теперь он был свободен. В кармане у него лежало сто двадцать долларов – плата за службу закону. Этих денег должно было хватить, чтобы доехать до любого из соседних штатов и вполне неплохо жить пару месяцев, пока не найдёт работу, или же ехать дальше. Куда угодно. Вся штука в том, что ехать ему было некуда. Он пытался представить себе, как садится на поезд, как выходит на станции какого-нибудь тихого городка, как долго и с наслаждением моется в горячей ванне, как работает на ферме и целыми днями пасёт коров в прерии с другими ковбоями, а вечерами пьёт пиво у костра, но эти мысли казались сухими, безвкусными, они шуршали в его голове, как бесплодный песок. Куда ярче и громче были воспоминания о том, что произошло в городке. О том, каким тяжёлым сделался внезапно его верный револьвер. О том, какой горячей была чужая кровь на его руке. О том, как ему в лицо бросили полное ненависти: «Васичун!». Нет, ему было невыносимо об этом вспоминать! И раз уж мысли крутились вокруг прошлого, Джефф обратился к другому прошлому. Он вспоминал маленький пыльный городок в Канзасе, где прошло его детство. Дед, выходец из семьи трудолюбивых немецких эмигрантов, открыл первый салун в только что основанном городе, угощал посетителей добрым пивом, для которого всеми правдами и неправдами добывал у поставщиков лучший ячмень. Человек властный, суровый, он держал и бизнес, и семью в железном кулаке. Внук, названный в честь дедушки, начал работать в салуне уже в семь лет, и теперь ему так ярко вспоминалась тяжесть ведра с водой, скользкая рукоять щётки, которой он натирал полы каждое утро и каждый вечер. Ему было пятнадцать, когда дед умер – неожиданно, от внезапного удара. Бизнес перешёл к отцу, который решил, что конкуренцию с выросшими по соседству новыми салунами можно выдержать, только если перейти с пива на виски. Спустя месяц его до смерти забили бандиты, нанятые другими торговцами виски. Мать уже давно умерла, и Крюгер-младший остался один, без денег и без салуна – тот перешёл другим владельцам. Тогда-то он и ударился в бега, оставил позади и прошлое, и своё немецкое имя Готфрид, стал называть себя на английский манер – Джеффри, а потом и просто Джефф. Сжимая поводья похолодевшими руками, Джефф вспоминал, как научился стрелять, ругаться и пить до беспамятства, как в пьяном угаре совершил первое ограбление и лишь потому, что никого не убил, попал не на виселицу, а в тюрьму. Как, выйдя на свободу, отправился искать золото в Дедвуд и спустя пару недель в ужасе сбежал прочь из этого дикого городка, по сравнению с которым даже грязная тюрьма в Северном Техасе казалась отелем. Как оказался в Калифорнии и познакомился с Юэном Барли, как выхаживал друга после того, как его изувечили в драке. Как они с Барли странствовали по Штатам, как клялись друг другу в вечной дружбе посреди страшной, серой невадской пустыни. Как Дебора впервые поцеловала его душной летней ночью, под оглушительный стрёкот сверчков. Как спустя четыре года она умерла на его руках в лихорадочном бреду. Как Чарльз молча, с окаменевшим лицом, оттащил его назад от могилы, в которую Джефф был готов упасть вслед за женой. Как Барли колотил его, привязанного к коновязи. Как он попал в руки Пинкертонов и понял, что хоть ему и незачем больше жить, а виселица – это слишком страшно. И согласился на всё… У него не было выбора. Или всё же был? Как далеко он сейчас от городка, который был его домом, от могил родных. Он попытался вспомнить, как мама учила его протестантским молитвам на немецком языке, как он ходил в церковь и пел в детском хоре. Теперь он уже не помнил ни одной благочестивой песни. В памяти осталась лишь одна, горькая и нелепая, как вся его тридцатитрёхлетняя жизнь. Хрипло, еле слышно, с трудом проталкивая слова сквозь сведённое болью горло, Джефф запел: За густым туманом, за густым туманом, За густым туманом скрылся дом родной. Как же одиноко бедному ковбою На большой дороге, в стороне чужой. Перекати-поле, перекати поле, Перекати-поле катится в пыли. Не с кем слово молвить бедному ковбою, Только волки рыщут по следам моим. Гонит в небе тучи, гонит в небе тучи, Гонит в небе тучи ветер-суховей. Некуда вернуться бедному ковбою, Только дым и пепел за спиной моей. Слова последнего куплета замерли у него на губах. До ушей донёсся гул, будто снова собиралась гроза. Несси тревожно фыркнула, а потом внезапно вскинула голову и громко, отчаянно заржала, и это ржание отдалось в ночной прерии эхом, как в горах. Эхо не замолкало, становилось всё громче, и Джефф понял, что что-то надвигается на них, неумолимо, как песчаная буря, в которую они с Барли как-то попали в Неваде. Но почему-то он не мог сдвинуться с места. Так и сидел в седле, сжав в кулаках поводья, и ждал, слушая, как нарастает шум, сплетённый из грохота копыт и громкого ржания. Через прерию мчался табун лошадей. Не меньше тридцати всадников гнали его напрямик, крича и паля в воздух из револьверов. Только так они и могли подгонять напуганных и обозлённых животных – ведь кнутов у них не было. Это были не ковбои. Это были солдаты в синих мундирах. Кавалеристы из Форт-Глетчер. Слишком занятые своей странной работой, они не заметили Джеффа, который застывшими глазами глядел на то, как мимо него с грохотом скачут мустанги – вороные, гнедые, серые, белоснежные… чубарые, усыпанные мелкими тёмными пятнами. Одна из них рванулась было прочь, пытаясь выбежать из табуна, но новый выстрел заставил её закричать от ужаса и вновь побежать вперёд, вслед за остальными. Но Джефф уже узнал её. – Таима! – вырвалось у него. – Таима, девочка, что ты тут делаешь? Невероятно, но кобылица услышала его. На полном скаку она остановилась, выгнула шею и жалобно закричала. Несси откликнулась на этот зов, заржала и забила копытом, но, конечно, всё это было бесполезно – один из солдат гневно закричал, полоснул Таиму хлыстом по крупу, и лошадь снова побежала вперёд. Спустя секунду она уже исчезла среди других. А спустя ещё несколько секунд табун скрылся в ночи, и лишь стук копыт до сих пор отдавался ударами в сердце Джеффа. Долго он стоял так, вглядываясь на восток, туда, где было темнее всего, куда ускакали лошади и куда час назад уехала телега, груженая красными ящиками. Туда, где, он помнил, находился железнодорожный мост. Наконец Джефф тронул поводья, и Несси послушно побежала на восток, приближаясь к железной дороге и станции. И чем ближе, тем громче слышались крики лошадей, которые внезапно прорезал гудок поезда. Джефф пришпорил Несси, та недовольно фыркнула, но он этого даже не услышал – так испуганно колотилось сердце, отстукивая одно и то же: что-то не так, что-то не так, не так, не так. Наконец он круто затормозил на пригорке, глядя на суматоху, что творилась у станции. Почти все лошади уже были заперты в два последних вагона небольшого товарного состава, солдаты загоняли оставшихся, даже издалека было слышно испуганное ржание и многоголосая ругань. Джефф всё ещё продолжал искать взглядом Таиму, хотя голос разума приказывал ему немедленно развернуться и уехать, не оглядываясь – всё кончено, он выполнил свой долг. Но он оставался на месте и смотрел. И внезапно увидел такое, от чего у него мучительно заныло сердце. Пользуясь суматохой, к поезду подобрался одинокий всадник. Через седло у него был перекинут какой-то мешок. Джефф нахмурился, узнав светлую масть лошади Эверетта Малоуна. И сжал зубы, когда Эверетт спешился, стащил с лошади мешок и с явным трудом поволок его в открытый товарный вагон. Из-под оборванной мешковины торчали носки маленьких сапожек. Едва Эверетт со своей пленницей скрылся в вагоне, поезд громко загудел и тронулся с места, увозя запертых лошадей на восток, в сторону моста. Джефф терпеливо ждал, пока ускачут кавалеристы, а потом пришпорил Несси и бросился вслед за поездом. Ему нужно было успеть. Полотно моста слишком узкое, там Несси придётся отстать от поезда, и она его уже нипочём не догонит. Нужно успеть поравняться с поездом и прыгнуть в него до того, как он дойдёт до моста. У Джеффа Крюгера был выбор. И он его сделал. *** Видно, быть дураком – это судьба. Чарльз думал о том, что он начал этот путь в тюрьме, в тюрьме его и закончит. Кровь запеклась у него на лице, и он не утирал её, полностью погрузившись в горькие мысли. Вспоминал тюрьму в Ван Хорне, отчаяние в глазах шерифа Грубера, холодные пальцы Сары, вцепившиеся ему в волосы. Вспоминал, как спас Джеффу жизнь, и сам Джефф помог ему не раз, как мало-помалу, очень медленно Чарльз разрешил себе довериться этому человеку, поверил, что Джефф – его друг. Дурак, безмозглый дурак! Джефф такой же, как и все белые. Относится к цветным как к орудиям, но никогда, никогда не будет воспринимать их как равных себе… Как теперь вообще доверять людям? – Ты сдохнешь, – шипел Отис Скиннер из-за соседней решётки. – Сдохнешь, но далеко не сразу… Знаешь, что такое боль? Думаешь, то, что ты чувствовал раньше – это боль? Это были просто пустяки. Ночь ещё не прошла! Ах-ха-ха-ха-ха!!! Как же всё было бессмысленно и нелепо! Всё, абсолютно всё – сплошная цепь случайностей и дурацких ошибок. Он пытался слушать голос разума, пытался поступать правильно, но что может сделать один человек против такого сложного и запутанного мира? Чарльз понимал, что у него всё ещё есть шанс. Пинкертоны одержали верх благодаря внезапности: он сам много раз так делал. Бесполезно надеяться на то, что мэр или шериф встанут на его сторону: в отличие от кроу, они с ним не договаривались, и для них он всего лишь мелкий преступник, заслуженно брошенный в эту новенькую, пахнущую свежей краской тюрьму. Одна надежда на суматоху и хаос битвы, в которой всем вокруг будет не до него. Но сейчас речь шла не только о нём. Он думал об Армихо, которого тащат в крепость к Хаггарду, о Саре, которая совсем одна где-то в этом страшном притихшем городке, и едкий холодный страх наполнял его сердце. Чарльз повернулся к окну. Над домами гасло сияние заката, в высоком тёмно-синем небе мерцали редкие звёзды. Он вспомнил, как ярко горели звёзды над пустыней поблизости от Армадилло в ту ночь, когда они разговаривали с Мэгги Сильвер и он рассказал ей историю об охотнике, который боялся потерять свой верный лук. Маленькая девочка из сказки стала сильнее, думая о страданиях тех, кого любила; а его самого эти мысли как будто лишали последних сил. – Даже если ты спасёшься сегодня, ты никогда не будешь в безопасности, – продолжал шипеть Отис. – Ни на дороге, ни в лесу, ни в собственной постели. Моё лицо будет последним, что ты увидишь. И ты будешь умолять меня… Чарльз подошёл к окну, выглянул наружу через решётку. Ему уже до смерти надоел этот запах краски, хотелось вдохнуть немного свежего воздуха. Окна выходили на север. Отсюда он видел пустынную улицу городка, полоску леса у подножия гор, а на фоне горы – чёрный, точно вырезанный ножницами, силуэт крепости с пятью башнями. Между ним и Форт-Глетчер лежала прерия, окутанная ночной тьмой. И где-то в этой прерии затаился враг. Стоило ему об этом подумать, как в пустой прерии загорелся костёр. Маленький, точно упавшая звёздочка. У Чарльза замерло сердце. Резкий порыв ветра пронёсся по опустевшей улице, поднимая пыль и неся городской мусор. Что-то белое мелькнуло в пыли, взлетело на ветру вверх, выше и выше, долетело до верхнего этажа тюрьмы, ударилось о решётку. Чарльз замер на месте, глядя на большой бумажный веер, очевидно, потерянный кем-то из китайских рабочих. С веера на него смотрел Унктехи. Рогатый Змей. Веер трепетал и шуршал на ветру, и казалось, что Змей извивается и качает рогатой головой, что он шевелит длинным тонким телом, занося хвост для удара, готовясь разбить берега моря и погубить всё живое, что он скалит острые зубы и сверкает злыми выпуклыми глазами, завидев в грозовом небе чёрные крылья Вакиньяна… Веер дрогнул ещё раз и улетел, шурша и крутясь на ветру. Чарльз посмотрел вниз, туда, где решётка крепилась к кирпичной раме окна. На белой извёстке остались тёмные пятна – у него всё ещё шла кровь из носа. Он вытер пятно, и на пальце остались белые крупинки. В прерии загорелся ещё один костёр. Ветер донёс ропот – защитники города тоже это увидели. Рядом рассмеялся Отис Скиннер: – Мой брат скоро будет здесь! Скоро ты пожалеешь, что родился на свет, ублюдок! Его смех смешался с шорохом, точно над головой низко пролетела стая птиц. Чарльз снова схватился за решётку, глядя в небо. Над крышами городка мерцали огоньки. Целый рой золотистых искр стремительно летел в тёмном небе, точно внезапно начался звездопад. – Они здесь! – закричал Скиннер. Чарльз ничего не ответил. Он смотрел на то, как огненные стрелы летят над опустевшими улицами, рассыпая искры и оставляя шипящие следы дыма, и его сердце замерло от страха и надежды. Две недели назад, натягивая тетиву с огненной стрелой, он думал про себя: «Только бы не погасла!» Теперь, глядя на то, как стрелы взмывают в небо и медленно падают вниз, он думал: «Только бы погасли!» Сверкающий огненный дождь пролился на землю, и уши затопил свист перьев и дробный стук наконечников, вонзающихся в крыши домов. И всё. Никакого шипения искр. Никакого треска огня, пожирающего сухое дерево. Смесь из виски и оружейного масла плохо пропитала жёсткие труты из джутового волокна. Скиннерам удалось сделать огненные стрелы – но они погасли в полёте. После вспышки молнии всегда наступает миг, когда все звуки исчезают из мира, уши заполняет полнейшая тишина, а мгновение спустя тишину разрывает оглушительный гром. Так было и сейчас. Погасли бесполезные огоньки, не причинив никакого вреда городу. Стук впустую потраченных стрел сменился оглушительной тишиной. А сразу после него – громкими криками, полными злости, страха и неописуемой ярости. И громче всех кричал Отис Скиннер: – Лживая тварь! Я так и знал, что ты нас обманул! Эй! Эй, какого хрена ты делаешь?! Стиснув в кулаках решётку, Чарльз тряхнул её изо всех сил. Потянул на себя, потом толкнул, потом снова на себя, потом снова толкнул. – Оуэн!!! – закричал Отис, кидаясь к собственной решётке. – Оуэн!!! Я здесь! На окраинах городка загрохотали выстрелы, до ушей донёсся стук копыт и крики людей и лошадей. Неудача со стрелами не заставила Скиннеров отступить. Битва за Найтингейл началась. И Чарльз снова начал трясти решётку, толкать и тянуть, толкать и тянуть, снова и снова, пока не услышал то, что так жаждал: хруст свежей, не до конца просохшей извёстки. Отис в соседней камере, тоже тряс решётку, колотил по ней кулаками и орал что было сил: – Оуэн! Брат!!! Чарльз кинулся к железной койке. Привинчена она была на совесть: он сорвал до корня два ногтя на левой руке, пока пытался открутить здоровенные гайки. Не обращая внимания на обжигающую боль, он продолжал отвинчивать их, и вскоре металл, смоченный липкой кровью, послушно подался. Вырвав тяжелый болт, он сжал его в руке, как молоток, начал долбить по краю рамы окна, на котором свежая извёстка уже пошла трещинами. Бой уже бушевал вовсю. По улицам мелькали тени, сверкали вспышки выстрелов. Скиннеры уже поняли, что их ждут, но не собирались отступать. И хоть индейцы и горожане имели численное преимущество, сейчас им приходилось жарко. Если Хэнмот, Пеопео, Ласточка и все прочие и заметили отсутствие Чарльза, то им было не до него. А ему было не до них. Не обращая внимания на боль, пригибаясь, когда стрельба начинала звучать уже совсем рядом, он тряс решётку, колотил по креплениям болтом, круша штукатурку и кирпич, как Унктехи крушил прибрежные скалы. – Остановись, сучий выродок, остановись, или башку проломлю! – рычал Отис Скиннер. Рядом снова затрещали выстрелы. Чарльз увидел, как по улице скачут три всадника, впереди всех летел Оуэн Скиннер. Навстречу им выбежал шериф Барроу, вскинул револьвер, но не успел выстрелить и упал в пыль. Четыре пули пробили его тело насквозь, замшевый жилет на спине быстро темнел от крови. Чарльз быстро пригнулся, пока его тоже не пристрелили, слушая, как внизу грохочут замки. – Сюда, Оуэн! Сюда! – ещё раз крикнул Отис, потом метнулся от окна к двери. Но едва протянул к ней руку, как тут же дёрнулся и взвыл от боли. Чарльз бросил в него отвалившийся прут решётки, и кусок железа пробил Отису руку, пригвоздив его к кирпичной стене. – Не уходи никуда, – сказал Чарльз и снова схватился за решётку, толкая сильнее, чем раньше, окончательно высаживая её. Вылезая наружу и хватаясь за край крыши, он слышал, как Отис орёт: – Я найду тебя! Ты ещё услышишь о братьях Скиннерах! К счастью, прыгать было невысоко. Зарешёченные окна первого этажа находились почти вровень с землёй, второй этаж находился не так уж далеко от земли. Прыгая, Чарльз зацепился за крепление решётки, и рукав новой рубашки с треском разорвался, но это не помешало ему приземлиться с неловким кувырком, от которого у него дико заболело повреждённое плечо. Как раз вовремя – он уже слышал, как Оуэн и остальные выбивают дверь верхнего этажа. Он тут же откатился обратно к стене, прижался к ней, и вовремя – из окна высунулся один из бандитов, открыл пальбу, пытаясь достать беглеца. Сжавшись в тени возле стены, Чарльз считал про себя выстрелы из револьвера, и как только прогремел шестой, вскочил и бросился к распростёртому на земле мёртвому шерифу, схватил выпавший из его руки револьвер, развернулся, прицелился в окно – но там уже никого не было. Чарльз подобрал с земли патронташ шерифа, подбежал к зданию тюрьмы, спрятался в тени. Дверь тюрьмы с треском распахнулась, и двое Скиннеров выбежали наружу, таща за собой обмякшего Отиса. На тёмной, освещённой лишь лунным светом улице эти трое казались странным шестиногим чудовищем, три тени сплелись в одну, и Чарльз начал стрелять наугад, надеясь, что попадёт. Он выстрелил дважды, и кто-то из этих троих дважды дёрнулся, но тут что-то ужасно тяжелое обрушилось ему на спину и плечи. Чарльз упал на землю, чуть не потеряв сознание. Револьвер выпал из руки и отлетел в сторону, слишком далеко, чтобы он мог дотянуться. Кто-то схватил его за волосы, перевернул на спину. Сквозь багровое мерцание в глазах Чарльз увидел Оуэна Скиннера. – Отлично ты придумал с окном, мальчишка, – прорычал Оуэн. – Спасибо за мягкую посадку! Всё напускное благодушие слетело с него, как шелуха с гнилой луковицы; он был зол, как все черти ада и все духи Бэдлендс вместе взятые. Чарльз широко улыбнулся ему: – Вот видишь, Оуэн? Не такой уж я и скучный! – Подлая мразь! – прорычал Оуэн, замахиваясь кулаком. Чарльз блокировал этот удар, отпихнул Скиннера, шатаясь, поднялся на ноги, но Скиннер уже тоже вскочил и медленно вытащил из-за пояса нож. Чарльз заметил, что его кобура тоже пуста – может, Оуэн отдал свой револьвер брату? Значит, при всех своих ссорах они всё-таки любят друг друга. Как Фред и Фрэнк. Но сочувствия к Отису и Оуэну у него не прибавилось. Сжав кулаки, чувствуя, как саднят поломанные ногти, Чарльз смотрел, как Оуэн Скиннер приближается к нему с ножом. – Знаешь, малыш Чарли, я впечатлён. Ты и в самом деле обвёл меня вокруг пальца с этими стрелами. Ты сильный. Ты не скажешь ни слова. Я сдеру с тебя скальп, а ты не скажешь ни слова. Я вырву тебе ногти, а ты не скажешь ни слова. Я выколю тебе глаза, а ты не скажешь ни слова. Знаешь, почему? Потому что сперва я вырежу твой поганый лживый язык. – Ты всерьёз думал, что я скажу тебе правду?! – Посмотри, – Оуэн развёл руки в стороны, показывая на город, грохочущий от перестрелки. – Твоя ложь никого не спасла. Твои друзья умирают прямо сейчас! Мы утопим город в крови. Он сделал резкий выпад ножом, и Чарльз увернулся в последний момент. Безоружный, он больше ничего не мог делать – только уворачиваться. И Оуэн тоже это знал. Он снова начал смеяться, делая выпад за выпадом: – А ты неплохо танцуешь, сынок! Неудивительно, что салунные потаскухи от тебя без ума! Но долго не продержишься! – он нанёс новый удар, но Чарльз ловко, как на боксёрском поединке, ушёл в сторону. Нож пролетел рядом с ним, Чарльз поймал запястье Скиннера, крепко стиснул и повернул, выворачивая сустав, как когда-то с ним самим сделал Фабрис Леру. Оуэн закричал от боли в вывихнутом запястье, тяжело грохнулся на колени, нож вылетел у него из руки, но Чарльз не успел его подхватить – Оуэн ловко ткнул его локтем снизу вверх в подбородок, вывернулся из захвата и сам повалил его. Чарльз ударил его кулаком в лицо, но удар получился неловкий, слабый. Надавив ему коленом на грудь, Оуэн дотянулся до ножа. – Было весело, – сказал Оуэн, улыбаясь. Его зубы были в крови, и длинная тёмная струя влажно блестела в спутанной бороде. – Но загнанных лошадей добивают. Он обрушил руку с ножом вниз, собираясь вонзить его Чарльзу в горло. Чарльз успел схватить лезвие левой рукой, которая и так уже была изранена, стиснул крепко, не обращая внимания на сильную боль в изрезанных пальцах. Глаза Оуэна широко раскрылись от изумления. – Так же, как и бешеных собак, – сказал Чарльз, и снова ударил его, на этот раз в живот, заставив согнуться и закашляться кровью. Оуэн выпустил нож, и Чарльз сбросил его с себя, подбросил нож в израненной ладони, сжал рукоятку и вогнал клинок в сердце Оуэна. Оуэн вскрикнул, почти что жалобно, его тело напряглось, потом резко обмякло, и последняя искорка жизни погасла в серых глазах. Битва всё ещё бушевала где-то на окраинах, но возле тюрьмы уже всё стихло. Опираясь на землю дрожащими руками, Чарльз отполз в сторону и прислонился к стене тюрьмы, откинул голову назад. И без того редкие звёзды совершенно исчезли. В тёмном небе сияла Ханхепи-Ви. Сегодня была её ночь. Совершенно круглая, в самом расцвете, она была такой яркой, что затмевала звёзды. Чарльз вспомнил, как искал её в облаках в ту ночь на Роанок-Ридж, когда он ехал через лес рядом с Томом Макриди. Но сейчас он почему-то не смог долго смотреть в её прекрасное милосердное лицо, и снова опустил голову, глядя на труп Оуэна Скиннера и кровавый след, который тянулся от этого трупа. Чарльз посмотрел на свои руки. Ладони, всегда более светлые по сравнению с остальной кожей, теперь казались совершенно чёрными от крови. Как же он теперь будет сражаться?.. Усталость снова дала о себе знать, сердце тяжело колотилось в груди, каждый воздух обжигал горло ледяным кинжалом, когда он полз к мёртвому шерифу, рылся в его карманах в поисках ключей. Нужно уходить. Нужно найти Отиса Скиннера и добить его, если тот всё ещё жив. Но сперва нужно вернуть себе своё оружие и вещи. Чарльз поднялся на ноги и тяжело потащился обратно в тюрьму. Там было темно, и он принялся на ощупь открывать дверцу железного шкафа. Ключ скрипел, царапая металл возле замочной скважины, прежде чем проскользнуть внутрь и повернуться. Сумка, томагавк и обрез лежали на самом нижнем ящике. Шипя от боли, Чарльз начал рыться в сумке, и наконец нашёл его – плотный футляр из кожи, подаренный Элизабет Сильвер. Внутри лежало несколько лоскутков бинтов, которые он за время путешествия так часто отстирывал и кипятил в котелке, и маленькая бутылочка, к которой он ни разу не притронулся со времён Армадилло, но сейчас неловко взялся за пробку окровавленными пальцами. Пальцы скользили, и Чарльз вытянул пробку зубами, прежде чем прижаться губами к горлышку и выпить последний крохотный глоток лауданума. Боль отступила. Мышцы снова налились силой, зрение прояснилось. Чарльз отворил дверь медицинского кабинета, старательно вымыл руки в умывальнике, потом тщательно забинтовал порезы на левой ладони. И как раз в этот момент за его спиной послышались громкие шаги и крик: – А ты ещё кто такой и что делаешь в моей тюрьме?! Чарльз обернулся. На него наставил револьвер высокий мужчина лет сорока, с брызгами крови на обветренном лице, в ковбойской шляпе, но со значком мэра на груди. Чарльз уже слишком устал, чтобы препираться, и поэтому довольно спокойно ответил: – По-моему, очевидно, что в тюрьме делает преступник. А вот что здесь делает мэр? – Мистер Виллис, он на нашей стороне, – вмешался Генри Малоун, который вбежал в тюрьму сразу после мэра. – Он помог мне схватить Отиса Скиннера. Кстати, где он? – Сбежал, – Чарльз шагнул к двери. – Я ранил его, он истекал кровью, он не мог далеко уйти. – Значит, мы найдём его, – решительно сказал мэр Виллис, опуская револьвер. Внезапно он протянул руку и хлопнул Чарльза по плечу: – Славная работа, сынок. Чарльз изумлённо уставился на него. Держа его за плечо, мэр притянул его к себе и тихо сказал: – Скажи спасибо мистеру Малоуну, иначе я пристрелил бы тебя за попытку к бегству. Беги отсюда, пока можешь, контрабандист. И чтоб духу твоего не было в моём городе. Чарльз сердито стряхнул его руку, шагнул назад, глядя на мэра с обидой и насмешкой. Как бы ему хотелось швырнуть в это смелое обветренное лицо правду о том, кто подставил Скиннеров, не сказав им правду об огненных стрелах, кто зарезал Оуэна, кто спас дочь вождя, благодаря кому Ласточка убедила кроу помочь горожанам! Но вместо этого он только холодно бросил: – До чего же хлипкая у вас тюрьма. Я бы лучше построил. Не обращая внимания на встревоженный взгляд Малоуна, Чарльз вышел за дверь. Стрельба уже прекратилась. По улицам медленно шли защитники города, искали раненых. К Чарльзу тут же бросился Пеопео: – Ты жив! Где ты был?! Мы ждали тебя! Что с рукой? – он схватил Чарльза за запястье, осматривая окровавленный бинт. – Я в порядке. Где Хэнмот? Как ваш отряд? – Все живы, – Пеопео сжал побелевшие губы. – Но лошади… Лошади… Чарльз заметил, что к ним идёт Хэнмот. Он был весь в крови, прямо как тогда, на ферме Ларкин, и лицо его было таким же измученным, но теперь потрясение и ярость были, сразу видно, искренними. – Прискакала женщина из резервации, – сказал он осипшим, полумёртвым голосом. – Женщины увели детей в лес, а лошадей на выпас. Солдаты из Форт-Глетчер напали и увели почти всех лошадей. Та женщина сказала, что их погнали к железнодорожной станции у моста. Чарльз сжал зубы, вспоминая рассказ Хэнмота о том, как армия отняла аппалуз у его племени. Он вспомнил о Таиме, раненой и больной, оставленной с остальными лошадьми на выпасе. Вспомнил о крови, текущей из открытых вагонов. Вспомнил об истекающем кровью Отисе Скиннере, которого его названые братья успели утащить из города. Вспомнил об Армихо, который сейчас кричит от боли за стенами Форт-Глетчер… – Наши согнали лошадей бандитов на краю города, – взволнованно сказал Пеопео. – Мы должны остановить поезд! – Раз солдаты напали на резервацию, то в крепости сейчас мало людей, – тихо сказал Чарльз. – Там мой друг. Я должен идти туда. Хэнмот, Пеопео… если я не вернусь, найдите моей лошади хорошего человека, ладно? Хэнмот медленно кивнул. Потрясение постепенно исчезало из его глаз, снова сменяясь холодной жестокой решимостью: – Если всё совсем плохо, будет лучше остановить боль. Возможно, тебе придётся принять решение. Не позволь чувствам ослепить тебя. – Ладно, – тихо сказал Чарльз. – Только… у вас есть самогон? *** Сара приходила в себя медленно и тяжело. Урывками до неё доходили какие-то детали реальности: деревянные стены, какие-то ящики и мешки, масляная лампа под потолком, стук и грохот, не дающий провалиться обратно в блаженную темноту сна… верёвка на её руках. Она сразу пришла в себя, отчаянно дёрнулась, но тут же почувствовала нож у горла: – Тихо, любовь моя. Ты же не хочешь меня разозлить? – Эверетт, – прохрипела Сара. Во рту ещё чувствовался горький вкус лекарства. Она пошевелила связанными за спиной руками, устало посмотрела на Эверетта. Как она когда-то любила его! Как боялась малейшей тени неудовольствия в этом красивом удлинённом лице, в холодных зелёных глазах! Она была просто маленькой глупой девочкой. И он относился к ней именно так – как к маленькой глупой девочке, которая должна слушаться взрослого умного мужчину, по его приказу соглашаться на любую подлость и любое преступление. – Где мы? – спросила она. – Уезжаем. В Канаду, наверное. Или в Миннесоту. Пока не знаю, – Эверетт провёл руками по влажным от пота волнистым волосам, покачал головой: – Что, цыплёночек, ты не ожидала такого? – Не ожидала, – признала Сара. – Ты столько раз угрожал, что бросишь меня. Но вместо этого почему-то тащишь меня с собой. Снова. Зачем я тебе, Эверетт? После всего, что мы с тобой сделали и наговорили друг другу – зачем я тебе? Эверетт внимательно смотрел на неё, как будто удивлённый тем, что она разговаривает с ним так спокойно и даже устало, не плачет и не клянётся в своей верности, как часто бывало раньше. Это его рассердило. Он снова поднял нож, легко провёл лезвием по гладкой веснушчатой щеке: – Ты мне на хрен не сдалась, Сара. Но из-за тебя и твоих дружков я потерял Реджа, и потерял свою долю денег. Так что на ближайшей остановке ты украдёшь для меня деньги, оружие и припасы. А потом я решу, оставлять тебя в живых или нет. – Хорошо, – так же спокойно сказала Сара. – Надеюсь, ты простишь, что я не поцелую тебя на прощанье? – Наглая неблагодарная девка, – прошипел Эверетт, теряя самообладание. – Я вытащил тебя из нищеты! Всё, что на тебе надето, куплено на мои деньги, всё до последней нитки! Это благодаря мне ты до сих пор жива, а могла бы сейчас быть в Натингейле, радовать Скиннеров своей тощей задницей! Да ты должна ноги мне целовать… Он осёкся, услышав шаги в соседнем вагоне. Ещё раз предупреждающе надавив Саре лезвием на щёку, Эверетт поднялся, крадучись подошёл к проходу в тамбур следующего вагона, положил руку на револьвер. За грохотом колёс он не услышал тихого стука. В противоположном тамбуре шевельнулась тень, и по полу проехался, вращаясь, нож. Сара опустилась на бок, аккуратно подкатилась к ножу, взяла его связанными руками, и так же аккуратно откатилась назад. Эверетт обернулся, и тут же перед ним вырос Джефф Крюгер. Они оба выхватили револьверы и выстрелили в один момент, но Сара не услышала выстрелов – впереди раздался оглушительный взрыв, весь поезд тряхнуло, и он едва не сошёл с рельсов. Эверетт упал на пол, взвыл от боли. Сара вскрикнула – нож, которым она пилила верёвки на руках, порезал ей запястье. Масляная лампа сорвалась с потолка, разбилась, доски пола вспыхнули. Сара распорола верёвку, вскочила на ноги. Эверетт лежал на полу, истекая кровью, которая ручьями текла из двух ран в груди, но Сара смотрела только на Джеффа, который сидел, прислонившись к стене вагона у самой двери. Одна пуля из револьвера Эверетта вошла ему в низ живота, вторая – во внутреннюю сторону бедра. Кровь стремительно растекалась вокруг него. Сквозь приоткрытую дверь вагона было видно, что снаружи поезда полыхает алое зарево. Джефф ухватился рукой за край двери, высунулся наружу, потом обернулся и спокойно сказал: – Мост взорван. Машинист выскочил из вагона. Сара рванулась было к нему, позабыв о луже горящего масла, но Джефф поднял руку, выдохнул: – Лошади в двух последних вагонах. – Поняла, – всхлипнула Сара. Джефф улыбнулся, изо рта потекла струйка крови, и Сара улыбнулась ему сквозь слёзы, побежала в тамбур. Джефф повернулся, глядя на ночную прерию. В ней мелькали силуэты всадников, но отсюда было не видно, кто это – солдаты? Бандиты? Индейцы? Впрочем, теперь ему было всё равно. Он снова повернулся к огню, который уже охватил деревянные ящики. В огне стояла Дебора, такая же прекрасная, как в день их первой встречи. Улыбаясь, она протянула ему руки, и Джефф протянул руки ей в ответ. Их поцелуй был так же горяч, нежен и сладок, как самый первый. С ней он был готов пойти куда угодно. Даже в ад. А Сара бежала через грузовую платформу к следующему вагону, в котором бились и ржали запертые лошади. Бежала, чтобы разъединить вагоны, хотя понимала, что не сможет. У неё просто не хватит сил поднять тяжеленную стяжку, которая весит не меньше сорока пяти фунтов. Но теперь она бежала к сцепке, забыв обо всём: к чёрту страхи, она должна хотя бы попытаться. То ли удача наконец улыбнулась ей, то ли ангел-хранитель, в которого она давно перестала верить, решил наградить её за смелость, но ей повезло. Вагоны были соединены не старой винтовой стяжкой, а новой, автоматической, модели Джаннея. Сара перебралась на сторону вагона, который собиралась отцепить, опустилась на колени, схватилась за петлю замка – её руки были такими маленькими, что ладонь полностью пролезла в железную петлю, обхватив её удобно, как уздечку лошади – и потянула наверх изо всех сил. И ничего не произошло. *** Хаггард смотрел на мексиканца, прикованного к стене. Все остальные пленники сумели уйти, убили его верного Кэрдока. И донесения из Найтингейла не внушали радости. Но он знал, что победит. Догадавшись, что Нед наверняка решит связаться с родичами своей мёртвой шлюхи, Хаггард велел своим людям напасть на резервацию и увести лошадей раньше, чем планировалось. Такого удара кроу точно не ожидали. И теперь Скиннеры перебьют их в Найтингейле, как свиней. Он всегда на шаг впереди. – Я говорил тебе, что ты вспомнишь все слова, которые сказал мне, мексиканец, – негромко произнёс он, вытирая окровавленный нож и кладя его на место. Армихо улыбнулся, изо рта потекла кровь: – О, поверь, команданте, это ещё не все… – Верю, – Хаггард пробежался взглядом по всем инструментам, которые он уже использовал, и взял острые клещи: – Но сейчас пора перейти к делу. Итак, мексиканец: расскажи мне всё про Неда Смита. – Про кого? – искренне удивился Армихо. Хаггард наклонил острые щипцы над очагом: – Твой друг, про которого говорила девчонка. Высокий чёрный ублюдок, носит на поясе томагавк. Сейчас ему должно быть лет сорок семь. Тогда, той весной, Хаггарду было двадцать девять, а Нед был на вид постарше лет на пять-шесть. Он запомнил это очень хорошо. Армихо фыркнул: – Сорок семь?! Должен сказать, эти полукровки здоровы, как быки! Я бы сказал, двадцать три-двадцать четыре, не больше… – он засмеялся, но его смех перешёл в болезненный стон. Хаггард повернулся к нему, игнорируя слабый укол сомнения и страха в сердце, поднял раскалённые щипцы. Но тут что-то грохнуло снаружи, и среди его людей послышались крики. Кто-то закричал: – Арсенал! Огонь в арсенале! Из окна были видны бегающие тени. Хаггард выглянул и увидел, как люди бегут к зданию арсенала. Он повернулся к стене над воротами, и заметил, как на фоне неба темнеет силуэт лучника, как горящая стрела летит над двором и вонзается в деревянную дверь арсенала. Солдаты кричали и суетились, торопясь поскорее потушить разгорающийся огонь, пока он не добрался до сложенного в здании динамита. Сквозь весь этот шум Хаггард услышал, как хрипло, всхлипывая от боли, смеётся Армихо, и повернулся к нему: – Что ж, приятель, думаю, вопрос исчерпан. Я пойду поговорю с твоим другом. А ты приготовься умереть. – Я готов, – улыбнулся Армихо, из его рта струилась кровь. – А ты? … Чарльз отшвырнул в сторону тело солдата. В ушах всё ещё звучал предсмертный хрип: «Он в каземате… западная стена… пожалуйста, не убивай меня!». Он побежал вдоль стены к каземату, стреляя или вонзая нож в любую тень, которая бросалась на него сквозь дым. Вот наконец раздался оглушительный грохот – взорвались ящики с динамитом внутри арсенала. Дикие крики солдат мешались с треском огня – крепость горела. Да, Форт-Глетчер был выстроен из кирпича, и огонь лишь лизал его стены, но не щадил все деревянные постройки внутри – ни лазарет, ни столовую, ни дом коменданта. Чарльз добрался до каземата и остановился. Дверь была открыта. И это было намного страшнее, чем если бы она была наглухо заперта. Он бросился вперёд, увидел мутно блестящие инструменты, разомкнутые цепи, брошенное в угол мачете… и распростёртое на полу тело. Армихо был ещё жив. Именно так: ещё. Чарльз сразу понял, что надежды нет, и в его голове вновь зазвучали жестокие слова Хэнмота. И всё же он склонился над израненным, разбитым телом своего отважного друга, потащил его прочь из каземата. Только бы добраться до ворот! Конечно, конь бандита, на котором он прискакал сюда, далеко не так храбр, как Таима, и наверняка убежал со всех ног, услышав взрыв, но если есть хоть какой-то шанс, что Армихо не умрёт в этой кровавой яме, он должен этим шансом воспользоваться. Двор крепости был заполнен дымом. Криков больше не было. Остатки гарнизона либо погибли, сражаясь с огнём, либо убежали, спасая свою жизнь. Чарльз покрепче перехватил руку Армихо, потащил его через двор к провалу открытых ворот. – Мачете… мачете захвати… – прохрипел Армихо. – Не хочу… чтобы осталось у них. Чарльз с ужасом смотрел в посеревшее, полумёртвое лицо своего друга. На его изуродованные руки, на его пропитанную кровью одежду. Крови было так много, что она хлюпала под руками, когда он поддерживал Армихо, так много, что от каждого движения с краев одежды срывались и падали на землю капли, крупные и тяжёлые, словно пули. Он посмотрел на живот Армихо. На маленькую дырочку в рубашке. Дырочку с обугленными краями. Хаггард выстрелил ему в живот. Совсем недавно. Видимо, как раз в тот момент, как Чарльз напал. Армихо поймал его взгляд. Посмотрел в глаза и улыбнулся – так же широко и искренне, как всегда, но теперь без тени насмешки, вызова или хотя бы озорства. Только с бесконечной печалью. – Ты уж, пожалуйста, в следующий раз соберёшься кого спасать – лучше веди себя потише, – сказал он. Чарльз замотал головой так отчаянно, что волосы хлестнули его по лицу: – Армихо, не надо. Мы уже победили, слышишь? Я вытащу пулю. Я… – он скрипнул зубами, сдерживая слёзы, вспоминая, как пытался спасти Дебору Крюгер, как держал помощника Клеменса, пока Элизабет Сильвер вытаскивала пули из его груди. - Я… я теперь умею. И у меня есть знакомый, Хэнмот, он хороший лекарь, он тебя залатает, он… – Не очень-то вежливо, – язвительно ответил Армихо. – Знаешь ли, я и сам своего рода врач, и знаю, о чём говорю… С такой раной я протяну в лучшем случае месяц. И это будет очень плохой месяц... Мачете. Принеси его. – Нам нужно уходить, нет времени забирать твой дурацкий нож для тростника! – Забери, – прохрипел Армихо, и Чарльз не мог возражать. Просьба умирающего священна. Он поволок Армихо в сторону, уложил на землю, потом метнулся обратно, чтобы захватить мачете. Когда он вернулся, Армихо улыбнулся и дотронулся до клинка: – Ты когда-нибудь слышал о Гаити? – Нет, – Чарльз попытался подхватить Армихо одной рукой, но тот сжал его запястье холодеющими пальцами: – Я мексиканец, но мои предки жили на Гаити. Они были рабами, как и твои предки. Сто лет назад они восстали. Французы прислали боевые корабли. У французов были пушки, и ружья, и пистолеты, а у рабов не было ничего. Только ножи, которыми они рубили сахарный тростник. Но рабы победили, – Армихо закашлялся, кровь выплеснулась у него изо рта. – Один раз за всю историю человечества. Рабы победили. Нет ничего невозможного. Возьми, – он силой запихнул рукоятку мачете в ладонь Чарльза. – Возьми его. Сражайся. – Спасибо, – прошептал Чарльз непослушными губами, но Армихо ему уже не ответил. Чарльз медленно поднялся на ноги, сжимая в руке мачете. Пальцами, всё ещё покрытыми кровью Армихо, он вытер слёзы, и на скулах остались кровавые следы, похожие на боевую раскраску. Бросив последний взгляд на тело друга, он обернулся. В арсенале по-прежнему полыхал пожар, но поблизости уже никого не было. В дыму мелькнул белый мундир, и Чарльз бросился туда. Прогремел выстрел, и Чарльз ловко увернулся, прячась за ящиком, затем перебежками добрался до лестницы. Из дыма выступила высокая фигура в белом мундире. Шляпа слетела с головы Хаггарда, тёмно-золотистые волосы потемнели от пота и растрепались, на штанах темнели пятна копоти и крови – крови Армихо. Медленно озираясь по сторонам, держа револьвер наготове, Хаггард громко крикнул: – Нед Смит! Я знаю, что ты здесь, ниггер! Ответом ему был грохот, доносящийся откуда-то сверху. Хаггард инстинктивно вскинул голову – луна сияла сквозь тучи, и блики, плывущие по земле, казались отблесками молний. И эти отблески отражались в белых глазах Птицы Грома. Вакиньян сидел на башне, вцепившись когтями в деревянный четырёхугольный шатёр крыши. Повернув голову, он посмотрел на Хаггарда ярко-белым глазом, а потом резко распахнул крылья, закричал, и от этого крика задрожала земля. С треском рухнула крыша арсенала, в воздух взвилось облако дыма, и на землю посыпались обломки горящего дерева… нет, не дерева. Хаггард замер от ужаса, глядя на то, как на землю дождём сыпятся перья, чёрные, длинные, блестящие, как клинки. В ярости он стиснул револьвер, закричал и начал стрелять в Птицу. Вакиньян снова поднял крылья, хлопнул ими так, что волна воздуха сбила Хаггарда с ног, и взлетел, легко проносясь над крепостью. Приподнявшись на локте, Хаггард стрелял в него, снова и снова. Чарльз смотрел на него сквозь дым и считал выстрелы. Он понятия не имел, зачем Хаггард стреляет в небо над головой, будто пытаясь застрелить луну, но не думал об этом. Он просто считал выстрелы. А когда Хаггард снова вскочил на ноги, Чарльз вышел ему навстречу из дыма. – Сержант Хаггард, – сказал он. – Помнишь меня? Хаггард замер на месте, вглядываясь в него. Его глаза были точно такими же, как запомнил Чарльз. Синими, как грозовое небо. Но сейчас зрачки были так расширены, что глаза казались почти чёрными. Глядя на него не отрываясь, Хаггард хрипло спросил: – Где Нед Смит? – Я сам хотел бы знать. Хаггард улыбнулся. Потом рассмеялся, покачал головой: – Так значит, ты его сын! Теперь понятно, почему мексикашка не мог понять, о чём я его спрашиваю! Неблагодарный ублюдок! – он снова вскинул револьвер. – Зря я сохранил тебе жизнь! Ничего. Сейчас я это исправлю! Большим пальцем он взвёл курок и нажал на спусковой крючок, но тот ответил лишь тихим щелчком. Чарльз продолжал шагать к нему, положив руку на кобуру: – Надо было патроны считать, сержант Хаггард. – Майор, – прошипел Хаггард, протягивая руку к карману, но не нащупывая там патронов. Чарльз продолжал наступать на него, глядя в глаза: – Что такое? Не так весело, когда в тебя стреляют в ответ? Хаггард перехватил револьвер за дуло, замахнулся им, но Чарльз уже выхватил мачете, одним ударом выбил револьвер из руки Хаггарда с такой силой, что майор пошатнулся и зашипел от боли в руке. Но тут же собрался и выхватил свою саблю, громко рассмеялся: – Давай, мальчишка! Стреляй! Стреляй в того, кто не может стрелять в ответ, трус! Чарльз выпрямился, выхватил обрез – и бросил его в сторону. Хаггард изумлённо посмотрел на то, как дробовик падает на землю, как Чарльз перехватывает мачете правой рукой: – Твой командир Лэй умер быстро. Но от меня ты выстрела не дождёшься! Он бросился вперёд, Хаггард повернул ладонь, парируя рубящий удар сверху, и оружие восставших рабов звякнуло, столкнувшись с оружием завоевателей. Хаггард провернул клинок, пытаясь выбить оружие из рук противника: – Знаешь, по правилам перед расстрелом осуждённым завязывают глаза. Но твоя мать не позволила. Она смотрела мне в глаза до самого конца. И ты тоже будешь смотреть! Чарльз отскочил в сторону, крепче схватил мачете: – Её звали Летящее Перо! Хаггард выпрямился, закрутил запястьем, описывая саблей красивую восьмёрку. Блеск металла отражался в его расширенных, потемневших глазах. – Меня не волнует её имя. Она была никем. И ты – никто. Всего лишь сын раба и шлюхи. Никому не нужный выродок. Сегодня ты сдохнешь, и никто не заплачет о тебе. Тебе не победить меня! На этот раз уже он сам бросился в атаку, нанося образцовые рубящие удары, но Чарльз ловко увернулся в сторону, заставив Хаггарда крутиться вокруг своей оси: – Я уже победил! Доэрти жив. Он всё расскажет властям. Хаггард расхохотался, сделал ловкий выпад снизу, целясь Чарльзу в бок, но тот парировал удар. Клинки скрестились, противники оказались лицом друг к другу, и Хаггард спокойно сказал, глядя Чарльзу в глаза: – Доэрти мёртв. Я застрелил его и его щенков. Перед глазами у Чарльза потемнело. Он провернул клинок, высвобождая его, снова отскочил в сторону, уклоняясь от выпада, рубанул сверху, но Хаггард парировал так ловко, что Чарльз даже пошатнулся, отступил назад. – Детей-то за что? – вырвалось у него. Хаггард снова усмехнулся. Шрам, почти скрытый усами, побагровел, став почти таким же алым, как много лет назад. – Я не собираюсь ждать ещё тринадцать лет, пока они вырастут и придут мстить! Мне хватит одного тебя! Он нанёс новый удар – сложный ударный батман, клинок сабли прямо полетел вперёд, почти коснувшись пальцев Чарльза, но тот круто повернул мачете, выводя его в проводящий батман. Мачете скользнуло по сабле, металл заскрежетал, и Хаггард буквально в последнюю секунду успел отскочить, не давая Чарльзу задеть его запястье. Чарльз улыбнулся, справившись с собой: – Да. Тебе хватит одного меня. Весь мир перестал существовать, не осталось ничего, кроме звона клинков, кроме горящих злобой глаз врага. Чарльз понимал, что ему не победить. Хаггард – опытный фехтовальщик, а он – всего лишь новичок, который только пару недель назад впервые взял в руки мачете. И всё равно он продолжал сражаться, уйдя в яростный маневренный бой, постоянно перемещаясь с места на место, не давая Хаггарду перевести дух. Но и тот не уставал. Ловко парируя рубящие удары, Хаггард загнал его в угол двора, и Чарльз тут же кинулся в атаку, такую яростную, что Хаггард был вынужден отступить. Отступая, Хаггард взбежал вверх по лестнице, что вела на крепостную стену. Чарльз побежал за ним, но стоило ему добраться до вершины стены, как стена содрогнулась под его ногами, а в голове зазвенело от оглушительного грохота. Чарльз покачнулся и ухватился за парапет, чтобы не упасть, выглянул из-за парапета. Отсюда были видны высокие берега Уиллоу-Крик и железнодорожный мост… точнее, то, что от него осталось. В воздухе клубилось огромное багровое облако, обломки моста стремительно падали в воду, как недавно падали стрелы. Облако рассеивалось, и сквозь дым были видны полотна моста, покорёженные и искривлённые, точно смятые огромными руками. И к взорванному мосту приближался ревущий поезд… – Нет, – прошептал Чарльз пересохшими губами. Поезд выехал на мост. Скрип покореженных опор паническим криком вонзился в чёрное небо, а грохот колёс казался бешеным стуком испуганного сердца. Локомотив зашатало, повело в сторону, он дрогнул и накренился, колёса с визгом проехали по одному рельсу, высекая искры, прежде чем встретить пустоту. Паровоз наклонился над пропастью так медленно и плавно, словно пытался взлететь, но вместо этого рухнул в воду, увлекая за собой остальные вагоны. Грохот металла смешался с рёвом взрыва – паровой котёл взорвался, и облако огня отразилось в тёмной, как кровь, воде. Чарльз упал на колени, закричал от боли, осознав, что только что произошло с его дорогой Таимой. Слёзы покатились из его глаз, размывая кровавые полосы на щеках, и он прижал к губам сжатый кулак, кусая кожу до крови. Какой долгий путь она прошла с ним, сколько всего они пережили вместе, и всегда помогали друг другу выжить, а теперь она мертва. Она, привыкшая к бесконечному небу, простору, ветру, погибла так страшно – далеко от родных прерий, в грохоте, в пламени, запертая в железном ящике. Стоя на коленях, сквозь слёзы он смотрел на густой дым, поднимающийся над рекой. Вот и всё. Никого не осталось. Спутники ушли своими дорогами, друзья погибли один за другим, и даже та, ради которой он прошёл весь этот путь – не более чем призрак, ускользающий взгляд со старой фотографии, еле уловимый голос, поющий где-то в глубине памяти, и сколько бы крови он ни пролил, она никогда не вернётся. Остались лишь те двое, что оставались с ним всегда, вели его сквозь огонь и воду, берегли во тьме. Не самые добрые союзники, но и они могут помочь, когда помочь больше некому. Он мечтал увидеть Птицу Грома и избавиться от этих двоих навсегда, думал, что это сделает его сильнее, но он ошибался. Сегодня они помогут ему, как помогали сотню раз. Боль означает, что ты ещё жив. Страх означает, что ты ещё не сошёл с ума. Эхо грохота ещё стихало среди гор, когда до него донёсся смех Хаггарда. Майор медленно шёл к нему, сжимая в руке саблю, и продолжал смеяться: – Где она, твоя птица? Вся нечисть, в которую вы верите, не помешала мне пристрелить твою мать, как бешеную собаку, не помешает убить тебя, и не помешает белым людям истребить всю вашу подлую расу! Чарльз по-прежнему стоял на коленях, опустив голову, точно жертва, приговорённая к отсечению головы, и палач был уже близко. Хаггард остановился в шаге от него и сжал саблю, поднимая её повыше. – Впрочем, я должен признать кое-что, – усмехнулся он, и в его синих, как грозовое небо, глазах полыхнуло отражение пламени. – Ты дерёшься почти так же хорошо, как твоя мать! Он обрушил саблю на склонённую шею Чарльза, и в последнюю секунду металл звякнул о металл – Чарльз поднял мачете и отразил удар не глядя, одновременно вскакивая на ноги. Хаггард, вложивший все силы в удар, покачнулся, потеряв равновесие, и не успел выпрямиться – Чарльз сделал выпад, и мачете задело мундир Хаггарда на левом плече, вспарывая ткань. Погон отлетел в сторону, золотые дубовые листья сверкнули в отблесках пламени. Хаггард вскрикнул больше от изумления, чем от боли, ударил клинком по клинку и отступил на шаг, тяжело дыша. На плече белая ткань окрасилась уже не только чёрной копотью, но и алой кровью, но он этого даже не заметил. Чарльз продолжал наступать на него, обрушивая сильные рубящие удары сверху, и хоть это по-прежнему были простые удары новичка, Хаггард едва успевал их отражать. Он снова бросился в атаку, внезапно рубанул саблей справа налево совсем рядом с вытянутой рукой Чарльза, целясь в кисть, но Чарльз успел уйти в сторону, и тут же повторил этот приём, Хаггард буквально в последний момент успел повернуть руку так, что мачете вместо того, чтобы ударить его по руке, звякнуло об эфес сабли. Скрипнув зубами, Хаггард отступил назад, возвращаясь в закрытую стойку, а потом снова атаковал, на этот раз в живот. И опять Чарльз ушёл в сторону от его удара, слегка поворачиваясь, и с криком взмахнул мачете, с разворота полоснув Хаггарда по животу. Теперь уже закричал Хаггард. Рана была неглубокая – основной удар пришёлся на ремень и мундир – но болезненная, по белой ткани снова расползлись кровавые лепестки. Но теперь Хаггард понял, чего добивается полукровка – он ушёл в зеркальную защиту, повторяет все действия нападающего. Типичная ошибка новичка, такая тактика эффективна лишь против других новичков. За ошибки надо платить. Хаггард выпрямился, поднял саблю и нанёс простой удар справа, который Чарльз легко отразил. И как только клинки соприкоснулись, Хаггард тут же провернул их мощным движением от локтя и плеча. Сабля и мачете заскрежетали друг о друга, поворачиваясь концами клинков к доскам, и Чарльз оказался полностью открыт для удара. Хаггард выхватил кинжал и ударил вперёд, расхохотался, не чувствуя крови во рту за сладким вкусом победы. Вложенный удар был его любимым приёмом, отточенным до совершенства. Он не учёл только одного – что Чарльз ждал этого удара. И как только Хаггард провернул свой финт, Чарльз сделал то же самое, что когда-то вывело из себя Хесуса Мануэля Армихо – сжал левую руку в кулак и с чувством, от души ударил майора Хаггарда в нос. Хаггард отшатнулся, зажал левой ладонью нос и взвыл. После его самоуверенной речи этот сдавленный гнусавый вой звучал так жалко и нелепо, что Чарльз едва не расхохотался. Но вместо смеха с его губ сорвался яростный крик, и он снова бросился в атаку, точно не замечая крови, которая струилась у него из раны в боку и пропитывала одежду. Хаггард неловко отбил два удара сверху, но третий выбил саблю у него из руки, и она со звоном перелетела через парапет и полетела вниз, вращаясь в воздухе, мигнув на прощанье отражённым светом. Хаггард застыл на краю стены. Из носа текла кровь, и сырой ветер холодил окровавленную кожу, опять напоминая о том холодном весеннем дне, когда Хаггард совершил ужасную ошибку, оставив в живых маленького ублюдка, который теперь медленно шагал к нему. Кровь стекала по лезвию мачете, капала на доски, прямо как тогда, в маленьком доме посреди заснеженных гор. Хаггард внезапно так отчётливо вспомнил этот звук, и его ноздрей снова коснулся запах дыма и снега, его губ – вкус крови и мёда. Нет, только не так! Он не собирается умирать вот так, из-за дурацкой ошибки! Чарльз продолжал медленно идти вперёд, глядя ему в глаза, и Хаггард не мог отвести взгляд. – Ты искал Ларссона, – хрипло сказал Чарльз. – Он жив. У него прекрасная семья, он в безопасности, он далеко. Ты никогда ему не навредишь. Ни ему, ни кому-то ещё. Хаггард метнулся было в сторону, но Чарльз быстро шагнул навстречу, отрезая ему путь. Он выставил вперёд мачете, и клинок задрожал так близко у шеи, что Хаггард почувствовал запах собственной крови. – Нет, – хрипло сказал он. – Нет. Остановись. – Ты даже не представляешь, сколько раз я слышал эти слова, – сказал Чарльз и взмахнул мачете, как его мать когда-то взмахнула ножом. Хаггард схватился обеими руками за шею. Его лицо побелело, белые перчатки почернели, кровь застучала по доскам. Он смотрел вперёд, в сторону разрушенного моста. Дым поднимался в небо, и из этого дыма медленно развернулись огромные крылья. Они всё раскрывались и раскрывались, расправляя чудовищные перья, острые, как клинки. Губы Хаггарда снова открылись, но он больше не мог ни говорить, ни кричать, ни дышать; кровь потекла изо рта, он сделал пару неуверенных шагов в сторону, его ноги подкосились. Прежде чем он успел упасть на колени, Чарльз снова бросился на него, с криком вонзил мачете ему в живот. Хаггард захрипел от боли, вцепился окровавленными пальцами в его плечи. Он всё ещё не мог перестать смотреть в небо, туда, где летела, приближаясь к нему, Птица Грома. – Смотри на меня! – крикнул Чарльз, глядя ему в глаза. – Она смотрела тебе в глаза до самого конца! И ты будешь смотреть на меня! Он глубже вонзил мачете в живот Хаггарду, проворачивая клинок, и кровь хлынула изо рта Хагагрда уже не струёй, а ручьём, рекой, водопадом. Его глаза открылись так широко, что чуть не вылезли из орбит, их грозовую синеву пронзили кровавые молнии, а потом Чарльз резко провернул клинок, вспарывая живот сверху вниз, до паха, и провернул ещё один, последний раз, прежде чем медленно вытянуть клинок наружу. Хаггард повалился на спину, хрипя от боли, обливаясь кровью, которая текла изо рта, из горла, из огромной раны на животе, пропитывая белые брюки. Чарльз наступил на кусок плоти, выпавший из распоротых штанов: – Смотри на меня! Что, скотина, получил удовольствие? Как тебе на вкус такой поцелуй? Ответа не было. Хлопья пепла сыпались на мёртвое лицо Уэйна Рассела Хаггарда, заметали его застывшие глаза цвета грозового неба. Чарльз тяжело отступил назад. Ещё раз посмотрел в сторону взорванного моста, потом снова кинул взгляд на тело человека, ради смерти которого проделал весь этот безумный путь. И начал медленно спускаться вниз. Огонь уже угасал. По двору крепости плыли пятна лунного света. В них Чарльз видел свою тень – огромную и длинную, как у великана, в которого обратился Вакиньян после поединка с Унктехи, когда пришёл к уцелевшим после потопа людям и вместо смерти и войны принёс помощь и надежду. Вот что ускользало от него на всём его пути. Дух грома и огня далеко не всегда является людям в облике чудовища, отнимающего рассудок. Чарльз должен был вспомнить об этом ещё тогда, в Армадилло, когда увидел в зеркале собственное лицо, пересечённое свежим шрамом в виде молнии, посмотрел в свои глаза, налитые кровью и красные, как огонь. Он должен был правильно понять слова старого шамана, сказавшего ему, об огне в его глазах. Как у всего на свете, у Вакиньяна есть две стороны. Тёмная и светлая. Иногда тёмная сторона даёт больше знаний и мудрости, чем светлая. Но именно светлая заставляла его идти к своей цели самым длинным и извилистым путём, и в итоге привела его к победе. Чарльз подобрал свой обрез и сунул его в кобуру. Подумал о том, что нельзя оставлять здесь тело Армихо, нужно вытащить его и похоронить, как полагается, но стоило ему сделать шаг, и он почувствовал, что силы его оставляют. Всё же он заставил себя дотащиться до Армихо, взвалить его на плечи и вместе с ним пойти к выходу из крепости. Упал он уже за воротами. Рана от ножа снова отозвалась болью, но уже не во всём теле – ноги начали холодеть, он их почти не чувствовал. Потом начали холодеть пальцы рук, потом запястья, и он едва успел перевернуться на спину и сжать холодные пальцы Армихо, прежде чем руки окончательно ему отказали. Облака дыма улетали направо – ветер дул с Запада, и казалось, что стоит только вдохнуть поглубже, и почувствуешь запах цветущих горных лугов. Да, дым уходил направо, и над самой головой небо было затянуто лишь облаками. Ханхепи-Ви смотрела на него сквозь эти облака, расплывчатая и зыбкая, словно её светлый лик затуманили слёзы. Чарльз почувствовал, что кровь наполняет его рот. Вкус крови был сладковатым, и такой же свежей сладостью отдавал воздух, наполненный дымом. Наверное, именно это имеют в виду люди, когда говорят, что месть сладка. А может быть, он просто не может надышаться перед смертью. – Вакан Танка, - выдохнул он, и несколько капель крови вылетели из его рта. – Оншимала йе… ойате вани вачин ха…* Ветер унёс его слова. Вряд ли Великий Дух их услышит. Но сейчас Чарльза это уже не заботило. Ему просто хотелось услышать что-то напоследок, и пусть лучше это будет родной язык, чем что-то другое. *** Летящее Перо бросилась вперёд, в её руке сверкнул нож. Уэйн Хаггард увидел это в последний момент, но не успел увернуться. Его руки метнулись вверх, зажимая перерезанное горло, и кровь мгновенно пропитала перчатки, горячими струйками пролилась на снег. Фил Ричардс громко вскрикнул, взвёл курок, но не успел выстрелить – Нед Смит сорвал томагавк с пояса, всадил ему в голову. Кровь потекла по пятнистой чёрно-белой коже, заливаясь за воротник форменного кителя, и Ричардс осел на снег рядом со своим командиром. Дэвид Доэрти замер, задыхаясь от потрясения, отступил назад, всё ещё приставляя пистолет к голове ребёнка. Нед оттолкнул от себя тело Ричардса, выдёргивая томагавк, и бросил его в третьего солдата. Доэрти неловко взмахнул руками, его голова резко откинулась назад, и он упал на снег, раскинув руки. Чарльз упал на колени, задыхаясь от страха. Ему снова вспомнилась та страшная ночь в Небраске, когда кровь и смерть были так близко… Он чувствовал, как кровь Доэрти стекает по его лицу и волосам, как его собственная кровь пропитывает рукав, как холодный ветер обжигает рану на руке, и паника заставляла его сердце метаться в груди, как пойманная птица. – Тихо, мальчик, – папа обхватил его руками, поднял и прижал к себе. – Я с тобой. Мама тут же оказалась рядом, её тёплые руки утирали кровь с его головы. Чарльз уткнулся папе в плечо и расплакался от боли и ужаса, хотя понимал, что он уже большой мальчик, ему десять лет, плакать не полагается. Но по коротким рваным вздохам он понял, что папа тоже плачет. А потом мама обхватила руками его голову, её губы поцеловали его окровавленный лоб, и эти губы тоже были мокрыми от слёз. – Всё позади, – прошептала мама. – Мы рядом. Мы с тобой. Просто закрой глаза и считай до ста… Он послушался, и шептал непослушными губами одно число за другим, а родители обнимали его и друг друга, и всё было позади. Потом, когда он успокоился, то смог помочь папе и маме быстро собрать всё самое необходимое, навьючить вещи на испуганных лошадей. И втроём они покинули это место, растворились в синих весенних сумерках, и налетевшая метель замела их следы. Брошенный дом затих, потрясённый внезапным одиночеством. Пятна крови медленно подёргивались инеем. Хлопья снега сыпались на мёртвое лицо Уэйна Рассела Хаггарда, заметали его застывшие глаза цвета грозового неба. *** Сара стояла на передней подножке вагона и пыталась отдышаться. Руки намертво вцепились в дверной проём, точно вместо пальцев были железные когти автоматической сцепки Джаннея. Совсем недавно она снова и снова без толку тянула и дёргала замок, но сцепка лишь дребезжала, не желая разъединяться, пока Сара не вспомнила, что тянуть нужно не за петлю, а за сам расцепной привод. И как только она схватилась за него, то он выскользнул из паза так легко, что она едва не упала под колёса вагона – тянула-то сильно. Вагон ещё немного проехал по инерции, потом дрогнул и остановился, а Сара всё стояла на месте, глядя за поворот, и не шелохнулась даже когда услышала ужасный, запредельно громкий грохот летящего в пропасть поезда, и сразу после него – гул взрыва. Испуганное ржание и топот лошадей заставили Сару прийти в себя. С трудом разжав пальцы, девушка утёрла слёзы с лица, не замечая, что пачкает щёки машинным маслом. Потом развернулась, прошла через весь вагон и открыла двери. Лошади одна за другой выскакивали из вагона и убегали прочь, задрав хвосты и высоко подняв головы, крича в ночи, зовя своих хозяев, и им в ответ неслись радостные крики на непонятном языке. Сара спрыгнула на землю, и гравий насыпи захрустел под её сапогами, когда она подошла к Таиме. Лошадь не убежала, но явно была готова к этому; она нервно крутилась на месте, махала хвостом и смотрела на Сару настороженно и тревожно. – Тихо, девочка, – Сара протянула руку, похлопала лошадь по шее, другой рукой начала рыться в карманах. Достав кусочек сахара, она протянула его лошади на раскрытой ладони. Таима аккуратно взяла сахар, и тут же с отвращением фыркнула, высунув язык: ей не понравился вкус машинного масла. – Я на тебе поеду, не против? – Сара оперлась руками на спину Таимы, вскочила на неё. Без седла было неудобно и страшно, но Таима шла медленно и ровно, выбираясь из дыма, пока Сара не встретилась глазами с высоким старым индейцем. Тот окинул задумчивым взглядом и её, и Таиму, а потом кивнул: – Мне кажется, у нас есть общий знакомый. … У самых стен Форт-Глетчер они услышали, как кто-то еле слышно бормочет на лакотском языке, и только благодаря этому смогли найти в сплошном дыму два неподвижных тела. При виде Армихо Сара тихо вскрикнула и зажала себе рот руками. Чарльз выглядел ничуть не лучше: весь в крови с головы до ног. Но когда Таима наклонилась над ним и тихо фыркнула, то он открыл глаза и слабо улыбнулся: – Я в порядке, девочка. Я просто немного устал. Твой дух не даст мне заблудиться на пути в вечные угодья… – Рановато радуешься, – спокойно сказал Хэнмот, наклоняясь над ним и хватая его за руку, перекидывая её через своё плечо. Чарльз задрожал от боли и вцепился ему в рубашку. – Всё-таки идём на дело вместе, да? Будешь работать бесплатно на белого фермера – не забудь выпить за меня. Чарльз ничего не ответил, потому что в этот момент Сара обнимала его и всхлипывала на его плече, и от того, что она крепко прижалась к нему, его рана мучительно болела, так что он прилагал все силы, чтобы не кричать. Всё же он смог обнять девушку в ответ одной рукой. Вдвоём они помогли ему забраться на Таиму, и Сара запрыгнула на лошадь впереди него. – Я не смогу ехать, – пробормотал Чарльз, роняя голову на плечо девушке. – Держись тогда, – велела Сара, и он послушно обвил одной рукой её талию, другой вцепился в гриву Таимы. Лошадь мягкой рысью бежала прочь. Прижавшись щекой к плечу Сары, Чарльз смотрел назад. Над стенами Форт-Глетчер таял дым. В небе разгорался алый рассвет. * Великий Дух, сжалься надо мной и защити мой народ (язык Лакота)