Потерянное счастье или второй шанс.

      Бросив быстрый взгляд на часы и поразившись тому, что они проспали до обеда, Дазай мягко улыбнулся. Давно так хорошо и спокойно не спал. Наверное, никогда так не спал. Легонько ущипнул себя, чтобы проверить сон ли это. Потому что если сон, то он не хочет просыпаться. Не сон.       Сейчас, при свете нового дня, он смог поближе рассмотреть своё сокровище. Интересно, почему он такой маленький? Откуда на правой щеке этот шрам, который ни капельки не уродует лицо? Наверное, это было больно. Всё те же приоткрытые губы, которые являлись ему во снах. Растрёпанные волосы хаотично разбросаны по подушке. И щёки, румяные милые щёчки, которые так и просят, чтобы их зацеловали. Дазай не в силах удержаться, проводит рукой по щекам. Мягкие. Приятные. Он еле касается шрама, очерчивая его причудливый изгиб, проводит по неизвестно откуда взявшемуся небольшому синяку на лбу, что омрачает фарфоровую кожу. Делает всё тихо, боясь потревожить сон ангела, что приютился рядом. Перебирает мягкие волосы, с трудом сдерживаясь, чтобы не заурчать от удовольствия.       Рука замерла при шевелении. Потревожил. Дазай тонет в океане глаз, что смотрят на него с опаской. Малыш испугался. Неудивительно, сколько он пережил за эти четыре года, наверняка потеря дееспособности одного глаза не единственное, но он все ещё прекрасен. Его лучик.       Чуя изумлённо уставился на Дазая, не зная как реагировать. Обстановку в квартире признал, но от этого ещё больше вопросов. Встретившись с глазами цвета коньяка, видит в них что-то необычное. То, чего раньше не было или не замечал. Где-то там плясали огни, перекрывая радужку глаза. Так выглядят наркоманы при виде долгожданной дозы. Взрослая рука оглаживает щёку.       Чуя боится разорвать тишину, она приятно грела, как стена. Если он её нарушит, кажется, что некий океан выйдет из берегов и затопит. Шатен срывается первым. Он терпел, как для себя отмечает, слишком долго, а ждал и того дольше. Притягивая рыжего нежно целует в лоб. Вкусно. В щеку. Ещё. В висок. Больше. Невинно приникает, как мать к своему чаду, к губам. Ещё. Дазай зацеловывает его. Обрушивая волной своё нетерпение. Губы, нос, щёки, лоб, всё. Снова и снова. Чуя не знает куда себя деть от неожиданной ласки, тихо охает, периодически жмуря глаза. Такого не ожидал. Никогда.       Тормозом для Дазая стало урчание, что исходило из живота мальчика. Накахара довольно давно не ел. Щёки едва заметно покраснели от проницательного взгляда глаз напротив. Он не хотел разжимать руки, не хотел отпускать только что найденное сокровище. Что, если он отвернётся и тот просто исчезнет? Но, если его Чуе что-то нужно, Дазай обязан это сделать. Проведя рукой по волосам, не удержавшись, ещё раз целует прядь, подымается с постели. Не отрывая взгляда покидает комнату.       Чуя проводил того взглядом. Место, где секунду назад лежал суицидник, начало охватывать холод. Ком эмоций пульсировал внутри, не зная куда деться. Родная квартира казалась западнёй, что поглотит тебя при одном неверном движении. И она гложила. С кухни доносится шум готовки. Если бы Дазай знал, что подобное произойдёт, то непременно подготовился бы. Холодильник не блистал обилием продуктов, а кухонная утварь падала из рук. Они тряслись. Осознавание того, что в соседней комнате нежится в постели сам Накахара, которому он подаст завтрак — будоражило.       Чуя не смог долго терпеть давление, не решившись отвлечь шатена, который по виду был на пике блаженства, разбивая яйца об угол сковородки, отправился в ванную.       Только там понял, что в квартире ничего не поменялось. Ничего. Совершенно. Всё те же шампуни украшали полки, те же полотенца. Здесь жили, но ничего не меняли. Даже запах — всё тот же освежитель с ароматом кофе. Открыл ящичек. Всё так же. На раковине в стакане стоит две зубных щётки. Его и, кажется, Дазая. Словно тот старался поддержать некую ауру этой квартиры всё это время. Чуя сглотнул.       Дазай перебрал футболки, ища ту, что поменьше. В сковородке приятно потрескивало. Все его вещи были большими для мальчика. Выбрав ту, что показалась ему самой маленькой, тихонько постучался в дверь ванной. Поздно осознал, что мог дать тому одну из его старых футболок, коих было одна или две для сна. Но так даже лучше. Футболка с небольшим воротом, что делает её больше похожей на водолазку с короткими рукавами — не должна сильно спадать с плеч. Шум воды послужил ответом, и он, тихонько приоткрыв дверь, вошёл. Быстро схватив футболку того, закрыл дверь, дабы не впускать холодный воздух. Чужая футболка без сожаления отправляется в мусорку. Он бы и шорты поменял, но ничего с ремнём или того, что не спадёт, не было. Смотреть на мучения и попытки придержать сей предмет было бы забавно, но не стоит гневать ангела. Покупка новых вещей отложится на потом.       Плита выключена. Кухня пропитывается запахом жареного яйца и сыра, который он туда кинул. Гордо положив своё творение на стол, сел на стул, нервно ожидая, когда Чуя покинет уборную. Долго. Нога нервно постукивает по полу. Время тянется невыносимо, когда того нет рядом. Прибор лежит неровно. Нет, не так, раньше было лучше. Ручка кружки тоже смотрит не в ту сторону — ему будет неудобно её брать. Может лучше поставить её справа?       Чуя начал хаотично перебирать варианты. Вот только их не было. Ничего. Совершенно. То, что происходило сейчас, больше походило на безумие, чем на что-либо реальное. То, что ребята из конторы приняли, он понял. Как никак с этими людьми связано много чего. Нет, он тоже скучал, но думал получить немного иной расклад. Хотя сам не знал какой. Просто тогда, когда он увидел свои похороны, людей на них, внутри что-то щёлкнуло. Не сломалось: ломать там уже было нечего. А именно щёлкнуло. Стоять и смотреть, как люди, которых ты в какой-то степени считал роднёй, хоронят тебя, не запариваясь даже над телом. Он тогда долго думал, что, может, всё-таки умер. Может, он всего лишь неупокоенная душа, которой позволено лицезреть свои поминки. Если бы не интересующиеся и брезгливые взгляды, что он ловил на себе по дороге, то не убедился бы в своей же живучести. Даже наверное подошёл бы поближе, посмотрел на тело.       Но он был жив. А гроб, скорее всего, пуст. Возможно, судьба решила пожалеть его и даровала шанс на новую жизнь. Жизнь, в которой нет места болезненной привязанности. Жизнь, в которой он, возможно, будет выживать, но не существовать. Было больно оставлять Дазая, но прийти к нему в таком виде — смерти подобно. Хотя, её он как раз таки перенёс. Оставлять его было мучительно. Ужасно больно, хоть и вправду ложись да помирай; первые пару лет мысли о том, что парень без него повесился, душили и ломали. Но он справился. Тот Чуя уже мёртв.       Его похоронили в красивом гробу, традиционно бросив на крышку цветы.       Видеть Дазая живым и здоровым — счастье. Он действительно рад за него. За него и за того, кто не давал ему это делать. Возможно, Ацуши или Рюноскэ вытаскивали из петли. Или Куникида отбирал лезвия, не чураясь кричать. Возможно, у него появился любимый человек, ради которого он живёт. Кто знает? Чуя им безумно благодарен. Вот только запах освежителя воздуха возвращает в реальность.       Даже если предположить, нет только предположить, что Дазай после его смерти успокоился. Взялся за ум или даже, возможно, вспоминал погибшего добрым словом, на что он и не надеется. Всё равно ничего не складывается. Извращённая. Очень извращённая и отвратительная пытка. Сидеть, заперевшись в туалете, ощущая приятную тягу в волосах от почти холодной воды и думать. Убьют. Скажут. Сделают. Чего ожидать?       Скорее всего, ничего хорошего. Это же Дазай. Способен разве что резать свои руки и сердца других. Сердце Чуи стремилось к лечению, но некоторые раны просто не затягиваются. Особенно, если это раны длиною в жизнь.       Поднял футболку над головой полностью расправляя её. Ещё тёплая, кажется, недавно проутюжили. Тонет в ней — приходится по глупому заправить в шорты. Слава Богу, с воротом, в который, наверняка с трудом, протискивается кудрявая голова, в то время как Чуя со свистом пролетел.       Защёлка тихо поворачивается.       Почти невесомо, вместе с паром, что сочился через приоткрытую дверь, в коридор заступили две маленькие ножки. Не знал, идти ли ему дальше. Словно в клетке с диким зверем, что пожирал взглядом. Коньячные глаза затопила волна, доселе невиданная. По крайней мере, в этом человеке. Причём Чуя не знал, что именно играло в них. Возможно, всему виной зрение, к которому он всё ещё не может привыкнуть.       Осаму соскочил, отодвигая стул и смотря на рыжего, как наркоман на новую дозу. Деваться некуда. За каждым твоим движением следят, словно контролируют, что Чуя в любой момент схватиться за вилку и воспользуется ею не по назначению. Или возьмёт стул, разобьёт стекло и вылетит из помещения. Грустно признавать, что он хотел бы это сделать, пусть и придётся испортить раму некогда любимого дома. Сейчас это уже не дом. Ловушка. Удушающий капкан, в котором Чуя, на своё удивление, обнаруживает себя редким животным. На лице шатена играет улыбка, в которую он когда-то влюбился. Вот только сейчас она пугала своей широтой и… искренностью?       В приглашающем жесте стул легонько отъехал от стола, на котором дымился импровизированный завтрак. Ножки противно разрезали тишину, которую Накахара не хотел нарушать. Что он хочет? Чтобы Накахара сел за стол и поел? Поел то, что шатен, по всей видимости, приготовил? Какова вероятность того, что еда отравлена или чего хуже? Кажется, такого числа Чуя не знает.       С психопатами следует играть по их правилам и не в коем случае не поворачивается спиной. Всё так же, не отводя взгляда от мужчины, забирается на стул. Делает это с помощью гравитации, дабы показать, что все ещё силен. Хотя бы создаёт видимость. Шатен тут же садится напротив, выжидающе смотрит. В глазах играет блаженство, когда маленькая рука приподнимает в нерешительном жесте вилку. Сглотнул, глядя на подданство и на подначивающего Дазая, руки которого заметно дрожат, а голова кивает, как бы говоря тому спокойно приступить. Для него расстояние даже длиною в стол неописуемо велико. Хочется обнять, поднять, потрогать, что угодно, но стать как можно ближе. Нужно держаться, не спугнуть. Жалобно скулит, когда мальчик оставляет вилку, берясь за чай. Если его решили травануть, то, скорее всего, подмешали в напиток. Из чашки с малым паром исходил аромат простого чёрного чая с двумя ложками сахара.       Нос ничего не чувствует, и с девизом «чему быть, того не миновать» Чуя делает глоток. Бергамот приятно греет горло, нежно и любяще обволакивая всё на своём пути. От подобной теплоты желудок еле слышно журчит. Чуя хотел бы знать, с какого момента живот стал так много разговаривать, ведь, обычно, даже поголодав пару дней от него ни звука. Не найдя другого объяснения, сводит всё к нервам.       Но Дазай тут же вскакивает, придвигая тарелку как можно ближе и набирает что-то в телефоне. Что ж, видимо, пока не поест никаких разъяснений ни от шатена, ни от него не получится. Бросив оценивающий взгляд на шедевр кулинарии от суицидника, берётся за вилку.       Омлет действительно вкусный, а сыр приятно тянется. Это вам не те отголоски продуктов, которыми они перебивались с Иоши. Да, сейчас у них всё хорошо, даже мясо перепадает, не говоря уже о сладком, что они оба любят. Периодически Чуя покупал конфеты или ингредиенты для выпечки. Такие моменты сродни празднику. В отличие от сладкого, без которого братья жить не могут, мясо непосредственно связано с Эйко. Девушка нередко таскала им «счастливые пакеты» для романтического ужина, готовя его на пару. Она тогда удивилась познаниям мальчика в кулинарии, но легко это приняла. Эйко, по мнению самого Накахары, была изумительна. Не только терпела непутёвого брата, но и всячески им помогала. Уж не знает, что красотка блондинка с изумрудными глазами нашла в Иоши, но радость это не омрачает. Вместе года два точно.       Тарелка быстро пустеет, и Чуя понимает, что Дазай буквально не дышит. Сидит, словно боясь пошевелиться, покуда пища не исчезает в мальчике. Откладывает столовые приборы, выжидающе смотря на мужчину, который, судя по всему, не верит, что тот съел его готовку. Страх быть отравленным возрос, но ситуации это не меняет. Больше нечем прикрываться, и Чуя чувствует, что начинает закипать. Опасливый огонёк ярости трепещет внутри, вынуждая разрушить стену, падая в бездну за ней.       — Дазай.       Смог произнести только это, но, кажется, тому и этого было достаточно. Слово из пяти букв стало спусковым крючком неизвестного механизма. Стул падает. Он подскочил, оперевшись руками на стол, выведенный из лабиринта своих мыслей. Чуя немного разворачивается корпусом на сидушке, когда Дазай подходит к стулу. Взгляд устремлён в омуты глаз. Руки сжаты в кулаки, а голова резко отворачивается, зажмуривая глаза. Слышит тихий всхлип. Мужчина без сожалений падает на колени, заставляя пол содрогнуться от силы удара.       — Чуя! Чуя, прости! Прости меня, — сквозь всхлипы слышится где-то с пола. Чуя ошарашенно наклоняется корпусом, пока Дазай продолжал просить прощение, — Прости, прости, прости, прости!       Он повторял имя, моля ангела о прощении, хотя и понимал, что не достоин. Чуя сильнее подался вперёд, дотягиваясь рукой до макушки. Жест дался с большим трудом, ибо слезть с места не представлялось возможности. Дазай вздрогнул и еле приподнял голову. Накахаре снова показалось, что мужчина не дышит. Ему не нужны извинения, ему нужно чтобы Осаму говорил. Извинения нужны были тому Чуе, а этот хочет услышать объяснения.       Хоть это и ошарашило, но ситуации не разрешило, потому без колебаний, но всё же с капелькой неверия, встречается взглядом с мужчиной. Глаза, что поселились в его памяти с усмешкой, ненавистью и упрёками самого существования, были до ужаса заполнены слезами, а лицо сжала гримаса боли и сожаления. Всё это не смогло перекрыть отголоски нежности, бушевавшие в коньяке. Не ожидав такой картины, Чуя проглотил слова, что собирался сказать. Воздух просто застрял в рёбрах, не зная что делать.       Произошедшее вчера казалось сном или галлюцинацией, неправильно понятой ситуацией, от странности которой хотелось лезть на стенку.       Дазай почти неощутимо касается руки, что заставила подняться. Не смея нарушить волю божества, что, несмотря на всё, сейчас сидит перед ним, ест приготовленную им еду, делит свой покой с грешником, повинуется.       — Чуя, — Дазай хватается за руку, целуя ладонь мальчика и переплетая причудливые изгибы линий ладони.       Такой маленький. Крошечный по сравнению с собой предыдущим. Он и раньше не блистал ростом и видной мускулатурой, от чего ему всегда хотелось уничтожить все преграды, дабы светлому лику не пришлось пачкаться в несовершенстве этого мира. Но он сам стал тем, что жаждал уничтожить. От того перед ним сидит мальчик, на глаз которому лет семь. Мальчик с барахлящим даром, что Дазай сразу подметил. Когда рыжий взобрался на стул, подхваченный ярким свечением, шатену хотелось остановить. Помочь осилить не только жизненные невзгоды, безжалостно убивая каждого непокорного, но и помочь с простым стулом, вилкой, салфеткой. С чем угодно. Главное, чтобы комочек был цел и счастлив. Видно же было насколько это тяжело, но гордость, упёртость и уверенность в себе не позволили тому поступить иначе. Хотелось показать, что он все ещё силён и справится с любой трудностью. За это и за многое другое Дазай его и любит. Правда это иногда играет не в ту пользу, всплывая совершенно невовремя, но это всё тот же Чуя. Его милый, хороший и безумно любимый Чуя.       — Чуя, — его имя — всё что он достоин произнести после тех лет уничтожения человека. Рыжий образ расплывается от солёной воды в глазах. Дазай вновь опускается ниже, буквально складываясь в три раза, выпуская руку, которую тут же притянули к груди в защитном жесте.       Осаму оседает полностью на пол, аккуратно беря свисающую ножку мальчика, примыкая к ней губами. Мурашки пробирают до костей новой волной с каждым поцелуем. Дазаю всё равно где тот ходил, ангел не может быть грязным. Он чист и невинен. Неполноценный готов таскать того на руках остаток своей жизни с последующей реинкарнацией, дабы нежные пяточки никогда не касались бренной земли. Готов буквально держать вместо него вилку, если та слишком тяжёлая, кормить, с детским восторгом вытирать щёчки. Всё равно для Чуи ничего не жалко. Безумие, и он сам это признаёт, но с радостью примет всё, что тот не дал. Даже если захочет потушить об него окурок, сам же и будет держать сигарету.       Чуе искренне не по себе, но каждое слово застревает в горле воздушным комком. Шатен не перестаёт звать его по имени, прося прощение. Его ноги с жаром и жадностью зацеловывают, поднимаясь по ним всё выше. Шершавая щека прижимается к худым коленям, в то время как длинные руки обнимают талию, притискивая и буквально вжимая. Чуя чувствует соленую влагу, расплывающуюся по ногам. Неуверенно забирается пятерней в кудрявые волосы. Приятная роскошь, на которую он не рассчитывал никогда.       — Чуя, прости меня, прошу прости, я этого не заслуживаю, но прошу, пожалуйста!       — Дазай? — неуверенно сглатывает, не понимая, за что конкретно тот просит прощение. Сам давно всё принял и, если можно так сказать, простил. Он ведь сам принял решение, никто не заставлял и не держал. Уйти можно было в любой момент, и он ушёл. Видеть своего мучителя в таком состоянии было непривычно и болезненно. — Дазай, за что?       — Чуя, — он сильнее вжимается в тело до боли в животе, кажется, поздний завтрак отчаянно хочет выйти наружу. — Живой, живой мой.       Чуя попытался ослабить хватку, от которой ломило кости. Не знал куда деться. Уже минут как десять на коленях ползает мужчина, не выпуская из виду и, по всей видимости, голодный до прикосновений. Страшно.       — Не уходи, пожалуйста, — Дазай прижимает с новой силой, не думая разжимать кольцо рук, лишь приподнял голову, заглянув в глаза воскресшему. — Прошу, я этого больше не переживу.       Он уткнулся лбом в покрасневшие коленки.       — Не прощай, ненавидь, ударь, избей, но больше не умирай!       Последнее он выпалил с отчаянным желанием быть услышанным вновь, подымая голову к лицу. Чуть отдалившись, взял ладошки в свои, нежно целуя комочек переплетенных пальцев.       — Прости, я сделаю всё, что ты захочешь, — торжественно клянётся тот. — Молю, позволь мне остаться в твоей жизни, Чуя! Просто позволь быть рядом, всё равно как!       И прожигает взглядом мокрых глаз, от чего Накахара чувствует себя до одури стрёмно. В голове одни сплошные линии, что не могут пересечься, потому крутятся в большой комок, не в силах когда-либо остановится. И он с радостью бы им помог, но сам застрял ещё на неверии.       Не на это он рассчитывал, когда раздумывал о том, суждено ли им пересечься. Даже в самых смелых мечтах Дазай просто плевал на факт жизни (если живой сам). Хотя не особо думал о встречи, слишком страшно и невероятно. Был занят попытками выжить, создать новую жизнь, вернуть силу да и вообще. Он попрощался и отпустил больную привязанность, потеряв прежнего себя в той мясорубке.       Карие глаза преданно пожирают взглядом, пытаясь уловить малейшее колебание мыслей. А Чуя… Чуя боится что-либо предпринять от удушающей энергетики шатена, что буквально окутывала щупальцами тело в изучающем жесте. Судорожно сглотнул. Кажется, ещё немного, и от этой картины сам заплачет, хоть и не понимает почему. Вроде всё более-менее хорошо, его не отравили, даже прощения попросили, не подымаясь с пола. Дазай замечает у рыжего чувство подставы и лёгкого дискомфорта.       — Чуя, я люблю тебя, — добивает, плавно привставая и касаясь широкой ладонью крохотной щеки, от чего тот вздрагивает. — Безумно люблю. Ты самое ценное, что когда либо у меня было. Самое дорогое, что есть. Мой хороший, я люблю тебя, слышишь?       Неслышно, боясь спугнуть, прикасается губами ко лбу. У Чуи останавливается сердце, он где-то умер. Снова. Шатен выглядит серьёзней некуда, а Накахара уже, кажется, не контролирует ничего. Безвольной куклой остаётся в ситуации, не в силах что-то предпринять или сказать.       Несколько капель собираются в уголочках глаз, плавно пикируя по коже, что не остаётся без внимания взрослого.       — Чуя, что такое?! — взволнованно спрашивает тот, не отпуская ладони. Что он сделал не так?! Как обидел?! Как исправить?! — Я сделал что-то не так?! Тебе противно?! Нехорошо?! Грустно?! Что мне сделать?!       Для Дазая эта информация намного важнее, чем все те секреты, что он добывал в прошлом. В глазах, что находятся непозволительно близко, виднеется страх. Чуя с нехилого расстояния ощущает бешеное сердцебиение Осаму, в то время как его, кажется, и вовсе остановилось.       — Нет, всё хорошо, — с запинками и с трудом выговаривая каждый звук, что больше похоже на мямленье котёнка, пытается сделать хоть что-то. Выходит так себе.       — Тогда почему ты плачешь? — он подаётся ближе вперёд, дабы заключить маленький комочек в объятья, прижимая макушку к плечу и зарываясь в огненный, немного мокрый после душа, водопад рукой. — Прости, я снова тебя расстроил.       — Всё хорошо, — то ли для мужчины, то ли для самого себя выдаёт Чуя. Вот только слёзы почувствовали вкус свободы. Боль и одиночество, копившиеся все года, вылились наружу потоком слегка солоноватой воды. Дазай не переставал успокаивать, тихо нашёптывая обещания, что отныне всё будет хорошо. Для этого он сделает всё.

***

      Мужчина животной яростью отреагировал на дверной звонок. Однако скрыл факт своего раздражения, что вынудил его оставить своё счастье. Счастье, почувствовав свободу, скрылось в единственном убежище — ванной. Капли холодной воды большой гурьбой бьют по лицу.       Красные глаза, мокрые дорожки и забитый нос — свидетели и соучастники того, что произошло.       Буквально чувствует нетерпение Дазая за дверью, что, очевидно, очень быстро разобрался с нежданными гостями. Вечно сидеть здесь не выйдет, хотя очень хочется. Чуе всё ещё страшно и почему-то до одури стыдно.       Глубоко вздохнув, открывает дверь, сразу врезаясь в стоящего за ней шатена. Дазай приветливо улыбается, сразу обнимая, притаскивает на руках. Слышать, как рыжий вздыхает и выдыхает воздух, дышит — бесценно. С нежностью и неверием вдыхает запах старого шампуня, что оставил свой аромат в огненных кудряшках после душа. Они немного мокрые, и, поразмыслив, заходит в ванную, наклоняясь к нижнему ящику. Своя ноша не тянет, он легко извлекает инструмент для сушки. Опустив тело на стиральную машинку, на которой лежало несколько полотенец, включил фен. Тёплый воздух вместе с изящными пальцами перебирал локоны. Чуя нескрываемо кайфовал, пока Дазай досушивал ему волосы, нежно поглаживая каждую прядку.       Фен прекращает раздражающую трель и исчезает в недрах ящика, что тихонько закрылся.       — Вот и всё, — довольно зажмурился шатен, поднимая и опуская пушистые прядки, играясь ими вместе с воздухом.       — Спасибо, — не зная что на это сказать, ибо Дазай вёл себя так, словно это норма и это именно то, чем он занимался всю жизнь, поинтересовался. — Кто приходил?       — А, это, — он с детским восторгом выдал. — Пойдём!       И, вопреки своему предложению, поднял на руки. Чуя неловко и с укором заглянул в глаза.       — Я и сам пойти могу. — его аккуратно вынесли из ванной.       — Знаю, — нежно потёрся своей щекой об его. — Ты такой лёгкий и маленький!       — Не начинай, — попросил тот, не желая возвращаться в унижения.       — Миленький, маленький мой, — сильнее прижимает крохотное тело к груди. Боже, готов держать того на руках вечно. Почему такой лёгкий? Совсем не ест? Но ничего, он это исправит. — Только мой. — тихо нашёптывает.       Чуя вскидывает рыжую бровь, вызывая у Дазая приступ милоты, глядя на стол. Несколько больших фирменных пакетов давно забытого, но любимого места. Садит на стул, словно хрустальную куклу, проверив, усидит ли она, удобно ли ей. После зашуршал упаковкой, извлекая тёплые контейнеры.       — Это Mutekiro*?       — Да, — воодушевлённо приставил несколько контейнеров. — Переложить в тарелки? Или может подогреть? Террин**, вроде, подают холодным.       — Зачем так много? — вот что им делать с пятью пакетами элитного французского ресторана, в котором он некогда любил ужинать, так ещё в каждом пакете по несколько контейнеров. Чуя бросил взгляд на Тарт татен***, что как и большинство блюд были дружественно разложены перед ним, зазывая попробовать. Давно он не ел, и дело не только в четырёх годах. Перестал ходить туда после первого перемирия, как-то не лежала дорога, что-ли. Хотя место поистине потрясающее, со своей атмосферой, с неплохой винной картой, вкусной едой и чарующим оформлением. Чуя бы даже назвал это место родным, где каждый работник встречал с улыбкой и далеко не только потому что так положено по этикету. Каких гостей тот ждёт, что заказал на дом еду из места, что не каждому позволяет такую дерзость.       — Вот, — аккуратно положил приборы, выжидая реакцию Бога. Стоял максимально, насколько позволяло расстояние, близко, пытаясь унять дрожь в руках и безумное желание прижаться ближе. Хотел бы поспорить с тем, что это не много, но разве тот послушает. Опережая чужой вопрос, сознался: — Тебе нужно поесть.       — А…       — Омлет? Не смеши меня! — выкрикнул, тут же стушевавшись. Верно, следует объяснять и проговаривать каждое своё действие, дабы пресечь ненужные мысли. Они только встретились, и Чуе явно не по себе. Последний раз, когда они виделись, Дазай кидал посуду. Конечно, он никогда бы не подумал попасть, но актёр из него убедительный. Сам виноват, что чудо пережило столько всего. Теперь шарахается от простого предложения поесть. Осаму понимает, что Накахара шарахается именно от его предложения поесть, в конце концов он много нехорошего сделал. Но торжественно клянётся, что постарается хотя бы немного компенсировать всё в будущем. Просто потому, что любит и жалеет, что не делал этого ранее. — Прости солнце, просто… Ты ведь поначалу не притронулся к еде, потому что думал, что она отравлена?       Чуя плавно опускает голову, боясь помыслить, к чему тот ведёт.       — Значит, если я закажу при тебе еду, то от этого будет меньше подозрений? — грустно вынес он, снова коря себя за грехи. Им придётся много работать, но он готов терпеть столько, сколько потребуется, и даже больше.       — Но зачем так много? — всё ещё находясь на стадии то ли отрицания, то ли принятия, продолжил идти по логической цепочке. Придерживаться этой нити разговора было жизненно необходимо, иначе Чуя просто исчезнет в ситуации без знания дела. — Придёт кто-то ещё?       Дазай, разобравшись с блюдами, снова падает вниз, располагая свою голову на тощих коленях.       — Нет, солнце, — тихо промурлыкал он, полностью довольный своим положением. — Это всё тебе.       Чуя оторвал взгляд от мужчины, что вновь ограничил участок передвижения, глянул на родной стол, что был загромождён изысканными блюдами французской кухни. Не осталось ни одного участка, где было бы видно деревянную столешницу. Сглотнул. Дазай, словно почувствовав мельчайшее изменение, поднял голову.       — Мало? Невкусно? Хочешь чего-то другого?       Чуя начинал раздражаться. Ему не нравилось то, как перед ним пресмыкаются, боясь обидеть или задеть хоть чем-то, тем самым ограничивая. Если до этого пытался держать себя в руках из-за опасности и не стандартной ситуации, то теперь пошёл явный перегиб. Стало как-то не по себе от щенячьих карих глаз и факта того, что ради его сытости провернули это. Не стал задавать некоторые вопросы. Решение отложить их до лучших времён тоже сыпалось, ибо для вопросов по типу «почему?», «зачем?», «как?» хорошее время никогда не наступит.       — Дазай, этого слишком много.       Серьёзно и спокойно выдал он, глядя в глаза. Следует обнаружить рамки поведения в этой ситуации.       — Много? — для шатена словно открыли детский секрет. Он с неподдельным неверием осмотрел стол. Почему много? Ему кажется, что даже мало, слишком мало, вы только гляньте на торчащие кости мальчика, что он ему и припомнил. — Или ты хочешь выпить?       Сам ответил себе на вопрос, смотря на того, ожидая знака о верно принятом решении.       — Не подумай, я не запрещаю, просто как отреагирует тело на алкоголь? Но, если ты хочешь, я налью!       Чуе пришлось буквально вцепился тому в руку, ибо мужчина резко ринулся в сторону хранения святая святых. Логично, что рыжий на протяжении последних лет не прикасался к спиртному вообще. Кто нальёт маленькому мальчику, пускай тот на деле давно совершеннолетний и повидал в жизни раз в десять больше, чем продавцы или бармены. Просто жизнь так сложилась. К тому же, где взять деньги на спасительный и сладкий нектар. Он и так считает себя нахлебником, живя вместе с Иоши, пускай и таскает в дом какие-то копейки. Но наглеть не хотел, как ни как любит он того, как брата.       — Дазай, нам нужно поговорить.       — Весь во внимании, — тут же перестроился, обращая всего себя на маленького человечка. — Но сначала поешь.       — Что ты прям как бабушка?!       — Но ты такой крошечный.       — Без тебя знаю! — мигом отреагировал на болезненную тему. — И вообще, я наелся ещё омлетом. Спасибо, конечно, но не стоило.       Чуя слетел со стула, понимая, что ещё немного, и голова пойдёт кругом от обилия приятных запахов.       Дазай погрустнел. Не понравилось. Не угодил. Но ничего, всё ещё впереди, а с едой потом разберётся, не жалко. Не смея больше давить на болезненные точки своего мальчика, добросовестно поплелся за ним до мягкого дивана. Кажется, им предстоит долгий разговор.

***

      Долгого разговора, как такового, не вышло. Попытки собраться с силами были нагло прерваны звонком мобильника детектива. Пусть тот и отнекивался, что мальчик важнее и готов был выкинуть злосчастный аппарат в окно, Чуя заставил ответить на звонок.       — Дазай, Чуя сейчас с тобой?! — Накахара слышал вопль Куникиды, который был уверен в положительном ответе, но всё же спросил.       — Да, — полный радости и счастья выпалил мужчина, нежно приобнимая маленький комочек на диване.       — Дай мне его. — настойчиво попросил Куникида. Дазай сжал телефон.       — Зачем?       — Дазай, блин это срочно! — не унимался Куникида.       — Что может быть такого срочного, что не могу передать я, и из-за чего ты нас отвлёк? — серьёзно выпалил Осаму, сильнее прижимая тело.       — Сейчас не до твоих приступов ревности! — терял терпение очкарик. Он, конечно, предполагал подобный расклад, но злость от этого не исчезла. — Просто дай ему трубку!       — Дазай, это Куникида? — спросил Чуя, болезненно от захвата подымая глаза. Тот тут же обратился во внимания солнца, стирая раздражение с лица и давая положительный ответ. — Дай сюда!       Чуя протягивает руку, в которую тут же опускается техника. Заметно колебался в решении передачи агрегата, но идти против того не в силах.       — Куникида, что такое? — серьёзно спрашивает он, немного поёрзав на диване, ибо Осаму решил сменить положение, заключая в кольцо рук и буквально вжимая в себя, чувствует тяжёлое дыхание где-то в районе плеча.       — Чуя, ты как? — взволновано спрашивает тот.       — Тебе честно или беспалевно?       — Понятно, потом поговорим об этом, — он сделал минутную заминку, переходя ко второй теме разговора, что ворвалась к ним час назад. — Тут твой брат.       — Иоши? — осознание обваливается на рыжую макушку градом вперемешку с лёгкой виной. Хотя он как раз таки не виноват. Это брат его сдал. Что привело к раскрытию, после к переменным похищениям, в последствии которых он сидит в полном ахуе от жизни в родной квартирке с некогда своей любовью, стараясь отцепить чужие руки и поговорить. М-да спасибо, братец, от души, конечно.       — Да, тебе бы лучше… — Куникида искренне не знал что делать. Несколько миров, жизней и точек зрения слились воедино за каких-то пару дней, разбивая привычный уклад к чертям собачьим. Он хотел бы поговорить с тем наедине ну или хотя бы вместе с Рампо или кем-нибудь другим адекватным; тех посиделок за чаем, в которые на них в краткой форме вылилась суть проблемы, было недостаточно. Многие всё ещё приходят в себя, не зная ни что делать, ни как реагировать. Нужно было как можно скорее расставить всё по полочкам, дабы избежать неприятных сюрпризов. Доппо надеялся на то, что парня выпустят из квартиры и дадут им всё здраво обсудить.       — Сейчас приеду, — решительно ответил рыжик, почувствовав более сильное напряжение в теле взрослого, он и так странно притих, услышав незнакомое имя, но Чуя обязан расставить все точки над «и» со всеми.       — Хорошо, — благодарно выдал Куникида, глядя на парня, что нервно ёрзал в кресле. Ещё бы, ведь малой дома не ночевал, школу прогулял, так ещё и ноут оставил включённым вместе с рассыпанными остатками кофе, что для него не свойственно. Иоши чуть удар не хватил после смены, от того весь заспанный и нервный пил чай с успокоительным вместе с детективами. Те не жалели травяных сборов, нервы ему ещё явно понадобятся. Особенно с Дазаем. — Удачи. — добавил Куникида прежде, чем отключиться. Удача понадобится.       — Мне срочно нужно в агентство. — серьёзно проговорил Чуя, возвращая телефон. Решил уточнить. — Ты на машине?       От его дома до агентства на своих двоих путь не близкий. Ни за что не поверит, что Осаму прошёл это расстояние с ним на руках.       Дазай заметно погрустнел от факта смены планов, по крайней мере своих. Но утвердительно кивнул.       — Может не поедем? — в надежде протянул он, припоминая куда вчера кинул ключи.       — Дазай!       — Как скажешь, солнце.       Чуя легко спустился с дивана, отправляясь проверять свою догадку. Дазай восторженно проводил взглядом мальчика, что, кажется, чувствовал себя, как дома.       Накахара же чувствовал камни ответственности, что неприятно давили, вызывая ярость. Но вспыхивать нельзя, следует разрулить всё спокойно, пускай Чуя ещё не совсем понимает как.       Не знает, порадоваться или испугаться, факт остается фактом. Нетронутые упакованные тапочки, что больше походили на шлепанцы, лежали в коробке под кроватью. Накахара смутно припоминал откуда такое богатство вообще появилось, возможно плоды первых праздников в ранние годы мафии. Большие, неудобно, но всё же лучше, чем бегать по улице босиком.       — Поехали? — уточнил Чуя, встречаясь с мужчиной взглядом, что не решался зайти в комнату. Утвердительно кивнул, подбегая и снова цепляясь за тело, утыкая себе в грудь. Рыжий тихо ойкнул, со страхом осознавая, что такими темпами они не покинут помещение. Дазая же всё безумно устраивало.       — Да, — ответил он то-ли себе, то-ли ему, порываясь прижать сильнее, подымая.       — Дазай, стой! — запоздало выпалил рыжий, когда его уже притиснули к себе, заглядывая в глаза. — Поставь, где взял!       — Зачем? — искренне удивлённо спросил тот, прижимая голову к плечу и проводя носом. Близко настолько, что можно было услышать сердцебиение, довольно прикрывает глаза прижимаясь щекой.       — А то сам не знаешь, — Чуя всё же обнимает мужчину за шею, от чего его прижимают ближе. — Я сам пойду.       Дазай хотел было протестовать, но проглотил слова и выдал лишь тихое «хорошо», попросив постоять так ещё немного.

***

      Немного — понятие растяжимое и явно у каждого своё. Вышли ближе к вечеру. Осаму не сводил глаз с мальчика, чью крохотную ладошку сжимал. Периодически усиливал хватку и проводил пальцем по коже, удостоверяясь, что тот все ещё с ним. Поход до машины казался долгим, поскольку шатен отчаянно цеплялся, порываясь обнять или поцеловать. Он бы того и на колени посадил, вот только Накахара был против нарушения ПДД.       Зажатый между креслом и обнимающим его мужчиной, что решил помочь с ремнём безопасности, Чуя попал в просак. Ему это нравилось. Нравилось, что прошлая любовь отчаянно цепляется, обнимает, целует, пускай иногда и с маниакальным постоянством — было приятно. Наверное, это было то, о чём он мечтал, конечно, не в таком обилии, но что-то похожее.       На водительское сиденье мигом падает тело, скоро пристёгиваясь и заводя мотор.       — Машина мафии, значит, — вынес вердикт Чуя, пока транспорт выезжал с парковки.       — Да, не нравится? — Дазай не отрывал взгляда от дороги, следя за каждым объектом в поле зрения. Он вез самый ценный груз в своей жизни. — Можем поменять.       — Да нет же, — выпалил слова так, сказанное им снова расшифровали не так. — Просто интересно, почему?       — Ах, да, — стушевался Осаму. Не только он много пропустил в жизни рыжего, но и тот в его. — Я сейчас… как бы сказать…       — Осаму, говори как есть!       — Я сейчас в какой-то степени работаю в мафии, — Чуя догадывался о подобном, но услышать это всё же было странно. Он многозначительно отвернулся к окну. Получается, что эта рожа вернулась в мафию после его смерти. Забавно. Стоило раздражителю исчезнуть, как «обещание другу» стало не помехой?       Машину резко занесло вправо. Накахара вцепился в ремень обеими руками и шокировано взглянул на Осаму. Он с безумным взглядом выворачивал баранку, игнорируя сигналы других машин. Чуя не мог понять причины резкой смены курсов, а спрашивать мужчину чисто побоялся: настолько тот агрессивно следил за дорогой, виртуозно вжимая педаль газа в пол.       Автомобиль тихо остановился где-то во дворе, а водитель в один щелчок отстегнул ремень.       — Какого хр…?       Понятный вопрос в данной ситуации был прерван падающим телом Осаму на соседнее кресло.       — Прости. Это не связано с тобой. Вернее связано, но я не возвращался в мафию после твоей, — он сделал паузу пытаясь подобрать слово. — После твоего исчезновения. — он сильнее обнял Накахару. — Я искал тебя Чуя, искал. Ты можешь услышать обо мне много плохих вещей, и все они, скорее всего — правда.       — Дазай? — Чуя не верил в то, что слышал. Его искали? Искал тот, от которого он ожидал пули в висок по возможности.       — Помолчи, солнце. Я виноват сильно и бесповоротно. Ты и сам это понимаешь. За четыре года много произошло. Очень многое изменилось. Не изменились только мои чувства — я люблю тебя. Всегда любил, боялся, что ты покинешь меня, если узнаешь, но я же сам тебя уничтожал. Мне было страшно, Чуя. Страшно больше никогда не увидеть тебя. А потом…       Чуя прошёлся по его волосам рукой, успокаивая. Слова, что говорил мужчина, не казались ложью, скорее истиной, которой они оба пренебрегли.       — А потом они сказали, что ты умер! — он сильнее сжал тело, брызнув солёными каплями. Воспоминания о том дне стали самыми страшными, слёзы горькими, а крики дикими. — Сказали, что ты погиб на той проклятой миссии. Что вызвал Порчу. Порчу, Чуя! Пока я занимался чёрти чем.       Он почти шептал. Голос заменило безумно громкое сердцебиение, выдавая сбивчивое дыхание и волнуя хуже истерики. Чуя отстегнул ремень, что начинал душить, и заглянул в лицо мужчины, по которому снова потекли горячие слёзы.       — Посмотри на меня, Дазай, — он взял лицо в ладошки, которые тут же накрыли чужие руки. — Я живой. Сейчас рядом с тобой, верно? Всё в порядке, ты молодец.       — Нет, Чуя, — он уткнулся кудрявой головой в маленькую грудь, сжимая дрожащими руками худые плечи. Он хотел было возразить, что не «молодец», но это значило, что он снова начал бы говорить о себе. Да и что-то подсказывало, что Накахара с ним точно не согласится, по крайней мере сейчас, в таком положении. — Это ты молодец. Просто умничка. Чёртов ангел.       Он тихонько засмеялся вперемешку со слезами.       — Сидишь сейчас со мной, успокаиваешь, говоришь, что я «молодец», — он снова заглянул в глаза, моментально прижимая мальчика. — А ведь это ты выжил, жил, блять, хрен пойми где, боясь показаться. Расскажи. Расскажи, Чуя, прошу тебя! Что случилось тогда на самом деле?       Накахара, что всё это время обнимал, успокаивал, зарывшись в волосах рукой, замер. Он нервно сглотнул, подбирая грамотные слова, но столкнулся с взглядом коньячных глаз. Они все просто вылетели, оставляя место немому кивку. Он расскажет, по-другому просто никак. К тому же шатен рано или поздно узнает. А если он расскажет самостоятельно, то сможет стрясти с него ответы на свои вопросы, по типу той же машины. Осаму легко усадил его на колени, обнимая и разворачивая к себе лицом. Накахара ложится на грудь, чувствуя ухом сердцебиение мужчины, что сейчас гладил по голове.

***

Mutekiro*- Реальный ресторан Йокогамы французской кухни. Террин** — французское блюдо в виде рулета. Бывает как овощной так и мясной. Тарт татен*** — «Перевернутый» яблочный пирог, особенностью которого является то, что сначала готовится начинка, а уж затем выпекается тесто. Сейчас яблоки заменяют персиками, грушами и даже овощами.