Не Джек Керуак и не Боб Гейл

— Сдал! Сдал! Сдал! — торжествующе крича, Антон залетел в квартиру. Кабачок метнулся к нему в привычном приветствии, и Антон радостно подхватил щенка на руки, чтобы покружить его. — Сдал? — К ним подошёл Арсений. — Поздравляю! На сколько? Он совсем немного шепелявил — вчера ему поставили брекеты и на нижнюю челюсть тоже, и он весь вечер смешно жаловался на то, как сильно болит. Прижимая щенка к себе, Антон показал восемь пальцев, и Арс присвистнул, счастливо улыбаясь. — Теперь ты эксперт в принятии управленческих решений! Антон фыркнул, потому что вряд ли он был экспертом в принятии хоть каких-то решений, тем более управленческих, но на эйфории подскочил к нему и тоже притянул к себе в объятия. Арсений засмеялся и начал подпрыгивать на месте, так что в итоге они получились каким-то шуршащим из-за Антоновой куртки попрыгунчиком с кучей ног и рук, и восторженным щенком посередине. — Хватит облизываться! — смешливо протянул Арсений, наконец останавливаясь. — Эй, я и не думал! — возмутился Антон, а потом понял, что Арс вообще-то обращался к Кабачку. Арс фыркнул, покачал головой и, взяв щенка из Антоновых рук, опустил его на пол. — Я тебе писал, кстати, спрашивал, как сдал и когда будешь. — Арсений облокотился на стену, наблюдая за тем, как Антон стягивал с себя шапку, шарф, перчатки и огромный пуховик. — Да ебучий телефон снова разрядился за два часа, а я провод забыл и как-то во время экзамена не стал ни у кого просить, а потом тупо сразу домой махнул, — объяснил Антон, вдевая ноги в смешные тапки с собачками и под пристальным взглядом проходя в ванную мыть руки. — Ну, ты же уже решил, что сам себе купишь на Новый год новый! — прокричал Арс, судя по включившейся микроволновке, поставив разогреваться Антону обед. — Да, — довольно согласился Антон, заходя на кухню, мимоходом вытирая руки о штаны. — Не зря столько ебался с Серёгиным заказом. Теперь недели две могу хуи пинать, прикинь! Ещё и сессия закончилась, вообще пушка! Арсений хмыкнул, но промолчал — у него сессия была в самом разгаре: он сдал все зачёты, а вот после праздников его ожидали экзамены, и он снова говнился на такую систему. — Предлагаю, пока ты ещё в запале, направить твою энергию в нужное русло. — Арс полез в холодильник, чтобы вытащить оттуда банку с помидорами и апельсиновый сок. — У нас с тобой четыре дня до Нового года, а при этом ни ёлки, ни еды, ни планов, ничего. — Ты поэтому сейчас за мной ухаживаешь? Чтобы я помог тебе со всем этим? — со смешком спросил Антон, когда Арсений достал для него из микроволновки подогретые макароны с куриными ножками и вручил вилку. — А я что, не могу просто так за тобой поухаживать, что ли? — возмутился тот, и Антон подозрительно прищурился. — Ты сдал экзамен на отлично, завершил большой проект, скоро Новый год, в конце концов! Продолжая размышлять, в чём же подвох, Антон выудил из банки помидор и со звучным хлюпом запихнул его в рот. — А ты не будешь есть, что ли? — жуя, спросил он. — Нет, у меня до сих пор болят зубы, — пожаловался Арс. — Я съел омлет и две пачки «Агуши». Спасибо, кстати, что купил сразу много. Антон посмотрел на него с состраданием. Он сам не очень любил свои мелкие зубы, но Арс всегда говорил, что они похожи на котячьи, и от этого Антон иррационально умилялся. А вот своей улыбки Арсений стеснялся ещё со школы, поэтому почти всегда улыбался не раскрывая губ, а когда смеялся, и вовсе складывал ладони лодочкой у рта. В итоге полгода назад он всё-таки сходил к ортодонту и поставил брекеты на верхнюю челюсть, и вот сейчас пришла пора нижней. Весь вчерашний вечер после доктора он лежал и стонал, что хотя бы не под самый Новый год и до праздника боль должна пройти. Антон готовился к экзамену и был слишком занят для всей этой драмы, но, когда Арс запёк ему куриные ножки и сварил макароны, а сам сел и жалостливо смотрел, как он ел, Антон не выдержал и сбегал в магазин себе за сигаретами, а Арсению за десятью пачками детского пюре всех вкусов. — Ну, так вот, про планы-ы, — будто бы невзначай протянул Арс, и вот он всё-таки — тот самый подвох. — Такое дело, я, в общем, сказал всем, что можно будет отпраздновать у нас. Он потупился, а Антон устало выдохнул. — Всем — кому? — переспросил он. — Ну, Серёже, Позу с Катей, Оксане с её парнем, не помню, как его, и Стасу с Дариной. — На последних Антон поднял брови. — Не спрашивай, это вообще случайно получилось, — объяснил Арс. — У нас нет столько стульев, — пережёвывая макароны, заметил Антон. — И вообще, Гэтсби, с чего вдруг тебя потянуло, во-первых, на одноклассников, во-вторых, в целом устраивать вечеринки? — Заставим всех потесниться на диване. — Арсений пожал плечами. — И я же говорю, это случайно получилось, у меня Дарина заказывала реферат, ты помнишь, я рассказывал, ну и мы с ней что-то заболтались про праздники, вот я и ляпнул, что можно у нас. Думал, что она поймёт, что это элементарный акт вежливости, а она, ну… В общем, ты её знаешь. К тому же, Стас нам с тобой нравится, а Оксану Дарина уже позвала сама. Это всё было больше похоже на критику других, чем на оправдание. — Ну ок, только почему ты в итоге на это согласился? Мы все вроде планировали к Кате с Димой? — Да я подумал просто, ты ж прикинь, это надо будет тащиться к ним на такси или на метро, потому что в новогоднюю ночь такси не вызвать, есть непонятную еду, все эти майонезные салаты, бухать, потом еле-еле примащиваться где-то на непонятных диванах или пьяными ехать домой, фи. — Арсений поморщился, и Антон в этом всём его абсолютно поддерживал, естественно. Ну, кроме салатов — он любил майонез. — А так пускай лучше все будут у нас. Девочки готовы приехать пораньше и помочь с готовкой, плюс весь алкоголь с гостей, никуда ехать не надо, и нормально ляжем спать. Антон почесал подбородок и задумался — в целом, Арсений говорил очень разумные вещи. — Бля, ты прав, это удобнее. Хейчу утра первого января, когда ещё надо домой вернуться и не наблевать по пути в тачке таксиста. Арсений просиял: — Я знал, что ты будешь за! — Ну, тогда я ещё Макару напишу, лады? — Конечно, я не против! Только нам всё-таки надо будет ёлку купить и нарядить её, а ещё убраться нормально. Антон застонал. *** Антон стонет и переворачивается. Он лежит на кровати какой-то гостиницы в городке под Кемерово, названия которого и не помнит, и смотрит в потолок. После того, как Арс вернулся в машину, они не разговаривали. Тот просто сел на водительское место, завёл мотор и поехал дальше, не смотря на Антона. А потом остановился в первом попавшемся на дороге городе. Антон тогда, если честно, решил, что Арс сейчас его высадит. Или он сам захотел высадиться — сейчас, спустя пару часов, он уже и не помнит точно. Но Арсений просто вбил в навигаторе «отель», так же молча доехал до улицы Жевунов и вышел из машины, не вытащив ключи. Антон остался в тачке, но спустя минуты три не выдержал и тоже вышел, взяв с собой Кабачка. Арсений стоял у стойки и, судя по всему, регистрировался. Когда Антон подошёл, приветливая девушка попросила его паспорт, и он сначала охуел, а потом оказалось, что Арсений попросил два одноместных номера, а не как Антон сначала подумал. После оформления они, так же не сказав друг другу ни слова, вернулись к машине за вещами и поднялись каждый к себе. Номера, разумеется, были соседними, потому что как же иначе? Это всё больше напоминало не поведение взрослых людей, а какой-то цирк уродов, потому что было так же несмешно, жалко и до больного глупо, но Антон просто не мог себя пересилить и что-то сказать. Смотреть на Арсения он тоже не мог. Зайдя в номер и отпустив Кабачка на пол, Антон просто упал на кровать и закрыл глаза в наивной надежде заснуть, но в конечном итоге просто так и пролежал часа три или даже больше — за временем следить не хотелось, да и в этом не было смысла. Антон снова проматывает то, что наговорил Арсу, и закрывает лицо руками. «На помойку, словно собаку»? Серьёзно? Почему в нём проснулся пятнадцатилетний драматичный Антон, который орал на всех, что его никто не понимает, и хлопал дверями, потому что мама запретила уезжать ночью и праздновать Новый год на чужой квартире? Из-за Арсения последние две недели он часто вспоминает школьные времена, но в двадцать пять вести себя так, будто он школьник, который из-за гормонов не может себя контролировать и не умеет выражать мысли и чувства? Кладя подушку на лицо и прижимая её посильнее, Антон в неё орёт, и да — контроль эмоций это не к нему. Впрочем, становится капельку легче. На подушке остаётся слюнявый след, и Антон хмыкает, а потом начинает ржать. Отлично — истерика — ещё одна защитная реакция. Успокоившись, он встаёт — голова болит и немного кружится — подходит к столу, на котором стоит графинчик с водой, и пьёт прямо из него. Вода льётся ему по шее на футболку, и Антон матерится. Кабачок наблюдает за всем этим театром одного актёра без интереса. Антон снова опускается на кровать и опять пытается думать. Он жалеет о том, что сказал Арсению, да, но не из-за смысла, а только из-за формы. Никто никогда не воспринимает всерьёз истеричные обвинения, построенные только на аргументе «как ты мог?!». Но, если не брать это в расчёт, Антон считает, что поступил правильно — в конечном итоге, сколько ещё он мог притворяться, что всё нормально? Если Арсений думает, что у них всё в порядке и Антон наивный дурак, которому кость покажи, и он уже будет готов на всё, то он ошибается. Антон щипает себя — опять сравнения себя с собакой, у него пунктик какой-то, что ли? В любом случае — Антон размышлял об этом последние несколько дней — он снова повёлся, снова позволил Арсению весенним ураганом налететь на дурацкий не вписывающийся никуда домик, перевернуть его вверх дном, раскидав вещи и перекроив всё на свой лад, унести с собой в какую-то волшебную страну, а потом улететь, не осознавая ни масштабы, ни ответственность. Хотя какую ответственность? Антон закусывает губу. Сколько раз ему надо повторить самому себе, что Арсений ему ничего не обещал, никаких клятв не давал и никогда не обманывал, прежде чем это, наконец, до него дойдёт? Он пытается понять, почему у него не получается это по-настоящему принять, и вдруг рандомно осознаёт — ему просто обидно, что Арсений сделал это так легко. Так легко смог отпустить свою прежнюю жизнь, а вместе с ней и Антона. Что ж, это чистой воды эгоизм, неоправданные ожидания и тот факт, что он судит по самому себе. Арсений не виноват в том, что Антону хотелось бы, чтобы ему тоже было тяжело и плохо. Друг тысячелетия, ничего не скажешь. Кстати, об этом. Антон сильнее прикусывает губу, чувствуя, что прокусил её до крови. Какой настоящий друг, да просто нормальный человек, так реагирует на каминг-аут? Мало того, что он, по сути, вынудил Арсения признаться, так ещё и повёл себя после этого как последний говноёбистый мудак, кидаясь обвинениями и жалобами. И вообще, уж какое право имеет он, обвинять Арсения в том, что тот ему что-то не сказал? Антон кусает большой палец, как в детстве. Чувство вины захлёстывает с головой, мерзкой холодной слизью заполняя каждую клеточку тела. Сердце по-дурацки ухает, и хочется себя ударить, сделать больно как-то физически, но Антон просто подскакивает с кровати и принимается ходить по номеру. Он обвинял себя в детском поведении буквально полчаса назад, так вот — настало время проявить себя, показать, насколько он взрослый, и принять на себя ответственность за собственные проёбы. Антон останавливается и глубоко вздыхает. Убегание не помогло, и, хотя в эти две недели произошло много по-настоящему хорошего, оно не было в полной мере настоящим, потому что Антон всё равно думал о том, как он обижен, как ему не хватало Арсения, как он злился на того и как хочет простить. Если он хочет, чтобы вещи если не вернулись к прежнему порядку, то хотя бы вошли в норму, он должен пересилить себя и открыться. Да, он боится, что он на самом деле прав и Арсению на него плевать — тот использует его только тогда, когда ему нужно, и Антон для него ничего не значит, но он вспоминает все года, проведённые вместе, и со стыдом понимает, что не может так плохо думать об Арсе. Это внушает надежду, но боль от того, что его так легко бросили и так быстро нашли замену, всё равно не проходит. Вряд ли она пройдёт от того, что он о ней расскажет, но это будет, по крайней мере, честно по отношению и к себе, и к Арсению. Хватит подавлять свои чувства, какими бы они ни были. Антон снова делает глубокий вдох, ищет в себе такую необходимую сейчас смелость, а потом медленно шагает в сторону двери. Распахнув её, он застывает на месте, потому что перед ним стоит Арс. *** Ёлку, игрушки и гирлянду после часа препираний они всё же заказали в интернете, но это не помешало Арсению заявить, что им обязательно надо в Икею, поэтому на следующее утро он распихал Антона намного раньше, чем тот планировал. Когда они наконец добрались до гигантского торгового центра, Арсений уже не выглядел таким вдохновлённым. — Обратно на такси поедем, — пробухтел он, заходя в магазин, но, увидев тележки, мигом оживился. Уже ничему не удивляясь, Антон только зачесал чёлку и пробормотал «господи, ну что за ебанутое создание», когда Арс, пытаясь нормально уместиться, залез в одну из них. — Вези меня, олень, в свою страну олению! — пропел Арсений, очевидно, обращаясь к Антону, хотя внимание он привлёк многих покупателей. Антон покачал головой и медленно прошёл мимо. — Эй, Шаст! Ну Шаст! Про оленя я пошутил! Антох, вернись! Антох! — закричали ему в спину. Антон усиленно попытался сдержать улыбку и не обернуться. Какая-то маленькая девочка показала пальцем на Арсения, а мама, наклонившись, попыталась убедить её, что «дядя просто невоспитанный». Не выдержав, на «Шаст — писька!» Антон обернулся и подошёл к этому чудо-юду. — Мы поедим в столовке, — строго сказал он. — Конечно, я и не планировал по-другому! — Арсений сделал вид, что оскорбился, хотя в его положении это выглядело крайне смешно, потому что он не помещался в коляске нормально, и его коленки были на уровне ушей. — А ещё мы купим акулу, — поставил второе условие Антон. — Ла-адно! — сдался Арсений. — Хотя это пылесборник и трата денег. — И следующие четыре стирки на тебе. — Антон использовал тяжёлую артиллерию, пока фортуна была на его стороне. Арсений скорчил самую презрительно-неодобрительную рожу, на какую только был способен, и пропыхтел «окей», так что Антон, заржав, скинул на него свою куртку и покатил коляску сразу длинным путём — через залы с мебелью. Из динамиков магазина играли самые рождественско-новогодние песни, а они останавливались почти в каждой икеевской «комнате» и на ходу придумывали себе персонажей. Арс вываливался из тележки, а Антон уже начинал либо «дети, явился наконец ваш отец!», либо «девушка, но я не вызывал стриптизёршу!», либо «вот туда-туда, молодой человек, этот унитаз у нас и прорвало». Они наверняка мешали остальным покупателям со своими дурацкими импровизациями, но от каждой было ужасно смешно, и у Антона даже щёки устали постоянно улыбаться. В каком-то интерьере Арсений залез в шкаф, и когда Антон начал уже оглядываться, ища, где тот потерялся, выпрыгнул из него и напугал до усрачки. Так что через несколько интерьеров Антон попытался залезть под кровать, чтобы вероломно схватить Арса за ногу, но застрял, поэтому получил порцию мелодичного смеха, пинок по заднице и видео, на котором Арсений сначала, пародируя Кролика, заявлял, что «это всё потому, что кто-то слишком много ест!», потом цитировал Чуковского «ох, нелёгкая это работа — из болота тащить бегемота», а потом просто запел «этот парень был из тех, кто просто любит жизнь!». В столовке Арсений горделиво со словами «в хозяйстве пригодятся» продемонстрировал, сколько напиздил карандашей, и попросил Антона сфоткать его с подносом, держа его при этом на уровне лица, потому что «ну, поднос под носом, врубаешься, Шаст?». А Антон так сильно обожрался знаменитыми фрикадельками, что дальше идти отказался, поэтому Арсу пришлось утрамбовать его в тележку и повезти дальше, нудя про обжорство — один из семи смертных грехов, и вообще, Антон, тебя собственные ошибки ничему не учат, ты полчаса назад буквально застрял! В залах с товарами Арсений придумывал рифмы к их названиям, и Антон уже реально не мог хохотать — так у него болел живот от тефтелек и от «гладели́к — черепаший таджик», «формидебель — в жопе фельдфебель», «пакс — в туалете коллапс», «гнабас — Антон-дикобраз» и прочей хуйни, которую Арсений выдавал как из пулемётной очереди. В отделе с часами Арсений внезапно тормознул, развернулся к Антону, посмотрел очень внимательно и дико серьёзным тоном спросил: — Ты знаешь, почему с обрезанными парнями сложнее переспать? Антон так вскинул брови, что у него аж заболело лицо. — Потому что у них крайне плотный график, — по-прежнему сохраняя серьёзность, добил Арс, и Антон сначала не понял, а потом засмеялся так сильно, что, кажется, выстрелил соплёй какому-то маленькому мальчику на шапку. — Арсений, ты такой ебанутый, господи, — сквозь смех еле выговорил он. Арс выглядел безумно довольным, хотя и не показывал этого — его выдавали только слишком сжатые губы, ямочки на щеках и чертинки в сияющих глазах. Антон обожал тот факт, что Арсений любил его смешить. В конце концов, проведя в магазине почти пять часов, они купили каждому по новому комплекту постельного белья — Антон был уверен, что несмотря на наигранно-презрительное «оно же детское», Арс обязательно вскоре спиздит его с паровозиком, — бокалы под шампанское, набор зелёных тарелок, фикус Валеру, новую сковородку, четыре гирлянды, двух носатых Дедов морозов, три венка, которые им некуда было присобачить, акулу Аркашу и новые коврик и шторку для ванной. Стоя на кассе, уже после того, как пожаловался на огромные толпы людей в магазине, Арсений начал подпевать той самой песне про прошлое Рождество, а Антон невольно вспомнил прошлый Новый год, который они тоже отмечали компанией, кажется, у Матвиенко, потому что он тогда был единственным, кто снимал квартиру отдельно от родителей, и Арсений провёл всю ночь, милуясь с очередной своей девушкой. Кажется, её звали Аня. Этот Новый год, однозначно, должен был быть абсолютно другим. Антон не выдержал и присоединился, подпевая про «someone special». *** — Я… Как раз шёл к тебе, — бормочет Антон, избегая чужого взгляда. — Нам надо поговорить, — тускло вздыхает Арсений, и Антон кивает и пропускает его в номер. Тот неловко проходит и осторожно присаживается на краешек кровати, обнимая себя руками. Антон мысленно стонет — Арс горбится и в целом выглядит невозможно несчастно, и не в милом смысле, а по-настоящему, когда хочется не обнять, а сесть и разрыдаться рядом. — Я… Я пришёл извиниться, — начинает Арсений, но Антон перебивает. — Арс, это я должен извиняться. Арсений вскидывает голову, смотрит напряжённо и потерянно, а потом сдувается никому не нужным в штиль парусом где-то в водах Северного Ледовитого. Антон не знает, куда себя приткнуть — ему не хочется стоять и смотреть на Арсения свысока, но и сидеть рядом с ним на кровати он тоже не может, а стула в номере нет, поэтому он просто садится на пол, плюхаясь на зад и облокачиваясь о стену. Он не знает, как продолжать, поэтому надеется только на свою импровизационную удачливость и уже было открывает рот, как вдруг у него бурчит в животе. У Арсения дёргается уголок губ, а потом у него урчит тоже. — Давай мы закажем что-то в номер? — предлагает Арсений. — Это для мозга полезно. Антон улыбается, вроде даже искренне, потому что нехотя, и кивает. Пока Арсений звонит по телефону вниз на ресепшн и уточняет, можно ли что-то заказать, Антон проходит в ванную и умывается. Смотря на себя в зеркало, он отфыркивается — с носа стекает капелька воды, а выглядит он в целом не очень с двухдневной щетиной, мешками под глазами и совсем не аристократичной бледностью. Он вытирается рукой. — У них нет функции еды в номер, потому что в целом тут только завтраки, — почему-то извиняющимся тоном говорит Арсений, и Антон вздыхает. — Закажем пиццу? Или вок? Арс согласно кивает и лезет в телефон. Эта задержка осознанная, поблажка с обеих сторон, чтобы дать себе и друг другу больше времени, но у Антона всё равно не получается придумать, что и как он будет говорить. В итоге Арсений заказывает два вока и два супа, которые обещают привезти через час, и Антон невольно поёживается. — Я… Я бы пока погулял с Кабачком, — хрипло предлагает он. — И в магазин бы сходил, купить что-то выпить. В смысле просто попить. Хотя, если ты хочешь выпить…? Арсений поджимает губу. — Я… не против, идите, конечно, всё равно все серьёзные разговоры разговариваются на сытый желудок. — Он пытается пошутить, но сам даже не улыбается. — И я, наверное, буду вино, спасибо. Антон кивает, хватает Кабачка под мышку и быстро выходит из номера. Магазин находится не сразу, но он только радуется этому — он планирует не возвращаться в гостиницу, пока не привезут заказ. Антон благодарен Арсу за эту фору, он вообще не понимает, что бы сейчас делал, если бы по изначальному плану ворвался к нему в номер и начал выпаливать всё, что было у него на уме. Антон бродит между стеллажей с алкоголем и думает, как чудесно было бы, будь у него хоть капелька мозгов. Будь у него мозги, он бы наверняка не позволил самому себе так сильно зависеть от другого человека. Он тяжело вздыхает. В голове ни единой мысли. Когда они с Кабачком выходят из магазина, на улице идёт дождь, и Антон, подхватив щенка, короткими перебежками устремляется к стеклянной остановке — до приезда доставки ещё минимум полчаса. Кабачок смотрит на него с осуждением, и Антон отводит взгляд — ему и так плохо, только презрения от собственной собаки не хватало. Капли летнего дождя бьют по витринам, по асфальту, и Антон невесело усмехается тому, как природа сочувствует его переживаниям — в первый день встречи с Арсом у Шуры и Лёвы тоже шёл дождь, и он тоже не знал, что будет дальше. Тогда Арсений заявил, что ему без него было плохо. Щелчок зажигалки возвращает его к разговору в Екатеринбурге, когда Арс выглядел таким потерянным и тоскливым, что от этого было сложно дышать, и Антон вдруг думает, что тому тоже нелегко. По-настоящему нелегко, а не показательно — Арсений не просто делает вид, что ему фигово, чтобы его пожалели, чем иногда грешит сам Антон, а действительно, наверное, впервые в жизни тоже не знает, что делать, не знает, что говорить, не знает, как вести себя, а Антон при этом малодушно прячется от него под козырьком какой-то остановки, будто бы боится растаять под дождём. Антон выкидывает недокуренную сигарету, проверяет свою геопозицию и, запихивая щенка под футболку, чтобы не намок и не вонял, бежит обратно к гостинице. Между жёлтой брусчаткой под ногами где-то виднеются изумрудные кустики травы, и Антон почему-то краем мысли думает о том, что этот город, как и многие другие на их пути, не так прост, как могло бы показаться. *** — Ты моешь ванную и везде пылесосишь, а я мою кухню и полы, а потом мы вместе украшаем ёлку и квартиру в целом, — распределил обязанности Арсений. Вчера после Икеи они вернулись домой абсолютно выжатыми, не способными больше ни на что, кроме марафона «Хроник Нарнии» и заказа удона и вока — челюсть Арсения уже не так болела, но есть твёрдую пищу или ту, которую надо было усиленно жевать, он всё ещё не мог. — А ты уверен, что к тому времени, как мы закончим с уборкой, ёлку уже доставят? — поинтересовался Антон, засовывая в рот блинчик с творогом — они завтракали. — Ну, обещали к трём, так что как раз. — Арсений проверил телефон. — Не отлынивай давай, Шаст. И вообще, уборка — это прекрасно и очень полезно. Посмотри на динозавров — те не убирались там, где бы они ни жили, и вот к чему это их привело. Они все вымерли, Антон! Антон прыснул от тупизны аргумента, и у него чай пошёл носом. Арсений сочувствующе похлопал его по спине. — Динозавры не от этого вымерли, Арс! — прокашлявшись, притворно возмутился Антон. — Тебя там не было, ты не знаешь наверняка, — пожал плечами тот. Антон только широко улыбнулся и покачал головой — спорить с этим придурком смысла не было никакого. На самом деле, такие вот утра были его любимой частью жизни с Арсением. Конечно, он в целом любил их светлую, хоть и не слишком большую, квартирку-сталинку с огромными потолками и старым скрипучим паркетом, любил приходить с учёбы раньше Арсения с его репетиторствами, а потом встречать того с разогретым ужином и выслушивать все жалобы на преподов, на одногруппников, на систему, на политическую ситуацию и на мировые проблемы, с которыми Арсению приходилось иметь дело каждый день, ему нравилось вместе ходить в магазин, каждый раз по одному и тому же маршруту: сначала овощи и фрукты, потом шоколадки, потом сыры и мясо, молочка и алкоголь, а потом обязательный нагоняй от Арсения на кассе за то, что опять вышел за рамки их бюджета. Но больше всего ему нравились выходные, которые начинались обычно с совместной прогулки с Кабачком, потом был совместно приготовленный завтрак, а потом они обычно ещё полдня болтали на кухне или смотрели какой-то сериал у Арсения на диване, или играли в плойку. Антон любил даже выходные, в которые Арсений вспоминал, что они вообще-то не свиньи, и заставлял делать уборку. Правда он никогда бы в этом не признался. Арс выгнал его из кухни, даже не дав допить чай, вручил перчатки, губку, тряпки и моющие средства, а сам настроил колонку и включил музыку. Спустя трека три, за которые Антон успел изучить все гели и шампуни, которые были у них в ванной, он понял, что это были его аудиозаписи из «ВК». От этого осознания стало ужасно тепло, а ещё включилась совесть, и он наконец принялся натирать раковину «Доместосом», подпевая песням, которые слушал последнее время без остановки. Когда заиграла песня из той серии «Клиники», где Джей Ди и Эллиот трахаются, Антон не выдержал, схватил «Доместос», как микрофон, и принялся прыгать, подпевая. Whats up with my heart when it skips a beat? Can't feel no pavement right under my feet Up in my lonely room When I'm dreaming of you Oh what can I do I still need you, but I don't want you now. Настроение было такое прекрасное, что хотелось творить глупости, и Дима бы сказал, что такое настроение у Антона постоянно, а Матвиенко бы намекнул на то, что Антон надышался хлоркой, но это не с ними ему хотелось поделиться своим искрящимся, абсолютно беспричинным, но разрывающим грудь счастьем, поэтому он попрыгал к Арсению на кухню, чтобы застать того посреди комнаты, сжимающим веник и поющим в него. Up in my lonely room When I'm dreaming of you Oh what can I do I still need you, but I don’t want you now. Антон засмеялся, от чего Арс резко обернулся, но увидев его, тоже расхохотался, и они подскочили друг к другу, чтобы бессмысленно задрыгаться в каком-то диком подобии танца. На шум прибежал Кабачок и от радости тоже начал подвывать и прыгать вокруг них, и Антон не понимал, он смеялся или пел, или просто выкрикивал какие-то слова, которые Арсений подхватывал и, держа своей ладонью в розовой резиновой перчатке Антонову в жёлтой, проходил у него под рукой, а после отплясывал какое-то подобие твиста. Когда закончилась эта песня, началась следующая про Скотти, который не знает, и они совсем распалились — Арсений вскочил на стул и принялся делать вид, что он солист, а Антон скакал рядом, играя на выдуманной гитаре и подхватывая «DON’T TELL SCOTTY». Обычно он устал бы уже после пятой минуты такого, но сейчас Антону было очень весело и счастливо, и он не хотел, чтобы это заканчивалось хоть когда-то, поэтому продолжал дурачиться. Арсений на своём стуле сиял ярче любой праздничной ёлки, и дело было даже не в брекетах, выделявшихся, когда он, не сдерживаясь, улыбался и смеялся во весь рот, а в целом — от него исходило столько энергии и восторга, что невозможно было это не впитать. А после началась любимая песня Антона, и они совсем сошли с ума. На «в таких ботинках моря по колено» Арсений по очереди скинул с ног тапочки, и один из них задел люстру, а второй попал Антону по плечу, но им было совсем пофигу — они горланили, что всё только начинается. В какой-то момент Антон интуитивно почувствовал это и слегка пригнулся, а Арсений в это время со своего стула залез к нему на плечи. Несмотря на кажущуюся тонкость и хрупкость тот, вообще-то, весил немало, и Антона повело сначала в одну сторону, потом в другую, но он, смеясь, крепко ухватил Арса за бёдра и попробовал попрыгать с ним под возмущённые возгласы сверху и обалдевший лай Кабачка. Удивительно вообще, что Арс не вписался башкой в потолок, но ведь всё только начиналось, и Антон потащил его в другую комнату, пока тот мстительно запустил руку ему в волосы, хохоча что-то про лошадку. А потом Арсений всё-таки вписался башкой в дверной проём, потому что недостаточно пригнулся, а Антон недостаточно присел. Звук был такой, будто ударили по арбузу, и Антон чуть не задохнулся в этот момент от накрывшего его ржача, присел так, как нужно, и, хотя с Арсом на плечах ему еле удалось встать, он всё-таки дотащил того до его дивана и сбросил на него. — Я так и знал, что ты хочешь убить меня, — наигранно жалобным голосом протянул Арс, но лицо у него было красное, а в глазах явно стояли слёзы от удара, от чего весёлость как рукой сняло. — Прости! Прости-прости! — замельтешил Антон, а потом выбежал из комнаты, чтобы спустя минуту вернуться с куском замороженного мяса. — Шасту-ун! — Арсений простонал сквозь смешки. — Ну ты его хоть в полотенце замотай! Антон опомнился, сбегал за кухонным полотенцем и наконец приложил холодное к бедовой головушке. На кухне продолжала играть музыка. — Сильно болит? — несчастно спросил Антон, присев на корточки рядом с Арсом. — Терпимо, — фыркнул тот. — Не думаю, что это сотрясение, но шишка точно будет. Антон прикусил ноготь на большом пальце. — Прости! — снова попытался извиниться он. — Господи, Шаст, забей! Сам виноват, надо было лучше пригнуться, — Арс снова фыркнул, а потом засмеялся в голос. — Ты звук тот слышал? Антон не выдержал и тоже захохотал. — Будто тыква на пол упала, — сквозь смех вспомнил Антон. — Бля, а прикинь, тебя вот в детстве ударили, поэтому ты был такой, а теперь я ударил тебя снова, и ты вернёшься к стандартным настройкам и перестанешь быть таким! — Каким? — улыбаясь, спросил Арс. — Таким, какой ты есть, — попытался объяснить Антон, но быстро понял, что это бессмысленно. — Таким! Он описал руками какую-то непонятную фигуру, что-то вроде салюта, а потом просто посмотрел на Арсения. Тот лежал и прижимал ко лбу кусок мяса, завёрнутый в полотенце, смотрел светящимися глазами на него и был таким смешным и чудесным, что Антону показалось, будто Новый год наступил вот прям в тот момент — наступил для них двоих, спрятав от всего остального мира, разрешив остаться в их милой квартирке с паутиной в углах и дурацкими шторами. — Самым лучшим, — наконец выпалил он и закусил губу. — Ты такой дурак, Антон. Арс легко покачал головой — он смотрел на Антона с такой нежностью, что она, казалось, должна была переполнить их обоих до краёв, и Антон не выдержал — отвернулся, чтобы случайно не разрыдаться от счастья. И в какой момент он стал такой нюней? — Посмотри, у меня на столе лежит резинка, такая, для денег, — вдруг совершенно неожиданно попросил Арс, и Антон с радостью подскочил, лишь бы не показывать тому, как хорошо ему было и что во всём был виноват именно Арсений. На столе действительно лежала резинка, которой обычно скрепляют пачки денег, и Антон протянул её Арсу. Тот слегка приподнялся, а потом приказал: — Присядь, как сидел. Антон вскинул брови, но присел, и Арс запустил пальцы ему в чёлку, чтобы сделать хвостик и завязать его резиночкой. — Мне нравятся твои кудряшки, — проказливо заявил он и влепил Антону щелбан. — Давай, надо доубираться, а то люди расстроятся, что у нас бардак. — Ты расстроишься, — фыркнул Антон. — Я люди. *** Когда Антон подходит к своему номеру, он понимает, что оставил ключ-карту там, поэтому просто стучит. Арсений открывает моментально, будто всё это время сидел под дверью и ждал, и от этой мысли тянет внутри. Хотя, возможно, он ждал еду. — Не привезли ещё ничего? — спрашивает Антон, вытаскивая щенка из-за пазухи и ставя на столик Арсову бутылку вина и свою воду. — Нет, — тихо отвечает Арсений, и Антон мысленно бьёт себя по лбу — ну, конечно, не привезли, он же не видит в номере коробочек. Надо прекращать ломать эту комедию. — Значит, предлагаю разговаривать пока так, — Антон вздыхает и наконец оборачивается к Арсению. Тот закусывает губу и кивает. — Кто начнёт? — В этот раз Арсений не присаживается на кровать, а продолжает стоять, и Антону это не нравится. — Давай я? — предлагает он и пытается прочитать Арсову реакцию, но у него не особо получается. Тот снова кивает. — Только не перебивай меня, ладно? Я и так уверен, что наговорю несвязных глупостей, но мне так… будет легче, — просит Антон и снова опускается на задницу, облокачиваясь в этот раз на кровать, жестом показывая Арсу, чтобы он садился тоже. После небольших раздумий Арсений садится на пол и обхватывает ноги руками в своей глупой беззащитной манере. — Я хочу извиниться за то, что и как наговорил. Ну, точнее, не за всё, но почти за всё. — Антон тушуется, еле сдерживает идиотский порыв хлопнуть себя по лбу и отводит взгляд от чужих острых коленок — смотрит на ножку кровати. — В общем, прости меня за то, что наорал и в целом повёл себя как истеричка, я не должен был так реагировать на твоё признание. — Антон выдыхает. — Это очень важно, и я ценю, что ты мне сказал, и мне вообще не следовало орать и всё вот это. — Арс явно хочет что-то сказать, но Антон, качая головой, показывает, что ещё не закончил. — Мне просто, блин, очень обидно, понимаешь? То есть я не считаю, что ты мною пользуешься, или что-то типа того. Ну, я надеюсь. — Антон невесело хмыкает, а Арс закусывает губу, но ничего не говорит. — Просто я… Мне не так легко было расставаться, как тебе, мне в целом не так легко. И тут вот ты приезжаешь после двух лет, наполненных всякими событиями, ничего особо не рассказываешь, а потом в дурацкой шутке вываливаешь что-то значимое, и я чувствую себя настолько в стороне от твоей жизни, хотя раньше это было вообще не так, и от этого больно и обидно, и я правда не хочу чувствовать себя так, не хочу, чтобы ты чувствовал за меня какую-то ответственность, или что-то типа того, но это происходит, и я не могу себя контролировать. Арсений судорожно вздыхает, и Антон всё не решается поднять на него глаза, потому что он боится увидеть там жалость или ещё что-то более ранящее, вроде презрения. — Почему ты думаешь, что мне было легко? — тихо спрашивает Арс, но Антон понимает, что это риторический вопрос, поэтому позволяет продолжать. — То есть да, конечно, я очень хотел уехать, ждал эту возможность, но я никогда осознанно не решал игнорировать тебя, никогда не думал «ну всё, пора выкинуть Антона из жизни». Наоборот! Если мне попадалось что-то смешное или забавное, я писал тебе, помнишь? Первое время. — Арсений звучит безнадёжно, но Антон правда помнит — первые полгода после его отъезда они действительно переписывались и созванивались каждый день. Это потом всё пошло как-то по пизде. Именно тогда Арсений познакомился с Алёной. Арс продолжает. — Ну, а после всё как-то завертелось, и это не оправдание, правда, но у меня действительно не было сил. Учёба, подработка в посольстве, в целом жизнь в другой стране, настолько непохожей на нашу, в какой-то момент эйфория прошла, и это всё начало отнимать у меня слишком много энергии. И мне было очень стыдно, потому что, ну, я же так мечтал обо всём этом, а уже спустя полгода выяснилось, что я не тяну. И я не знал, как мне надо было об этом говорить, понимал, что ты не осудишь и не будешь пенять, но я всё равно не мог в этом признаться. Потому что я же верил, что мечты, ну, конечно, сбываются, если этого сильно захочется. И я просто не мог признать, что я слабый. — Антон наконец смотрит на него, и взгляд у Арсения застывший, словно он житель Помпей, смотрящий такими же застывшими глазами на Везувий, уже принявший свой конец. — А потом появилась Алёна, и я… С ней можно было притворяться, она не знала меня так хорошо, как ты, я мог делать вид, что всё могу, и самое главное — самому в это верить. Ты понимаешь, насколько это жалко? — Арсений говорит негромко, но надрыв в его голосе оглушительно очевиден. — Благодаря другому человеку я смог убедить себя, что всё в порядке, это просто запоздавший культурный шок, и это пройдёт. И тогда общение с тобой стало угрозой. — Арсений сам фыркает — подбор слов больше соответствует криминальному сериалу по НТВ. Он смотрит себе на руки, но не на Антона, и продолжает. — Во-первых, мне было стыдно, во-вторых, я ужасно боялся, что из-за тебя слишком быстро пойму, что мой план — дерьмо, но, что самое страшное, я так дико скучал, что боялся, что ты напишешь мне какую-то глупость, и я захочу домой. Антон сидит потрясённый услышанным. Он и подумать не мог, что Арсений так себя чувствовал. Ему казалось, что всё намного проще и поверхностнее, он искренне считал, что у Арса началась новая, более интересная жизнь, в которой он наслаждался своими победами, и Антону там места попросту не было, потому что у Арсения сто проблем и различных дел, а у него ничего на ближайших три года. А на самом деле тот в это время в одиночку переживал кризис. Антону становится до ноющей боли стыдно за себя, и он закрывает лицо руками. — Прости, — выдавливает он. — Я не знал. — Конечно, не знал. — Судя по звуку, Арс фыркает. — Я же тебе не говорил этого. Мне намного легче было считать, что ты должен был это всё просечь сам по тому, как я не хочу общаться. А потом и ты перестал писать, и было столько пассивной агрессии. Антон тихо стонет, вспоминая их переписки. — Я пиздец обижался на тебя, потому что считал, что ты меня бросил, но почему-то всё не мог написать тебе об этом нормально, не исходя на это пассивно-агрессивное говно, — бормочет Антон сквозь пальцы. — Я понимаю, — успокаивающе произносит Арс. — Ты, наоборот, сделал всё намного легче. — Он усмехается, но Антону ясно, что ему не смешно. — Если бы ты признался, что тебе плохо, я бы тоже не выдержал. Они молчат некоторое время, Антон ковыряет ковёр, выдёргивая ворсинки. — А Алёна? — наконец спрашивает он. — Алёна? Алёна хорошая, очень. И я думаю, что я влюбился, ну, ты знаешь, как со мной бывает. А без тебя и наш целибат был бессмысленным, и всё вообще было бессмысленным. Я решил, что смысл был в ней. Но… — Арсений медлит, подбирая слова. — Она просто не была тем самым человеком. Я… Я могу рассказать об этом, если хочешь. Но, наверное, позже, ладно? Сейчас не про неё. Антон неловко кивает и подползает чуть ближе, будто кот, вытирающий жопу о хозяйский ковёр. Он кладёт свою ладонь на Арсов сжатый кулак. — Ты думаешь, нам нужна помощь? — жалобно спрашивает Арсений. — В смысле профессиональная, не Чип и Дейл. Антон прыскает — искренне, едва ли не впервые за день. — Я думаю, что я очень от тебя завишу, и это плохо, — честно отвечает он. — Когда ты уехал, моя жизнь, она будто остановилась, понимаешь? Я не говорю это сейчас, чтобы тебя в чём-то обвинить, просто… Я сам виноват? То есть я сам себе позволил сделать это. Дима был прав — он же тебе писал, вы общались, и, ну, я тоже мог. Мог не забрасывать магистратуру, мог не заставлять себя встречаться с Ирой, мог, не знаю, не возвращаться обратно к родителям, а жить наконец один. Но я… так сильно, с таким упорством погрузился в жалость к себе, что, ну, вышло, что вышло. Антон за эти два года ходил к психологу, даже к двум разным, но дальше первых трёх сеансов у него не пошло, и он забил, как и на всё, кроме своей обиды на Арсения. И сейчас он понимает — ни один психолог на свете не помог бы ему так, как этот разговор. — Я тоже от тебя очень сильно завишу, — признаётся Арсений, укладываясь к Антону на колени, беззащитно смотря на него снизу вверх. — Не знаю, видишь ли ты это, но я так сильно привык к тебе, к нашим отношениям, что без них мне плохо. То есть не просто привык, конечно, — исправляется он, и у Антона начинают гореть щёки. — Я… В этот момент звонит гостиничный телефон. Арс подрывается со своего места, а Антон не может выдохнуть, будто он снова в детстве стоит на пятиметровой вышке и смотрит в воду, а вся группа по плаванию и тренер смотрят на него. — Да, сейчас спущусь. — Арсений кивает Антону и выходит за едой. Антон остаётся сидеть на полу и глупо хлопает глазами. Чувство такое, будто у него из груди забрали старое уродливое нерабочее сердце и вручили новое — горячее, бьющееся громче океанических волн, способное вместить все чувства этого мира. *** Тридцать первого декабря девчонки правда приехали чуть-чуть пораньше и помогли в несколько рук доготовить еду, отослав обалдевших от такого вмешательства в их кухню Антона и Арсения, чтобы не мешались, заставив их таскать стол и стулья, передвигать диван и распределять, кто куда сядет. Зато когда подтянулись уже все и Дима притащил гитару, а Стас — огромную башню настолок, Антон почувствовал себя снова будто бы вернувшимся на несколько лет назад школьником, и это внезапно ему понравилось. Он любил школьное время, любил своих одноклассников, любил дурацкие школьные мероприятия в актовом зале и даже столовку, где в булочке с вишней можно было найти солёный огурец. Хотя он никогда не хотел бы вернуть это время, ему нравилось вспоминать его и оживлять историями, начинающимися с «а помните?». Арсений всем хвастался виниловым проигрывателем, который Антон подарил ему, потому что тот пару месяцев назад заявился к нему в комнату среди ночи и признался, что чувствует себя совершенно обыкновенным, потому что у него нет хобби. Антон тогда только покачал головой, засадил ему щелбан и сонно пробормотал, что он самый необыкновенный человек и что Антон таких никогда не встречал и никогда не встретит. Арсений повеселел, укусил Антона за ухо и умотал к себе в комнату. А через пару недель заявил Антону, что отныне он любит виниловые пластинки, коллекционирует монетки и смешные носки. Забавно, что это именно Арсений подарил Антону на Новый год не только смешной, хотя и очень мягкий свитер, но ещё и целую огромную коробку разноцветных носков. Антон был уверен, что он просто планирует их тоже таскать. Обведя взглядом всех друзей, еле уместившихся в маленькой комнатке за небольшим столом, Антон вдруг подумал, что ему бы очень хотелось дать знать себе семнадцатилетнему, что через почти четыре года у него в жизни всё будет хорошо, он будет учиться в хорошем университете и ему будет это нравиться, он будет зарабатывать достаточно денег для своего возраста и статуса студента, у него будут собака и съёмная квартира, но главное — он будет продолжать дружить с любимыми людьми, и смеяться, и закрывать лицо руками на каждую тупую шутку Арсения, которые тот будет продолжать выдавать без видимой причины. Антон думал о том, как складывалась его жизнь, насколько он был ею доволен и никогда бы не променял ни на что другое, поэтому, когда Арс пихнул его локтём, он сначала даже не совсем понял, что происходило вокруг. Судя по всему, все слушали речь президента. — У тебя дурацки счастливое лицо, — тихо, но смешливо уведомил его Арс. — Думаешь о чём-то хорошем? — Вот знаешь, как в сериалах, вроде «Клиники» и «Американской семейки», когда серия подходит к концу, говорят какую-то сопливую мораль? — улыбаясь, спросил Антон, и Арсений лучезарно кивнул — они оба выпили уже достаточно рома, чтобы улыбаться без причины, просто потому что хотелось. — Я сейчас такую же у себя в голове прочитал. Арсений неслышно засмеялся — ямочки у него на щеках проступили сильнее, а кадык задёргался, он зачем-то положил подбородок Антону на плечо, а потом за это же плечо и укусил. Несильно. Сквозь подаренный им же свитер с дурацким оленем так вообще почти незаметно. — Ты считаешь, что твоя жизнь подходит к концу? — поинтересовался Арс, смотря лукаво, хотя, возможно, он просто немного косил из-за алкоголя. — Не-а, — хихикнул Антон, — впереди ещё много серий. Просто эта — одна из моих любимых. Арсений снова укусил его, а потом вдруг все вокруг повскакивали с мест и зашумели — куранты начали отбивать свои самые важные двенадцать ударов в году, и Антон вспомнил, что в такие моменты надо загадывать желание, так что он просто пожелал про себя, чтобы следующий сезон его жизни был таким же замечательным, как тот, что заканчивался. А когда полночь наконец наступила, они все принялись чокаться купленными в Икее бокалами разных форм и размеров, потому что «Антон, ну тринадцать одинаковых нам точно не нужно, купим несколько наборов», поздравлять друг друга и желать всем счастья в новом году. Дима наконец вытащил гитару, и всей компанией они запели сначала про то, что «моя любовь к тебе навечно», а потом что-то про «если хочешь остаться». Антон не слишком врубался — он просто сидел у Арса под боком, пел какие-то слова, смотрел на то, как ярко мигали лампочки разноцветных гирлянд, которые они с Арсением развесили по всей комнате, на их смешную кривую ёлку, украшенную дурацкими пластиковыми шарами — «Антон, ты что, не видишь, тут вообще-то есть порядок, я не вешаю первый попавшийся шарик рядом со звёздочкой!», — на майонезные салаты и один «Греческий» для Димы, и «Цезарь» для Арсения, на веселящихся друзей, на пузырики в его бокале и на смеющегося Арса. Ему казалось, что его сердце тоже смеётся вместе с ним, с ними, и, хотя от улыбки уже болели скулы, он всё равно подхватывал чужую реакцию на шутки и падал Арсению на плечо. А когда они все выбежали во двор, чтобы поглазеть на фейерверки и поиграть в снежки, Антон смотрел на искрящийся в свете фонарей и ярких салютных вспышек снег, на то, как сверкают чужие окна и как веселятся остальные люди на улице, и ему от этого было так прекрасно, что хотелось кричать, как он любил жизнь. Арсений возник прямо перед его лицом, улыбнулся своей самой яркой улыбкой, не пряча брекеты за ладонями в смешных варежках, вручил ему бенгальский огонёк и поджёг его вместе со своим — маленький салют, из-за которого снежинки на Арсовых ресницах показались искрами. Антон пьяно и счастливо подумал, что Арсений подарил ему звезду, и значит всё можно, поэтому обнял его и повалил в снег. *** Они по-прежнему сидят на полу и едят вок из коробочек палочками. Помимо еды, Арсений принёс ещё два бокала, и они разбавили вино водой, что наверняка не одобрил бы Иисус, но тот явно не одобрил бы ещё многое другое из того, что они делали, так что какая разница. — Ты сказал, что заставлял себя встречаться с Ирой, — вдруг прерывая тишину, нерешительно начинает Арсений, делая вид, что он очень увлечён своей лапшой. — Что ты имел в виду? Антон осознанно выбрал такие слова. Он отставляет коробочку, глубоко вздыхает, зажмуривается, и: — Это значит, что она меня не привлекала. И дело было не в ней. Арс, я знаю, что это прозвучит ебать как лицемерно после всего, что я наговорил тебе утром. Но мне надо сказать тебе кое-что. — Антон внутреннее сжимается, будто готовится к падению. — Я гей. Арсений ничего не отвечает, и Антон решается открыть глаза. Тот сидит напротив и улыбается, и в нём нет ни капли осуждения или презрения, ничего того, чего Антон боялся столько лет. — Спасибо, что сказал, я ценю это, — наконец произносит Арс, и в его голосе чудится лёгкая насмешка. Антон осматривает его, и вдруг до него доходит. — Ты знал? — ошеломлённо выдыхает он. — Да, — просто отвечает Арс, но сразу перестаёт улыбаться. — Точнее, я догадывался. — Но как? Когда? — Антон открывает и закрывает рот, будто выброшенная на берег рыба, и это ужасно иронично, потому что Арсений не отодвигается, а наоборот подсаживается ближе и берёт его за руки. — Недавно. Я много думал о тебе после, ну, после развода и принятия решения уехать из Индии. И в какой-то момент я вдруг понял, и всё встало на свои места. Антон отворачивается потупившись. — Это… Это настолько очевидно? — тихо спрашивает он. — Нет! — восклицает Арс, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Наоборот. Но мне ужасно стыдно, что я не понял раньше. — Я… Мне… — Антон не знает, что сказать, но чувствует почти физическую необходимость объясниться — она висит в воздухе, хотя Арсений явно прилагает все усилия, чтобы она не была такой очевидной, потому что он, в отличие от Антона, слишком понимающий. — Я не говорил тебе, потому что боялся. Не знаю, пожалуйста, не думай, что я считал, что ты меня обосрёшь или перестанешь со мной общаться. — Антон трёт лицо руками. — Просто я трус. Антон чувствует комок в горле и одновременно такое дикое облегчение, что плакать хочется только сильнее — за сегодня он пережил слишком много всего, и эти эмоциональные качели забрали у него все силы. — Я понимаю и не сержусь, — Арсений говорит мягко, улыбаясь кончиками губ, смотрит ласково, и этого Антон точно не выдержит. — Если ты будешь продолжать, я разревусь, — честно предупреждает он, и Арс фыркает. — Прости. — Он убирает руки и немного отсаживается, снова беря свой вок. — И почему ты такой? — стонет Антон, стукаясь головой об стену. — Какой? — будто бы непонимающе спрашивает Арс, улыбаясь. — Такой! — Антон показывает ему средний палец и тоже принимается доедать свой остывший уже вок. Он думает, стоило ли это нескольких лет страхов и переживаний. Поджимает губы и качает головой — определённо нет. Но разве тогда всё сложилось бы так, как сейчас? Иногда Антон не понимает: он фаталист или долбоёб? * — Ты тоже это видишь? — изумлённо тянет Арсений, тыкая пальцем в окно. До Кемерово остаётся не больше пятидесяти километров, а справа от них раскинулось огромное маковое поле. Антон немного сбавляет скорость, а после плюёт и вовсе тормозит — они не на трассе и движения почти нет, так что можно. — Пошли? — хмыкает он, довольно отмечая восторг на Арсовом лице, и отстёгивает ремень безопасности. — И откуда тут только маки? Тем более в августе? — Арс отпускает Кабачка и задумчивым взглядом окидывает поле. Вблизи оно не кажется таким огромным. — Может, кто-то из Кемерово очень их любит и решил высадить себе собственную поляну? — весело предлагает Антон, исправно выполняя своё дело и фотографируя щенка, а после и Арсения. Тот делает вид, что не замечает, но моментально меняет позу. Антон прыскает. — Или это вообще романтический жест, и кто-то сделал это для своего возлюбленного? — предлагает Арсений, присаживаясь и делая вид, что возвышенно нюхает мак. В своих ярко-жёлтых очках и жёлтой футболке среди красно-зелёных цветов он выглядит как угодно, но точно не романтично. Антон тихо ржёт себе под нос. — Вообще, я где-то читал, что маки растут в тех местах, где когда-то была пролита кровь, — специально задумчиво бормочет он. Арсений передёргивает плечами. — А Макдональдсы вырастают в тех местах, где когда-то была обронена денежная купюра, — закатывает глаза он. — Не ломай мне романтику! Антон вскидывает руки в защитном жесте и улыбается. Когда они возвращаются в машину, Арс почти мгновенно засыпает, что глупо — им ехать не больше часа, но Антон сам плохо спал этой ночью — после того, как они поели, Арсений неловко потрепал его по волосам, сказал, что слишком устал, и ушёл к себе, а Антон ещё несколько часов обдумывал их разговор и нагонял два года рефлексий ускоренным курсом. А утром всё было… Нормально? Антон не знает, какое слово подобрать, потому что нормальности не существует, они с Арсом решили это ещё пару лет назад, но завтрак прошёл хорошо, и Арсений выглядел расслабленным — у него будто бы забрали неловкость, зажатость и наигранность, которые последние две недели были чуть более заметны, чем он бы того наверняка хотел. Придя к такому выводу, Антон спросил уже себя и без удивления понял, что ему хорошо. И в этот раз он был уверен, что не врал себе и ничего не накручивал — ему правда было легко и хорошо, и хотелось укусить Арсения за смешной сморщенный нос, которым тот подозрительно нюхал ветчину. Антон усмехнулся, положил такую же ветчину себе на тост и демонстративно откусил огромный кусок. Сейчас у них играет «Cigarettes after sex», и Антону кажется, что песни идут уже по пятому кругу — они же у них, блядь, все одинаковые, — Антону кажется, что все эти песни почему-то про Арсения — про Арсения в принципе и очень сильно про Арсения сейчас. Они проехали чуть меньше половины пути, но кажется, что именно сейчас их дорога только началась. Антон мысленно ругает себя за излишний оптимизм и романтичность, но в данное мгновение он уверен, что у таких, как они, всё обязательно сбудется.