Не Джек Керуак и не Боб Гейл

Антон просыпается тяжело, с болящей головой — после комфортнейшей отельной кровати ночёвка в палатке на надувном матрасе, ещё и около Байкала, где ночью даже летом температура может опуститься до нуля, явно неблагоприятно влияет на его самочувствие. Но это вообще не так важно, как то, что Арсений, прижавшись, лежит рядом с ним и водит пальцем ему по носу. Антон фыркает и ловит этот палец зубами. — Ай! — возмущённо восклицает Арс и буравит его крайне осуждающим взглядом. — Ты что, пёс? — Я волк! — Антон в подтверждение рычит и щёлкает зубами в сантиметрах от Арсового и так уже пострадавшего в каком-то инциденте носа, а потом, не удовлетворившись скептичным выражением лица того, лезет руками под чужую толстовку, снова кусается, в этот раз за плечо, и издаёт дурацкие звуки. Арсений смеётся, отбрыкивается, путается в спальнике и пледе. Они возятся так несколько минут, хохоча и переворачивая друг друга, а Кабачок удивлённо вскидывает на это мордашку, но не присоединяется. Когда Антон опять их переворачивает и прижимает Арсу руки над головой, тот наконец сдаётся, и Антон, тяжело дыша от таких нагрузок с утра пораньше, нависает над ним. Арсений помятый — у него след от подушки на щеке и виске, растрёпанные волосы, а в уголке правого глаза скопившийся за ночь белый комочек, но он улыбается, взгляд у него горит, и у Антона от этой картины что-то птичкой бьётся в груди, таким же взлохмаченным воробушком, как лежащий под ним Арсений. Он наклоняется, чтобы поцеловать его, но Арс вдруг высовывает язык и издаёт пердольные звуки, отворачиваясь. — Ты зубы не чистил, — объясняет он уже похолодевшему внутри Антону, на что тот выпучивает глаза так, что они по всем законам физики должны были бы уже выпасть из глазниц. — Вчера ты вообще на вкус был как копчёная рыба, но я не стал акцентировать внимание на этом, — продолжает жаловаться Арс, но Антон от негодования выдирает подушку у него из-под головы и вмазывает ею придурку прям в ебучку. — Ну что ты за скотина, Арсений, — стонет Антон и обиженно выбирается из их гнезда, открывая палатку и вылезая на улицу. На воздухе по-прежнему прохладно, и Антон ёжится, наблюдая за тем, как выбежавший за ним следом Кабачок справляет свои дела. Спасибо, что не в Байкал, конечно. Глядя на него, Антон вспоминает и о своём мочевом пузыре, оглядывается, чтобы найти, куда отойти — вечером в темноте это было не так критично, — и, найдя подходящий куст в нескольких десятках метров, топает туда. Когда он возвращается, Арсений уже делает свою зарядку, а на их раскладном столике стоит большой стакан воды и несессер, где они хранят зубную пасту и щётки. — Давай скорее чисти зубы, я хочу целоваться, — командует Арс, наклоняясь к левой ноге, и Антон не знает, что ему делать: рассмеяться, закатить глаза или пнуть этого дурака по жопе. Вместо всего этого он быстро чистит зубы и идёт к озеру умыться. Вода холодная, но бодрящая, правда, его затёкшей шее и до сих пор гудящей голове это вообще никак не помогает. Антон отплёвывается и по-собачьи отряхивается — может, он и правда всё-таки пёс? Умывшись и расчесав волосы влажной пятернёй, он возвращается и подходит к Арсению, стараясь не нервничать под пристальным взглядом голубых глаз. Это всё почему-то неловко — может, из-за того, что на улице уже светло и никакой романтики ночи, может, из-за того, что утром это всё ощущается намного явнее и реалистичнее, может, потому что из-за Арсения и его внезапной прямолинейности ситуация кажется тупой. Но Антон всё равно приближается почти вплотную, и Арс прижимает его ближе, встаёт на носочки и касается губ. В этот момент все дурацкие переживания улетучиваются, и Антон улыбается — не может сдержать улыбку. Арсений улыбается тоже, и это так же чудесно, как ночью. Очень хочется сказать какую-нибудь глупость, но Антон сдерживает себя — сам же вчера отказался обсуждать всё это, а до окончательного словесного разъяснения ситуации он боится спиздануть что-то не то. Зато Арсений пытается прижаться ещё теснее, чуть не сшибая их обоих с ног, потому что Антон от такого напора пятится и едва не оступается, но тогда он просто подхватывает Арса под бёдра и приподнимает, а тот скрещивает ноги за его спиной. Антону ужасно нравится эта поза, нравится, что Арсений висит на нём, как коалка, внезапно нравится ощущение контроля и того, что Арс ему так доверяет. Он всё равно шепчет Арсению в губы: — Я так долго не выстою, ты тяжёлый. Арсений смеётся, сначала в поцелуй, а потом откидывая голову назад, и Антон пользуется этим, чтобы расцеловать того в шею, на которой и так виднеются лёгкие засосы, от чего у него в животе что-то скручивается, а лицо обдаёт жаром. Интересно, что скажет Арс, увидев их? — Хочешь, можем поменяться? — предлагает Арсений, наконец слезая с него и лукаво смотря исподлобья. — Мне кажется, я тяжелее, — возражает Антон, разминая шею ладонью — голова со сна так и не прошла. — Ну, а я сильнее и подготовленнее тебя, — отрезает Арс, а потом с лёгким беспокойством спрашивает: — Что с шеей? — Не с шеей, — бурчит Антон, морщась. — Голова болит. — А-а, я уже было испугался, что продуло. — Арс тянет его за руку в сторону машины. — Ты знаешь залог здоровья людей старше двадцати пяти? Страдательный. Антон фыркает и переплетает с Арсом пальцы. Правда им быстро приходится разомкнуть руки — Арсений открывает тачку и копается в аптечке, чтобы протянуть Антону «Нурофен». После завтрака боль наконец полностью проходит, и у Антона даже появляются силы, чтобы поспорить с Арсением касательно того, стоит ли им купаться в леденющем Байкале. Арс настаивает на том, что они пили воду из него, значит и искупаться должны, и, хотя Антон искренне не видит в этом логики, он всё же соглашается, потому что знает, что будет жалеть об упущенных возможностях. Они даже думают Кабачка закинуть в воду, но тот так безмятежно носится за кузнечиками, что его не хочется насильно окунать. Да и потом он будет вонять мокрой псиной на весь салон. Раздевшись до трусов, Антон стоит на берегу и осторожно пробует воду пальцами ноги, обхватив себя руками, — ему категорически не хочется в неё заходить, но тут мимо него в водную гладь с разбега врезается Арсений, наверняка специально его обрызгивая, и Антону ничего другого не остаётся. Арс смеётся и плескается, и Антон в отместку за озёрный душ брызгается в него тоже, стараясь как можно больше двигаться, чтобы согреться. Тогда Арсений подплывает ближе и вместо того, чтобы, как ожидал Антон, попробовать утащить его под воду, снова обвивается вокруг него, прижимаясь всем телом, скрещивая ноги и запуская Антону в рот язык. Контраст горячей кожи и холодной воды немного сносит крышу, Антон уже не очень понимает, что происходит, только водит руками везде, куда может дотянуться: трогает и гладит Арсовы плечи и руки — они у него ужасно красивые, как у греческих или римских изваяний, — оглаживает спину и лопатки, ведёт ладонями ниже, чтобы сжать ягодицы сквозь ткань трусов и поймать Арсов неловкий вздох губами. А тот, хоть и выглядит как мраморная статуя, тоже не просто принимает ласки и не сидит на Антоне не двигаясь: он ластится, губами и носом проходясь Антону по надплечьям и ключицам, пальцами зарывается в волосы, тянет за цепочку, вылизывая шею, и так сладко дышит, что у Антона ноги подгибаются. Не будь они в воде — давным-давно упал бы. Непонятно, чего в этом всём больше: нежности, страсти, игры или просто того, что Поз бы флегматично назвал «дорвались наконец-то», но этот фонтан эмоций так и хлещет из них обоих, и удивительно, как это Байкал ещё не вышел из берегов и не затопил весь мир с его дурацкими городами, интернетом и конфликтами интересов. Когда Арсений трётся о него, и Антон кожей ощущает его твёрдые от холода соски, он думает, что при таком потопе ни один ковчег бы не помог — ной не ной, а всё равно пойдёшь ко дну. Вода красиво бликует от солнечных лучей, и у Арсения в волосах блестят капли, так что непонятно, что слепит больше: это или ярчайшее взрывающееся счастье. Арсений бы, наверняка, пошутил, что слепят палёный алкоголь и сварка, но ему сейчас не до этого, его язык занят вылизыванием Антоновых губ. От самого озвучивания этого в голове у Антона по телу пробегает тягучая дрожь, и он ощущает животом, что Арсений возбуждён тоже, но им как будто не до этого, хочется просто наслаждаться друг другом и трогать-трогать-трогать, не переходя грань. Неясно, сколько ещё они торчат в воде, целуясь и ласкаясь, — Антон вообще только сейчас понимает, что ещё ни разу за утро не взглянул на часы, но кожа у них на ладонях и ступнях морщинистая и смешная, а губы и правда фиолетово-синие. Они вытирают друг друга полотенцами, и Арсений смеётся, когда Кабачок зачем-то подбегает лизать ему ноги. Антон ловит себя на мысли, что немного завидует щенку, и сглатывает, отводя взгляд. — Я вчера сказал, что люблю твою бороду, — между делом, уже переодевшись и собирая вещи, вспоминает Арсений. — Ага, — довольно тянет Антон, стараясь не циклиться на слове «люблю». — Я передумал, — безапелляционно заявляет Арс. — Когда она мокрая, она ещё более колючая, а я не вакцина, чтобы меня кололи, у меня раздражение. И на коже тоже. Ты можешь сбрить её, пожалуйста? — под конец тирады он меняет тон на жалобно-упрашивающий, и Антон качает головой. Он не бреется не потому что ему самому нравится борода, ему просто лень, но если Арсений просит… — А что мне за это будет? — спрашивает Антон, припоминая, что из всего стоит извлекать выгоду. — А ты помнишь, что ещё должен мне желание за тампоны? — Арсений вздёргивает бровь и смотрит нахально. Антон фыркает — это слишком тупо звучит, и даже игривый Арсов вид никак не спасает ситуацию. — Ты так глупо тратишь целое желание? — Эй! Я этого не говорил! — Арсений машет рукой. — Сначала ты назови свои условия, а потом уже я решу. Антон думает, какие условия он может поставить, и внезапно понимает, что так ему ничего не надо. Он хочет целовать Арсения, не вызывая у него раздражение (и на коже тоже), поэтому он улыбается, притягивает того к себе и бормочет в губы: — Я побреюсь на первой же заправке, можешь оставить своё желание, мне интересно, что это будет. — Ого! То есть я могу придумать всё, что угодно? Ты мне даёшь карт-бланш? Вот это я баловень судьбы. Антон качает головой, улыбаясь, притягивает этого баловня за руку. — Заткнись и целуй меня. Арсений улыбается, чмокает быстро, а потом всё же затягивает в долгий поцелуй. Перед отъездом они строят всё-таки башенку из камней — почти Дженга, только наоборот, главное, чтобы камушки не упали. Это на удачу, шаманское поверье. Их башенка получается немного косой, и в какой-то момент Антону даже кажется, что она рухнет, но этого не происходит, по крайней мере, когда они уезжают, она всё ещё стоит. * Они целуются постоянно, каждую свободную минуту. В туалете на заправке после того, как Антон побрился, Арсений прижимает его к стене и целует, оглаживая ладонями щёки и улыбаясь в поцелуй, в супермаркете между полок с овощами, пока никто не видит, а даже если и видит — то пусть, иногда Антон останавливается где-то на обочине, только чтобы поцеловаться. Наверное, если бы Кабачок умел закатывать глаза, он бы это делал каждую минуту, как они целуются, но щенок просто игнорирует их, сопя на заднем сидении, и Арсений уверяет, что тот просто устал, а у Антона есть мысль, что он устал конкретно от них — они сами на него почти не обращают внимания, что стыдно, конечно, но… Целоваться хочется больше. После позднего обеда в Байкальске Антон признаётся, что уже умаялся вести машину, и они меняются. Судя по всему, до Улан-Удэ за этот день им не добраться, а городов по дороге не так уж и много. Им обоим не хочется снова спать в палатке — как и предполагал Антон ещё в самом начале, они уже слишком устали от таких ночей. И если на Ольхоне для этого у них были объективные причины, то дальше смысла устраивать кемпинг нет. Судя по карте, лучшим вариантом для ночёвки для них будет городок Бабушкин, в который они приедут к позднему вечеру, так что Антон ищет отели в нём, но оказывается, что городок такой маленький, что там всего одна гостиница, у которой даже сайта нет — только телефон. Вздыхая, Антон звонит им и бронирует единственный оставшийся номер. Арсений ласково смотрит на него. Уже почти опустились сумерки, только алый закат виднеется впереди, а по левую сторону от дороги то ближе, то дальше — всё такой же красивый Байкал, горящий в свете заходящего солнца. Арсений замедляет машину, потому что Антон снова просится пописить. — Мне кажется, у тебя всё-таки проблемы, — задумчиво говорит Арс, съезжая к обочине, даже не проверяя зеркала — машин на этой дороге вообще нет, они уже часа два едут одни. Вообще, останавливаются они в безумно живописном месте, Антону даже ссать здесь неловко: слева Байкал, а справа перед лесом — огромные изумрудные заросли высокой-высокой дикой травы и кустов, в них даже столбы электропередач теряются, выглядывая только своими серыми острыми макушками. Антон думает, что будь здесь Дон Кихот, этим великанам бы несдобровать. — А мне кажется, что проблемы у тебя, — чисто из вредности спорит он с Арсом. — Так мало ссать — плохо. Может, у тебя камни в почках. — Ага, и ежата в носочках, — фыркает Арс. Антон от абсурдности хохочет в голос, заваливаясь Арсению на плечо, пока тот недоумённо разводит руками — явно не понимает, почему такая глупая ответка заслужила подобную реакцию. Но Антону просто весело, и ему нравится представлять маленьких ёжиков в носках. Он чмокает Арсения в плечо, к которому привалился, а потом ведёт губами выше, всё ещё посмеиваясь, пока, наконец, не целует Арсения в уголок рта. Тот предвкушающе раскрывает губы, вздыхает прерывисто, но Антон медлит — проводит языком Арсу по нижней губе, слегка прикусывает верхнюю, дышит ему в рот, дразнится. Арсений фыркает и притягивает Антона ближе, кладя руку ему на затылок. — Господи, я никогда в жизни так много не целовался, — выдыхает Антон, когда они разрывают поцелуй. — У меня даже губы вспухли, но я не хочу прекращать, — мгновенно добавляет он, видя Арсово выражение лица. Арсений хихикает. — Ты хорошо целуешься, мне очень нравится, — доверительно сообщает он, кокетливо улыбаясь. — Намного лучше, чем в наш первый раз. — Бля-я-я, ты тоже это помнишь? — Антон закрывает лицо ладонями. — Ну конечно! — Арсений звучит удивлённо и недовольно. — С чего бы мне это забывать? Мы когда были в Нижнем, я весь день об этом думал! Антон непонятно почему заливается краской, видимо, перенимая её у уже темнеющего неба. — Я думал, что только я это помню, — бормочет он, а потом добавляет: — Это был мой первый поцелуй. — С парнем? — Вообще. Арсений отодвигается и поражённо хлопает ресницами, слегка приоткрыв рот, от чего Антон даже немного жалеет, что признался. — Я был твоим первым поцелуем? — тон у Арсения непонятный, и Антону бы очень не хотелось, чтобы он жалел его, поэтому он слегка сердито отвечает вопросом на вопрос: — Ну, а с кем бы я ещё целовался? До десятого класса мне, даже если и хотелось, то как-то не представилось случая, знаешь ли — сам вчера говорил, что я был тощий и неказистый, так ещё и придурок. А в десятом появился ты, и мы проводили всё время вместе, когда бы я там с кем-то сосался? Арсений заламывает брови и смотрит то ли виновато, то ли с нежностью, а может, и всё вместе, и Антонова защита дурацкой маской ломается от этого взгляда. — Поговорим? — просто предлагает Арс. Антон вздыхает — как бы он ни старался оттянуть этот момент, но они действительно должны друг другу ещё хотя бы один разговор, неважно, какой у него будет исход. — Прям здесь и сейчас? — спрашивает он. — Я не очень хочу говорить о нас в единственной гостинице Бабушкиного города, — пожимает плечами Арс, и, собственно, Антон с этим согласен. Удивительно только, что Арс не добавляет, что в Дедушкином бы поговорил. — Ща, погоди, я ж всё-таки схожу пописить, — просит Антон, и это даже не оттяжка времени — лучше сходить сейчас, чем потом в самый важный момент понять, что обоссался. Когда он возвращается, он фыркает и качает головой: Арсений сидит в открытом багажнике, поджав к подбородку ноги. — Смотри, что у нас есть! — радостно заявляет он, вытягивая руку с бутылкой красного вина. — Полусладкое — ни тебе, ни мне. Антон усмехается. — И откуда же оно у нас? — он подходит и садится рядом с Арсом, чувствуя, как несильно проседает под ними машина. — У меня была заначка, — улыбается Арсений и протягивает Антону штопор, который болтается у них в бардачке. — А как мы потом поведём? — спрашивает Антон, но всё равно, не дожидаясь ответа, принимается вкручивать штопор в пробку. — Тут осталось двадцать пять километров по прямой, на дороге ни одного автомобиля, и к тому же от половины бутылки вина никто не пьянеет настолько, чтобы не мочь вести машину, — перечисляет Арсений, и Антон внезапно понимает, что тот нервничает. Арсений бы никогда в жизни осознанно не решил садиться пьяным за руль, он для этого слишком занудный любитель правил. Но Антон тоже нервничает, и, в конце концов, они всегда могут разобрать палатку или даже просто уснуть в машине, хотя этого бы не хотелось, естественно. Со смешным чпоком он вытаскивает пробку, отпивает и протягивает Арсу. Вино действительно приятное на вкус, хотя и, очевидно, не такое, как обычно пьёт тот, но Арсений даже не морщится, только вздыхает и приваливается к Антону на плечо. Какое-то время они молчат, а потом Арс вдруг выдаёт: — Давай залезем на крышу тачки? Я всегда мечтал. Антону бы удивиться, но он только смеётся, ерошит Арсению волосы и подаёт тому руку, чтобы спрыгнул. — Если мы её погнём, сам будешь оправдываться перед своим Матвиенко, — смешливо заявляет он, захлопывая багажник. — А мы до сих пор разделяем друзей на «твоих» и «моих»? — спрашивает Арс не то пытливо, не то грустно, и Антон на секунду задумывается, закусывая губу. — Нет, Серёжу нет. И Диму нет. И, если хочешь, давай Макара не делить. Но взамен я хочу Олю. Арсений фыркает и открывает дверь, чтобы опустить Кабачку окно — выпускать его всё же немного опасно. — Ладно, я тебя понял и согласен, — на этих словах Арсений забирается на капот машины, немного думает, и просто ложится спиной на лобовое стекло. — Я всё-таки переживаю, что под нами двумя крыша прогнётся, — объясняет он, так что Антон осторожно укладывается рядом, держа в руке вино. Даже капот под ними слегка проседает, но в небе уже зажигаются звёзды, и Антон слышит тихое Арсово дыхание рядом, так что расслабляется. Некоторое время они лежат молча. — Ты знаешь, что август — пора звездопадов? — тихо спрашивает Арс, указывая рукой на небо. — Если точнее, то в это время на небе можно увидеть метеорный поток Персеиды. Антон не отрываясь смотрит вверх — вчера на Байкале было красиво, но тогда самым важным светом на планете и вне её был Арсений, это и сейчас так, вот только вчера он не обратил особо внимания на сверкающее полотно над ними, а в эти мгновения он будто видит его впервые. Млечный путь разлился на всю бесконечную чёрную гладь, и кажется, будто от его красоты и величия зависит всё на свете. У Антона в груди что-то болит, и хочется плакать, но Арсений внезапно целует его в шею, и от этого он немножечко умирает. — Когда ты понял? — тихо спрашивает Антон. — Понял что? — Арсений переплетает с ним пальцы. — Что я люблю тебя? — cлова вылетают так просто, так легко и так правильно, что Антон даже не пугается их силы и глубины. Всё-таки он так долго хранил их в себе, что сейчас, под безграничным небом и светом вечных звёзд где-то в одном из самых забытых людьми мест Земли, они наконец звучат верно, и, кажется, в этот момент Антон видит падающую звезду. Он не успевает загадать желание, потому что его желание снова ласково целует его в шею. — Сейчас, когда ты сказал это, — нежно отвечает Арс, и его голос, вроде, дрожит, но Антон спросил, это очень в его духе — переживать, как долго он выглядел дураком в Арсовых глазах, — и Арсений это понимает, поэтому продолжает: — Я не знал, честно. Что-то подозревал, наверное, курсе на четвёртом, ближе к отъезду, но тогда списывал это на то, что ты злишься на меня и поэтому ведёшь себя странно. — Я правда злился на тебя, — грустно хмыкает Антон. — А я злился на тебя за то, что ты меня не поддерживал, — спокойно отвечает Арс, и Антону становится стыдно — он об этом никогда не задумывался. — Но и на себя я тоже злился, конечно, — добавляет Арс. — За то, что не очень хотел уезжать, не хотел оставлять жизнь, к которой привык, тебя, всех моих друзей. Потом подумал, что лучше, естественно, сделать, чем не сделать и обвинять опять же себя, тебя и друзей за то, что не уехал. Антон, наверное, впервые понимает, как Арсению было трудно. А ведь он, как обычно, не показывал этого — казалось, будто он бредит этой Индией, и Антон его за это тогда ненавидел. Это так глупо — как можно не понимать самого близкого человека? Но Антон Арсения не понимает — никогда, наверное, не понимал. Всем вокруг и себе в том числе он говорит, что у Арсения свой чудесный мир, в который ему бы очень хотелось попасть, улыбается при этом или даже смеётся: в зависимости от компании. А глубоко внутри съедает обида и горечь: ну почему он не может его понять? Почему за столько лет, за столько проведённых вместе дней, часов и минут Арсений для него до сих пор — отдельная планета? Ведь, казалось бы, вот он, рядом, улыбается ожидающе какой-то своей заумной шутке — хоть их Антон научился разбирать, но никогда, как они приходят в эту лохматую голову, — но в то же время так далеко, так невыносимо не с ним, Маленький Принц со своей ПАС-2003. Антон пасует и не выигрывает, ни на шаг не становясь ближе. — Я тебя подвёл, — бормочет он, а потом признаётся в том, о чём сейчас думает. — Я так часто тебя не понимаю. То есть вот в бытовых моментах ты для меня часто почти как открытая книга. А когда дело касается чего-то важного, мне кажется, что я тебя не знаю, не знаю, чего от тебя ожидать. Не понимаю. — Тебя это правда так тревожит? — голос у Арсения звучит удивлённо и немного смущённо. — Я… Если хочешь, я научу тебя меня понимать. Хотя, если честно, мне всё-таки кажется, что ты справляешься с этим сам лучше кого бы то ни было. Антон поворачивает голову и сталкивается с Арсом взглядами. Тот выглядит искренним, и Антон закусывает губу. Может, он себе это надумал? — Если ты можешь научить меня, научи, — всё равно просит он. Арсений придвигается и нежно трётся о его нос своим — и непонятно всё же, на кого он похож больше: на воробушка или на кота, который вот-вот замурчит. Антону нежно и тонко, он думает, что будет самым лучшим учеником. Арсений тянет у него из руки бутылку с вином, пьёт и вдруг без предупреждения на выдохе говорит: — Я тоже тебя люблю. И в этот момент, Антон уверен, наверху точно падает звезда. Антон вообще считает, что в этот момент на них должно упасть всё грёбаное небо, потому что к таким словам никогда нельзя быть готовым — он не ожидал, конечно, того, что Арс вскочит и с фуканьем убежит, но он не думал, что тот скажет «люблю». Видимо, его молчание и учащённое дыхание служат для Арсения просьбой продолжить. — Я, наверное, дурак, потому что понял это постфактум, когда почти потерял тебя. Я правда так сильно ругаю себя за это, слепой идиот. Но… Я не знаю. Это глупо и стыдно, но, наверное, я просто не мог тогда разделить дружескую любовь к тебе и любовь романтическую. Просто… Это пришло после того, как я понял, что не гетеро, — Арсений говорит медленно, подбирая слова. — Я тогда и охуел, и не охуел… Не знаю, как объяснить. К тому моменту я уже долгое время вспоминал тебя и думал, что с тобой я был счастлив по-настоящему, а не надуманно, но в моей голове будто чего-то не хватало, клишированное сравнение с последним пазлом или ключевым ингредиентом в блюде. Я думал об этом абстрактно, не понимая, почему я тебя противопоставляю Алёне — моей жене, а не, например, Хуану — другу из университета, который тоже учился «по обмену», — Антону не нравится сам факт того, что его «противопоставляли», но он в этом противопоставлении выиграл, и поэтому он не обращает на это внимания. Арс продолжает: — И когда, вот после того разговора и решения разводиться, я так нажрался, что слабо соображал, что делаю, а потом обнаружил себя с парнем, всё вдруг встало на свои места. — Арсений приподнимается немного и заглядывает Антону в глаза. — Это плохо, что свои чувства к тебе я осознал только после осмысления своей сексуальности? Антон не знает, что отвечать. Он думает о физическом аспекте, думает о том, что ему немного обидно, что у Арсения это произошло так — хотя, как «так», он сам не может себе объяснить. Наверное, дело в том, что Арс действительно оценил, только когда потерял, но ведь какая разница, если сейчас они лежат вместе на капоте чужой машины и смотрят на дальневосточные августовские звёзды? — Это не плохо, — говорит Антон. — Просто это твой путь самурая. — Ай, ум, Арс, — фыркает Арсений. До Антона доходит очень долго, но когда он понимает, что это глупая анаграмма, он закатывает глаза и улыбается. — Но разве у тебя не было ничего, м-м-м, типа, ну, физического? — Антон чувствует, как на этом вопросе у него горят уши. — Не знаю, — задумчиво тянет Арс. — Ты имеешь в виду, вставал ли у меня на тебя? Антон закрывает лицо ладонями и стонет, а Арсений, падлюка такая, ржёт. — Шаст, прости, но, вроде, нет, — отсмеявшись, спокойно говорит он. — То есть я не помню, правда. Может, и вставал, сны мне какие-то снились. Но хз, я не ассоциировал это с влечением. Ведь трогать я тебя любил всегда, это всегда было комфортно, и этого мне хотелось сильно. Если так подумать, мы же обжимались как парочка постоянно! Я не рефлексировал это… Тогда казалось, что так и надо. Арсений снова немножко подползает и целует Антона в щёку, а потом резко отодвигается: — А ты спросил, потому что….? Антон вздыхает. — Потому что у меня было не так. Арсений округляет глаза, и Антон даёт ему щелбан. — Прости меня, я правда не знал, — не подхватывает смешинку он. — А ты сам… Давно понял? — Понял, что влюблён в тебя? — переспрашивает Антон и на согласное «угу» задумывается. — Не знаю, Арс. Мне сложно сказать точно. Может, это произошло, когда мы праздновали Новый год впервые в общей квартире, может, когда ездили в Звенигород, или даже раньше — когда ездили в Чехию. Или вообще когда мы поцеловались. Иногда я думаю, что влюбился в тебя, ещё когда ты только сел ко мне за парту. Арсений сильнее сжимает Антонову ладонь, придвигается совсем близко, будто в извинение, хотя как можно извиняться за свои чувства или их отсутствие? Антон всё равно улыбается — немного грустно, но больше ласково, хоть Арсению и не видно — тот ложится на бок, и получается, что Антон смотрит на звёзды, а Арсений — на него. Они лежат так какое-то время, и Антон точно видит ещё пару падающих звёзд, ловит их своими вздохами, разделёнными с Арсением, своим стуком сердца. — А когда ты понял, что ты гей? — аккуратно спрашивает Арс. — Бля, тоже не помню, — Антон фыркает. — Будет слишком ужасно сказать, что догадываться я стал после фанфиков, которые ты мне кидал? Арсений прыскает, и по губам на своей шее Антон понимает, что тот улыбается. — Мне, кстати, они тоже нравились. И гей-порно я смотрел, скорее, с интересом и даже возбуждением. Но тогда мне казалось, что, ну — там же страсть между людьми, как можно не возбудиться? Голые люди, которые доставляют другу удовольствие, — это же красиво и горячо независимо от пола? А ведь можно было тогда уже предположить, — Арсений произносит это досадливо, и Антон смеётся. Действительно, можно было бы предположить. — Ну, короче, ты спросил. Вот тогда я начал догадываться, потом появились всякие фантазии… — Со мной? — с любопытством спрашивает Арс, и Антону даже чудится немного надежды в этом тоне — ну конечно, Арсению такое важно, и он не видит смысла ему врать. — С тобой тоже, — уши и щёки горят, но Антон признаётся честно. — Большинство было с тобой. Знал бы ты, как я себя ненавидел за это. Арсений тяжело вздыхает — вся игривость с него спадает, он молчит и кладёт вторую руку Антону на грудь, туда, где бьётся сердце. — Ну, в общем, ещё, наверное, где-то год, может, больше, я всё это отрицал в себе, а потом, когда встречался с Ниной, понял, что от себя не убежишь и это бессмысленно. — Ты поэтому с ней расстался? — грустно спрашивает Арсений. — Ага. Она мне нравилась, и в целом, с ней, ну… С ней получалось. Но я решил, что глупо обманывать нас обоих. — А потом? Ты же потом встречался с этой, как её? Антон закатывает глаза — он уверен, что Арсений прекрасно помнит, как зовут Иру, но зачем-то сучится. — Ты много о себе возомнишь, если я скажу, что встречался с ней, только чтобы позлить тебя? Арсений молчит пару секунд, а потом слишком довольно отвечает: — Нет. Антон щипает его за бок, и Арсений ойкает, подскакивая. Они смеются, но капот под ними издаёт подозрительные звуки, поэтому потасовку приходится прекратить. — Мы с Ирой встречались-то месяца три-четыре. Она тоже хорошая, с ней было прикольно, но, в отличие от отношений с Ниной, тут я уже вообще не врал себе, и от этого было блевово. Арсений гладит его рукой по груди, опять целует в шею. — А с парнями… Ты не пробовал? — спрашивает он смущённо. Антон вспоминает те свои три жалкие свидания с парнями из Тиндера, на которых ему было мучительно неловко. Один из них ему даже понравился, он был самым понимающим из трёх, но Антон всё равно трусливо не ответил ему на приглашение на вторую встречу. — Дальше свиданий не заходило, — бормочет он, и Арс будто бы выдыхает от облегчения, что одновременно и приятно, и отвратительно эгоистично с его стороны. Антон поворачивает голову и тянется к Арсовым губам. Они целуются медленно и нежно, и Антон ощущает безграничное спокойствие, будто бы всё так и должно быть. — Знаешь, чего я боялся больше всего на свете? — тихо спрашивает Арс, отрываясь. — Когда я всё про нас с тобой осознал? Я тогда думал, что мог надумать про тебя, что подгадывал твоё поведение к моим желаниям. Но больше всего я боялся, что за эти два года потерял тебя. Я даже… Не знаю. Ты редко что-то постил, а написать тебе я опасался — внутри всё трепетало «а вдруг не ответишь?». Ты и так не отвечал на мои реакции на сторички, а я сидел с телефоном по несколько часов. А потом Дима сказал, что тебе тоже плохо, и я плюнул на всё, подумал — это знак. Уволился наконец из ебучего посольства, посрался с родителями и приехал. Думал, даже если ты ко мне ничего не испытываешь, хотя бы общение я должен вернуть. У Антона от этого признания сердце стучит быстрее, и Арс наверняка это чувствует ладонью, но от этого не стыдно — кому не понравится, что его любят и боятся потерять? — Ты поэтому предложил Владивосток? — Антон облизывает губы. — И да, и нет, — неуверенно тянет Арс. — То есть, пойми меня правильно. Мне было хуёво, и я думал, что не стоит тебя в это впутывать. Знаешь, как в самолётах: при задымлении наденьте маску сначала на себя, а потом на ребёнка. Ты мне, слава богу, не ребёнок, но я думал, что мне сначала надо свои мозги в порядок привести, а уже потом что-то тебе предлагать. Если честно, я был почти уверен, что ты не согласишься, и тогда бы я, наверное, поехал один. Теперь очередь Антона целовать Арса в щёку. Он трётся о него носом, чувствуя, как у того губы расплываются в улыбке. — А сейчас тебе лучше? — спрашивает Антон. — Да, — просто отвечает Арс. — А тебе? — Мне тоже. Антон снова отпивает вино, которое всё это время держал в левой руке, и протягивает Арсу. Тот принимает и тоже делает пару глотков. — А что мы будем делать потом? — спрашивает он. Антону чудятся нотки страха и волнения в его голосе. — Тебе обязательно это знать прямо сейчас? Арсений глубоко вздыхает. — Ты же знаешь, что да. Но я… Я пока не знаю ответа на этот вопрос. И требовать его от тебя тоже не могу. Поэтому давай сымпровизируем, отдадимся на волю судьбе и решим, что делать дальше, уже потом? Сегодня Роллтон, а завтра — Роллс-Ройс. Антон ерошит ему волосы и улыбается. Арс прав, почему бы не попробовать? У них впереди ещё три тысячи семьсот километров, можно просто наслаждаться дорогой. *** Антон не верил в любовь. Если быть точнее, он не верил в неё в рамках себя и своего отношения к миру, потому что, например, в системе координат мамы и отчима, проживших вместе уже столько лет и до сих пор радовавших друг друга тёплыми милыми жестами и словами, любовь, определённо, существовала. Находясь рядом с Димой и Катей, Антон ощущал эту любовь: в занудном бубнёже Поза о легко одетой девушке, в том, как заботливо Катя снимала тому очки с носа и протирала их специальной тряпочкой, которую всегда носила с собой, в их взглядах — он ощущал эту любовь. Безусловно, он верил в любовь, о которой пишут книги и снимают фильмы, потому что люди, конечно, любят тратить время на полнейшую чушь, но чтобы даже ради коммерциализации и денег выдумать нечто подобное, надо было иметь систему и план, а в теории заговора Антон не верил точно. Любовь для него была аксиомой, но существовала как нечто отвлечённое, что-то, что вряд ли случится с ним. Это не было плохо или печально — просто факт, с которым он смирился. Как его собственная выработанная теория горбатого кита — ты знаешь, что он существует, что другие его встречали, ты не подвергаешь сомнению этот факт. Но сам ты видел его только где-то по Дискавери или в учебниках географии и биологии — жалкая пародия, даже близко не передающая всё величие и красоту. До почти семнадцати лет Антон привык относиться к Той Самой Любви именно так. А потом в его жизни появился Арсений и думать о любви как-то уже не было времени — оно всё было занято Арсом. Антон утрировал, конечно, потому что он тоже был той ещё королевой драмы, но Арсений и правда сломал привычный порядок вещей в его жизни, повалив все его и так ещё к тому моменту не совсем окрепшие принципы и ориентиры. С Арсом Антон задумался о любви, только когда тот впервые начал встречаться с девушкой. Не будучи экспертом, Антон всё равно каким-то шестым чувством понял, что их отношения не были любовью, той самой, которую в его представлении искал Арсений. И тогда он перестал волноваться. Следующие Арсовы девочки мелькали перед глазами, но никогда не задерживались, и думать о любви и Арсении в одном предложении не было смысла. Поэтому в очередной раз о любви Антон задумался, уже когда встречался с Ниной. Это тоже не было долгим анализом чувств или рефлексией, занимавшей ночи и дни. Он просто задал себе вопрос, на который знал ответ и до этого. В то время его тревожило что-то посерьёзнее и пореалистичнее, чем несуществующая любовь к девушке, и с принятием этого, с принятием себя, Антон решил, что закрыл проблему любви насовсем — он вернулся к своей теории кита и вере в то, что с ним этого не случится. Влюблённость же в Арсения казалась чем-то надуманным, Антон стыдил себя за неё, потому что связывал её и с тем, что он, подтверждая все стереотипы гомофобов, не умел дружить с парнями, не представляя их в своих фантазиях, и с тем, что он таким своим поведением предавал их дружбу, и с тем, что он просто сам запутался и не знал, что делать. Антон старательно отрицал эту влюблённость, пока в какой-то момент не понял, что это всё было снежным комом — чувства к Арсению копились с каждой дурацкой шуткой, с каждой безумной идеей и каждым неосознанным или осознанным прикосновением, пока наконец не стали таким огромным снежком, что он наверняка мог бы остудить Солнце. И тогда понимание того, что Та Самая Любовь всё это время была с ним, им же почему-то игнорируемая и отрицаемая как явление, ударило по Антону так сильно, что накрывший нервный срыв он пережил плохо. Его тогда успокаивал Дима, потому что показывать Арсению, как ему было плохо, Антон просто не мог, так что его истерику наблюдал только Поз. И то как будущий врач, пусть и зубной, Дима заявил, что такое бывает: у Антона на носу была защита ВКР, выпуск из ВУЗа, на него свалился очень прибыльный, но ужасно тяжёлый заказ, а при всём при этом Арсений последний месяц без остановки болтал про то, когда же он наконец уедет в Индию, и Дима это, очевидно, осуждал. Поз связал это всё вместе, приплюсовал тот факт, что с отъездом Арса Антону придётся искать нового соседа и в это же время решать что-то по поводу поступления в магистратуру, и для него всё действительно было логично. Для Антона тоже. Кроме, конечно, понимания того, что он оглушительно влюблён в своего лучшего друга, который собирался уехать на два года в другую страну. Этого понять логикой он не мог и из-за этого злился. Злился на себя и на Арсения, и даже на Диму, который считал, что всё на свете знает. Тот просто поцокал, позакатывал глаза и понудел, но посоветовал хорошо спать, хорошо есть, много гулять и попить капельки от нервов. Из всего этого Антон услышал только про капельки. Из-за того, что он был растерян, напуган и подавлен, а Арсений — напротив, активен и полон сил и надежд, Антон не мог ничего делать, кроме как пассивно агрессивничать. На все Арсовы вопросы, что случилось и не хочет ли он об этом поговорить, Антон только зыркал или закатывал глаза и выходил из комнаты. Ему не хотелось объяснять — ему хотелось, чтобы Арсений сам всё понял. Сам всё понял и, желательно, в ту же секунду послал на хуй ебаную Индию, заявил Антону, что он для него самый дорогой человек, которого Арс никогда не бросит и, конечно, признался в ответной неумирающей любви. Умом Антон понимал, что это мысли долбоёба, но со своими эмоциями и чувствами поделать ничего не мог и только сильнее злился и замыкался в себе, от чего чувствовал себя всё никчёмнее и тоскливее. Так проходили последние месяцы перед Арсовым отъездом, и Антон не запомнил даже свой выпускной из университета — он так сильно надрался на нём, что весь вечер тупо стёрся из памяти, и Антон помнил только отрывками, как ругался с одногруппницей и как пытался танцевать. Кажется, в этих попытках он случайно зарядил рукой кому-то прямо в нос. Потом, вернувшись домой, он сильно блевал, и Арс, дотаскивая его до дивана и аккуратно раздевая, подставляя тазик, не зло, но расстроенно спрашивал, почему он так, а Антон пьяно отвечал, что ему плохо. Из-за того, что Арсений уезжал, Антон по-детски даже не хотел советоваться с ним по поводу дальнейшего обучения или поиска работы — на него снова накатили те самые переживания, как четыре года назад, когда он выпускался из школы. За время учёбы ему действительно понравилась Вышка, понравилось своё направление, но был ли какой-то смысл продолжать? И надо ли ему было искать какую-то работу по специальности, на которой он бы получал почти в два раза меньше, чем на фрилансе? Слава богу, что из-за аллергии на крупы Антону хотя бы в армию не надо было. Правда такое внешнее обстоятельство наверняка решило бы большинство его проблем. Когда за неделю до отъезда Арсений начал проводить прощальные тусы, на которых собирал друзей и все они радостно и искренне желали ему удачи и успехов в дальнейшей учёбе и устройстве на работе в посольстве, Антон это всё игнорировал. Нет, он, разумеется, участвовал, потому что у него не было ни малейшего более-менее адекватного оправдания, чтобы не, но он молчал и только медленно пил, не смотря ни на кого, тем более на Арсения. Так Антон просидел на трёх встречах с друзьями: школьными, где все восторгались самим фактом того, чего Арсений добился, будто бы забывая, что когда твой папа — посол, это не так уж сложно; университетскими, где всё это не вызывало такого восторга, потому что все они разъезжались по миру, и Оля, например, ехала в Норвегию, а Даша — в Америку, и это было интереснее и престижнее Индии, так что они все обсуждали, чем отличается правовое поле стран их направлений, какие интересы России надо там продвигать и смогут ли они встретиться в ближайшие хотя бы лет пять. Абрамов, заметив кислое Антоново лицо, пошутил, что дипломаты собрались, поэтому ему наверняка скучно. Если бы не Оля и то, как поддерживающе она сжимала его ладонь под столом, Антон бы свалил. Третья тусовка была в баре Лёвы и Шуры, и туда Арсений позвал друзей, которые особо не пересекались между собой, типа парня с военки, двоих ребят, с которыми они мутили какой-то вузовский проект, ещё кого-то — Антон не особо запоминал. Он только сидел за барной стойкой и выслушивал от Лёвы с Шурой, какой Арсений молодец и как Антон должен был за него радоваться. А за день до вылета Арсений потащил его к нему же домой, потому что они общались с его мамой, и та, как выяснилось, «не могла отпустить Арсения в какую-то Индию, не накормив его напоследок нормальной домашней едой, а не тем, чем вы там, мальчики, питаетесь». — Ох, и чем же ты там будешь заниматься? — переживательно переспрашивала она, опустив голову на руку и наблюдая за тем, как Арс ел борщ. — Ну, для начала буду учиться, — с улыбкой ответил Арс, заедая борщ пампушкой. — Уже составил себе программу, сделал акцент на миротворчестве и гуманитарных проблемах, проверил, что они тоже проводят модели ООН, списался там с ребятами, вроде возьмут меня в организационный комитет. Ещё попутешествовать, конечно, надо — нельзя же планировать жить в стране, не зная её географии. — То-то я смотрю, как ты по России путешествовал, — пробурчал Антон, не поднимая глаз от тарелки, но явно чувствуя осуждающий мамин взгляд и задетый Арсов. — А где жить будешь, Арсюш? — игнорируя Антонову выходку, продолжила допрос мама. Всё это Антон слышал уже раз двести. — В общежитии? У них вообще что-то такое есть? — Нет, — Арс фыркнул. — Ну, точнее, общежития, наверняка, есть, но я буду жить с родителями, они же там. — Точно, всё время забываю, — растерянно протянула мама, но не остановилась. — А язык-то как? — Ой, тёть Майя, вы за язык не переживайте. — За хвастливые нотки в Арсовом голосе Антону захотелось надеть ему тарелку с борщом на голову. — Уж с ним-то у меня проблем нет. — А они там на английском говорят, да? — Да, они же бывшая колония, но вообще большинство населения всё же говорит на хинди, а где-то миллионов пятьдесят — на урду. — Ой, а скажи что-то на хинди? — восторженно попросила мама, а Антон закатил глаза. — Боджан ке ле бахут бахут даньйавад! — радостно протараторил Арсений. — Это значит «спасибо вам огромное за еду». Мама рассмеялась, а Антон прикусил язык и не заявил, что Арс сейчас мог спиздануть рандомный набор букв и сделать вид, что это был хинди. — Антон, а ты всегда так много борща ешь? — вдруг Арс обратился к нему, будто бы не зная, как Антон обожал борщ, тем более мамин домашний. — Я просто думаю, как бы ты не переборщил с ним. Мама звонко засмеялась, но Антон не отреагировал на Арсову ожидающую улыбку, и тот мгновенно потух. — Антон, а ты что? Начал уже искать нового соседа? — спросила мама, забирая у них пустые тарелки из-под борща и ставя картошку с котлетами. — Нет. — А знаешь, где искать, может, знакомый кто-то? — Нет. — А с поступлением уже решил что-то? — Нет. Мама расстроенно на него посмотрела, и Антон внутренне представил, как бьётся башкой о стену — уж она-то ни в чём не была виновата. Он ненавидел этот день, эти котлеты, себя. — Тёть Майя, а вы лучше расскажите, как там Олег? Я думал, мы будем вчетвером, — вмешался Арсений, и хоть за это Антон был ему благодарен. — Так он на работе, у него смена. Но он просил передать тебе сердечный привет и удачи! Арсений рассыпался в благодарностях и продолжил теперь уже обратный расспрос, будто бы ему действительно было интересно, какие овощи уже созрели на даче, а какие нет, куда родители Антона поедут на отдых в сентябре и когда у них уже пенсия. На следующий день Антон провожал Арсения до аэропорта, и из-за него же они опаздывали. Антон не специально долго собирался, но мысль, что вот сейчас Арс пропустит рейс, поймёт, что это знак, и не улетит, всё равно билась венкой где-то у виска. В Аэроэкспрессе они не разговаривали — Антон апатично смотрел в окно, но всё сливалось в одно пятно, и он всё равно не мог понять, ехали они в городе или уже за ним. Антон думал о том, какой он придурок, как отвратительно вёл себя последнее время, как Арсений на него наверняка обижен. Хотя Арсению, скорее всего, было насрать — он летел в тепло, к лучшей жизни, какая ему была разница, как там Антон себя вёл. Шесть лет их жизни пробегали перед глазами быстрее, чем деревья за окном. Прощаться с Арсением, даже если бы он не был в него влюблён, было как отрывать от себя огромный кусок мяса. Антону не хотелось высокопарно думать про вырываемое у него из груди чужой красивой рукой с родинками сердце. — Не забывай кормить Кабачка, — неловко пошутил Арсений. Антон даже не повернулся к нему. Судя по часам, они должны были подъехать к аэропорту через десять минут. — Антон? — несмело позвал Арс. — Антон, поговори со мной? В этот момент из-за абсолютно искренней тоски в его голосе Антону захотелось обнять Арсения, сжать в руках, зарыться носом в его волосы, запричитать шёпотом на ухо, как он его любит, как ему хочется, чтобы Арсений остался, как он будет скучать по всем их идеям, по Арсовым глупым каламбурам и идиотскому юмору, даже по его занудству и поучительству, как Антону будет плохо без него, и неважно, что Арсений должен приехать на Новый год через пять месяцев. Антону захотелось признаться, что он не вывезет расставание, но он и так вёл себя как скотина, и взваливать на Арса ещё и это было нельзя. — Я… — Антон прочистил горло. — Я буду скучать, — выдавил он из себя. — Ты же будешь записывать мне дурацкие видео из Тадж-Махала? — Ты же знаешь, что это мавзолей? — фыркнув, спросил Арсений, хотя глаза у него были грустные, но от этого они казались только красивее, и Антону хотелось утонуть в них, хотя он уже давно. — Ну, хорошо, мавзолей у нас и свой есть. Тогда давай из… Ну, там музея какого-то. — Ты не знаешь больше никакой достопримечательности Индии? — почему-то с восторгом спросил Арс. — Знаю! — Антон много прочитал об Индии, просто названия у них были сложные. — Храм этого Хуймаюна и Махатохи. Арсений рассмеялся своим мягким смехом, и Антон зачарованно смотрел, как дрожат у того ресницы, радуясь тому, что впервые за долгое время ему удалось Арсения рассмешить, а не расстроить. Как же сильно он будет скучать. — Гробница Хумаюна и Храм Махабодхи, — улыбаясь ласково, исправил Арс. — Они самые. В это мгновение динамик возвестил, что они подъезжают, и им пришлось подскочить, потому что вещей у Арсения было дохуя, и их надо было как-то выволочить, а до конца регистрации оставалось всего двадцать минут, и неважно, что Арс уже зарегистрировался онлайн — надо же было сдать багаж. Когда Арсений стоял у стойки, Антон горько думал, что тот как затерянный город, который Антону посчастливилось когда-то найти, а теперь приходилось расставаться, и хотя Антон помнил про «всего лишь два года», у него внутри морем о скалы разбивалось ощущение, что это прощание и пути в этот город он больше не найдёт — тот сам не даст ему. Арсений был Атлантидой, Гипербореей, Зурбаганом — чем-то чудесным, во что ты сначала не веришь, а потом отчаянно очаровываешься, влюбляешься до горячих искорок из глаз, до дрожащих от красоты рук. — Ну-у, всё? — обескураженно спросил Арсений, подходя к нему с рюкзаком за плечами и паспортом с билетом в руках. Антон не мог найти слов, поэтому только глупо кивнул. Это всё было так несправедливо и нечестно — почему зачастую обстоятельства Вселенной оказываются сильнее, чем глупые людишки, из плоти и крови сделанные? Арсений подошёл ещё ближе, а потом просто врезался в Антона всем телом, а тот сразу раскрыл руки и сомкнул их у Арса на талии. От него пахло мятной жвачкой, персиковым гелем для душа и глупой мечтой. — Я тоже буду скучать, Шаст, — прошептал Арсений ему куда-то в шею. — Не засирай нашу квартиру? Не забывай, что гулять полезно, а питаться только бутербродами вредно. Антон задержал дыхание, чтобы не дрожала грудь. — А ты не обгорай там на солнце, не обижай слонов и, бога ради, если увидишь, что люди на улице танцуют и поют, не присоединяйся. Арсений тихо засмеялся, а потом вдруг поцеловал Антона в шею, сжал крепче и отпустил. Глаза у него были влажные, и Антон закусил губу, чтобы не позволить себе разрыдаться прям здесь и сейчас. — До свидания, Шастун, — торжественно прошептал Арсений. — До свидания, Попов. Арсений развернулся и пошёл на предполётный контроль. Антон знал, что тот не обернётся, но всё равно ждал этого. А когда Арсений исчез за автоматическими дверями, он опустил голову и побрёл к выходу из аэропорта. Все эти глупые люди в глупом аэропорту даже не понимали, что мимо них идёт человек и у человека дыра в груди. *** Антон просыпается среди ночи и тяжело дышит. Он не понимает, почему ему вдруг приснилось, как они с Арсением прощались. В его сне у него действительно была дыра в груди — не метафорическая, а вполне реальная, и в неё засосало весь мир. Антон трёт руками лицо и смотрит на лежащего рядом и сопящего Арсения. У него расслабленное лицо, только слегка сморщен нос и дрожат ресницы, а с другой стороны, у Арсения за спиной, тихонько похрапывает Кабачок. Антон снова трёт лицо ладонями и ложится обратно, обнимая Арсения рукой, и, пока тот спит и не может возразить, закидывая на него ногу. Арс во сне прижимается теснее.