Портрет

      Дом встретил унылым тиканьем часов и остывшим камином. Внутри было не теплее, чем на улице (значит, всё же была уже осень). Не снимая пальто я прошёл мимо кухни, где витал запах тыквенного пирога. Лёгкий укол совести я подавил мыслью, что меня ждёт важное расследование, и поспешил на чердак.       Расследование зашло в тупик примерно сразу.       Я опробовал парочку сформулированных ещё на работе идей, но портрет как и прежде оставался совершенно безучастен. Я догадывался, что идеи мои годились только для борьбы со скукой, поэтому не чувствовал себя слишком разочарованным. Потушив усиливающий мигрень волшебный свет, я вернулся к обычному созерцанию.       Больше всего мне нравилось смотреть на портрет именно так, в рыжеватом свете уличного фонаря. Изображение приобретало достаточную нечеткость, чтобы было легко представить его живым.       Я спрашивал себя, почему смерть профессора Снейпа ранит меня сильнее прочих. Может быть, потому, что остальные унесли с собой хоть что-то. Частичку друзей, семьи, слова любви и благодарности. Ему же я не смог дать ничего. Не считал нужным, не мог представить, не хотел видеть, пока не стало слишком поздно.       Мой взгляд скользил по часовой стрелке, но на чёрных омутах глаз я как всегда остановился надолго. «Омуты глаз» — звучит как что-то из любимых романов Джинни, но в данном случае точнее не скажешь, потому что они и правда напоминали омут памяти: медленная, неумолимо затягивающая внутрь круговерть. Всё было как настоящее: и морщинки в продолжениях век, и каждая выписанная тончайшей кистью ресничка, и отсвет уличного фонаря в совсем живых угольных зрачках, вдруг без предупреждения ввинтившихся в самую мою душу как на сеансе легилименции…       Я отшатнулся и зачем-то выхватил палочку.       Несколько ускоренных ударов сердца.       Очередное наваждение, хотя оно впервые было таким ярким. Я заставил себя подойти и рассмотреть вблизи. Глаза снова выглядели неподвижными, всего лишь рисунок, со всеми положенными бликами, и вовсе не отражается в них свет фонаря. Вероятно, полумрак снова сыграл со мной злую шутку.       Без особой надежды прошептал пару заклинаний из тех, что не могли случайно его повредить. Попробовал снять раму. Не вышло.       В конце концов я сдался. Снова сел на пол, отложив палочку и подперев щёки.       Да, самым разумным было бы обратиться в Хогвартс. Обговорить это хоть с Гермионой. И в министерстве стоит только свистнуть, как немедленно прислали бы специалистов. Голос здравого смысла звучал невероятно убедительно.       — Что вы читаете? — вдруг сказал я вслух, полностью проигнорировав его.

***

      Гермиона сидела за столом, грея руки о чашку чая. Лицо её выражало скорее вежливое сочувствие и Джинни начинала жалеть, что завела привычку рассказывать ей все детали происходящего с Гарри.       Но остановиться было трудно, тем более, что больше поговорить об этом было не с кем.       — Я знаю, где ключ, — вздохнула Джинни, наполняя свою чашку.       — И?       Джинни пожала плечами и села, зачем-то мешая ложкой чай, в котором не было ни сахара, ни даже молока.       Она не искала ключ специально. Что-то удерживало её от этого, словно узнай она правду, эта правда разрушила бы последнюю иллюзию. Тогда судьба взяла всё в свои руки и ключ просто выпал из заднего кармана джинс, когда Гарри пришёл в спальню как всегда на рассвете. Некоторое время Джинни держала ключ в руках, потом решилась. Взлетела по лестнице и уже вставила его в замочную скважину, но…       — Не смогла.       — Джинни, мы должны знать, что он делает там. Для его же блага.       Мы должны знать, как же. В действительности Гермиону едва ли заботило что-то, кроме обожаемой работы. Джинни прекрасно видела, что в глубине души она считала, что с Поттерами не происходило ничего такого, что не мог бы решить хороший психотерапевт и даже взяла на себя труд такого подыскать. Миссис Хилеан, сквиб, работает в св. Мунго.       Джинни так и не сказала Гермионе, что бросила свои сеансы еще несколько месяцев назад.       — Возможно, его молчанию есть веские причины. Может быть, их следует уважать.       — Как на втором курсе, когда ты никому не сказала о дневнике? Следовало уважать твою скрытность? Джинни, кто-то из вас должен оставаться разумным. Ты же понимаешь, что демонстрируешь типичное избегание? И Гарри не обязательно знать, что ты раскрыла его тайну. Просто хорошо бы контролировать ситуацию, понимаешь?       Гермиона взглянула на часы.       — Прости, дорогая, но я непозволительно опаздывала полчаса назад. Теперь я вполне возможно на грани увольнения. Ты же знаешь моего начальника…       Джинни кивнула.       После того, как Гермиона ушла, она ещё долго смотрела на её нетронутый чай.

***

      На пятнадцатую ночь я начал говорить с вами. Первые вопросы были неловкие, пробные, сформулированные так, словно английский не был мне родным языком. Что вы предпочитаете на обед, профессор? Как звали вашу бабушку? Почему вы никогда не носили ничего, кроме чёрного?       Но постепенно то, что казалось нелепым, стало привычным. Тогда я перестал спрашивать и начал говорить.       Мне постоянно казалось, что вот-вот начнется настоящая жизнь. Надо только дотянуть, отвоевать. И как в доброй сказке она наступила: гладкая, одномерная и даже уютная. Ужин за ужином, нераспечатанные письма складываются уже в третью стопку, улыбающиеся лица друзей и коллег. Все теперь постоянно улыбаются, словно с окончанием войны стало неприлично ходить хмурым. Как и вам, мне совершенно нет здесь места. Но, в отличие от вас, я зачем-то остался жив.       И даже женился. Знаете, как я сделал предложение? Это был вечер в Норе. Разноцветные ленты, столы с любимыми блюдами тех, кого мы вспоминали. Миссис Уизли плакала, множество знакомых и незнакомых волшебников выражали сочувствие напополам с поздравлениями, и вдруг Рон встал на колено и сделал предложение Гермионе. А получив свое «да», повернулся ко мне и возьми да ляпни, что мне следует сделать то же самое.       Миссис Уизли перестала плакать, Джинни засветилась таким счастьем… в общем, мы поженились в один день с Уизли.       Я люблю Джинни, конечно. После всего, что мы прошли вместе, мы не могли не сблизиться. Но создавать семью было ошибкой, потому что она была всё ещё живой, несмотря на случившееся. Нужно было сберечь это и отменить свадьбу. Помешало даже не малодушие, а то, что мысли мои были слишком далеко.       В день свадьбы я нацарапал на мемориале своё имя рядом с вашим, да так и остался там. Нацепил вежливую улыбку и отправился на церемонию кто-то другой.       И вот теперь она страдает. Знаю, что страдает, но что я могу ей сказать? Фальшивое «всё хорошо» только сделает ей больнее. Остаётся продолжать начатый в день свадьбы спектакль.       Вы думаете, что я сволочь, профессор?..       Интересно, будь вы живы, было бы возможно вот так же сидеть рядом и выскребать со дна души самое тайное? Мне нравится представлять, что бы вы сказали. «Мистер Поттер, вы в своем уме? Более подходящую жилетку найти не могли?». Язвительные ремарки даются мне и вполовину не так хорошо как вам.       Что бы вы, например, сказали о миссис Хилеан? Представьте себе спасителя мира, вынужденного сидеть в позе лотоса, считать вдохи и покорно писать список страхов (пауки, высота, кексы Хагрида…). Ни одного настоящего я написать не смог. Не потому, что хотел специально обмануть миссис Хилеан, и не потому, что не смог вспомнить ни одного. Просто страхи эти успели стать повседневностью. Страх — это ведь всего лишь затаенная надежда, что неизбежного ещё можно избежать. Как только перестаешь бегать от судьбы, страх, конечно, не уходит совсем, но перестает иметь значение. Вы понимаете, профессор?       Миссис Хилеан, кстати, предположила, что кексы Хагрида символизируют утрату родителей, и вследствие этого неумение принимать заботу и даже отторжение её.       Не смейтесь, профессор.

***

      — Да, миссис Хилеан. Я обязательно прослежу, чтобы в следующий раз он дошел до вашего кабинета. Не представляю, что на него нашло!       — Хорошо, дорогая. Помните, сейчас он особенно уязвим… — тошнотворно- участливым голосом подытожила психотерапевт.       Разговор закончился и Джинни с облегчением стерла с лица «Джинни Поттер», ставшую теперь простой маской. Пользовалась она ею всё реже.       С Гермионой не приходилось говорить почти неделю, с тех пор как та ненавязчиво рассказала о новом назначении, добавившем ей столько обязанностей, что надеяться справиться с ними можно было только с маховиком времени.       Джинни сидела на нижней ступеньке лестницы и теребила маленький медный ключик. Гарри им больше не пользовался — он просто перестал выходить с чердака.       Была сова из министерства, Джинни соврала в ответном письме, что Гарри болен. Наверное, стоило пойти узнать, как он. Может принести еды. Может высказать наконец всё.       Она подумывала и о том, чтобы уехать к родителям, но в этом было мало смысла. В качестве сцены не подойдёт — Гарри едва ли заметит. В качестве успокоения тоже — мать отличалась чутьём в таких вопросах. Она немедленно заподозрила бы неладное и рано или поздно пришлось бы всё рассказывать.       Говорить не хотелось.       Джинни оставила ключик на перилах и пошла в кровать, где уже неделю спала одна.

***

      Что я несу? Ведь вы давно мертвы… мертвы… мертвы! А я сижу здесь как дурак, надеясь, что ваш портрет… что? Принесёт утешение? Отпустит грехи?       Голос срывается. Снимаю очки, рукавом вытираю слезы и наконец осознаю, как жалок. Глупый первокурсник, не знающий, что такое безоаровый камень. Мальчик, Который Всё Ещё Не Может Поверить В Случившееся.       Я оторвал затылок от пола, вскочил и принялся ходить кругами. Мною снова, как лихорадка, овладело желание выяснить тайный смысл портрета, только теперь это было злое, мстительное чувство. Его отправили вы, не так ли? Почему мне сразу не пришло это в голову! Кто ещё захотел бы так мучить меня?       Ловлю свой безумный взгляд в мутном зеркале и на мгновение мне кажется, что вижу там отца. Я всегда был на него похож, но теперь печать возраста и знания, которого лучше было бы избежать, сблизила меня с ним. Та же заноза сидела и в Ремусе, и в Сириусе. Она разделяла нас прежде, о ней они молчали, от нее они пытались меня защитить.       Вы же…       Я резко развернулся, подошел к портрету и вцепился в раму. Так, словно в ваши предплечья. Так, словно хотел причинить вам боль. Вы выбрали худшую форму молчания и худший способ умереть! И даже после смерти вы не изменили себе. Что за чудовищный, невыносимый негодяй прислал бы такой портрет? Без единого слова!       Что вы в нем спрятали? Упрёк? Очередную тайну? Знайте, мне всё равно! Глупый Поттер снова не способен оправдать ваших ожиданий. Вам следовало отправить портрет Малфою!       Вы вдруг захлопнули книгу, положили сверху руки и переплели пальцы.       Я замолчал, словно захлебнувшись извергнутыми словами. Взглянуть в ваше лицо я боялся, и только не дыша таращился на выступающую косточку указательного пальца. Она становилась все более размытой от скопившихся в уголках глаз слез.       Слеза скатилась, я моргнул, глупо всхлипнув и почувствовал вашу руку на плече. Картинная рама передо мной была пуста.       Отчего-то невозможным мне казалось не то, что вы стояли за моей спиной, а то, что прикосновение было такое обычное, человеческое. Почему я представлял, что ваши руки должны обжигать холодом даже сквозь рубашку? Совсем наоборот — холоден был я. Настолько, что меня била крупная дрожь и зуб на зуб не попадал.       — Профессор, — пробормотал я, запнувшись в слове трижды.       Вместо ответа вы обняли меня. Так, как мужчины не обнимают друг друга. Резко развернули, обхватили голову двумя руками и прижали к себе. Нос уткнулся в вашу мантию, ноздри заполнил горький, напоминающий ваш класс запах трав.       — Что я сделал? Почему сейчас? — промычал я вам в плечо и тут же забыл и о своем вопросе, и о том, что ответа так и не последовало.       Никогда прежде я не чувствовал такой бескрайний, восхитительный, волшебнее всего волшебного мира покой.

***

      — Джинни, давай по порядку. Ты зашла на чердак, и…       Джинни шумно вдохнула и сделала паузу, готовясь повторить всё с самого начала. Мимо прошла секретарша, ее лицо было смутно знакомо по Хогвартсу. Хаффлпафф, кажется? Только волосы у нее тогда были длинные… Какие же глупые мелочи занимают голову, когда рушится жизнь!       Гермиона тем временем шарила рукой по рабочему столу. Джинни подобрала с пола перо и протянула ей.       — Спасибо! — Гермиона склонилась над подкинутыми секретаршей бумагами.       — Я, пожалуй, зайду позже, — сказала Джинни.       — Не говори ерунды! Дело серьезное, иначе ты не проделала бы весь этот путь. Прости, я только…буквально минуту…       На самом деле Джинни не столько хотелось обсуждать случившееся, сколько просто быть как можно дальше от дома, окончательно напоминавшего теперь склеп, напополам с палатой для опасных сумасшедших. Иногда она часами слонялась из комнаты в комнату, не находя себе ни места, ни занятия. Ночами она стала слышать крики, то переходящие в вой, то сопровождавшиеся глухими стуками. Тишина после них пугала ещё сильнее. Последнюю ночь она не слышала ни звука, и не сомкнула глаз, воображая, как утром найдет наверху труп.       Миссис Хилеан просила оказывать всяческую поддержку и не затрагивать с Гарри тем, которые могут быть слишком эмоциональными. Но продолжаться так дальше не могло.       Утром, когда Гарри снова не спустился к завтраку, она решительно отбросила фартук и пошла наверх, специально топая, чтобы предупредить о своем приближении.       — Открой, — ударила она в дверь так сильно, что мизинец заныл. — Я знаю, что ты там прячешь!       Она чувствовала, как волной подкатывает копившаяся неделями истерика. Ответа не последовало. Тогда Джинни отступила на шаг, выхватила палочку, и почти прокричала заклинание. Дверь снесло взрывом. Отлетевшая щепка царапнула лицо.       Гарри, лежавший на скатанных в рулоны старых коврах, неловко поднялся, растерянно взглянул на нее, блеснув стеклами очков — совсем как когда не знал ответ на уроке. Сердце несколько потеплело, но только на мгновение.       — Пожалуйста, оставь меня, — коротко, почти смущенно попросил он.       Джинни не представляла, что можно вот так срываться. Она кричала, швыряла вещи, рыдала и обвиняла…       — Я вся внимание, дорогая, — Гермиона откинулась на спинку стула. Документы стройным рядом перелетели в папку на не менее заваленном соседнем столе.       — Гарри ушёл.       Джинни думала, что когда скажет об этом вслух, то снова расплачется. Но все ощущения будто успели онеметь, пока она добиралась до министерства. Она не чувствовала ни обиды, ни грусти. Она не чувствовала ничего.       — Я взорвала дверь на чердак. Мы поругались. То есть ругалась я, он-то толком ничего не говорил.       — И что же там, на чердаке?       — Портрет.       — Какой портрет? — На лице Гермионы было написано недоумение.       — Профессора Снейпа.       — Ничего не понимаю. При чем тут профессор Снейп?!

***

      — Значит, мистер Поттер, вы намереваетесь остановиться на несколько дней в Хогвартсе? — профессор, то есть теперь уже директор МакГонагалл поправила очки и строго воззрилась на меня. — В комнате профессора Снейпа? Отчего любой под её взглядом превращается в нашкодившего первокурсника?       — Разумеется, если это не доставит никому неудобств.       — Могу я поинтересоваться, почему именно сейчас и именно там?       — Видите ли…       …когда я открыл глаза было уже утро. Такое, как бывает в детстве. Потянувшись, предвкушаешь горячую яичницу с беконом и утреннюю газету с разделом про квиддич. Редчайшее для осеннего Лондона солнце золотит бронзовый хлам на чердаке.       На чердаке?       Опомнившись, я рывком сел и тут же чихнул от поднятой пыли. Когда я заснул? События минувшей ночи ускользали, словно сон.       Вы снова были только изображением. Неподвижны, молчаливы, в той же позе, что и всегда. Неужели мне всё только…?       Прогремел взрыв. Инстинкт подсказал немедленно схватиться за палочку, но ее не оказалось рядом. Хорош аврор. К счастью (или не вполне) на пороге была всего лишь Джинни.       Слова полились из нее градом, ни остановить, ни укрыться от которого не представлялось возможным. Как же не вовремя, только не сейчас, когда мне непременно нужно знать. Я вернулся взглядом к портрету и вдруг заметил. Книга была всё ещё закрыта! Забыв про Джинни, я вскочил и подошел ближе, разглядывая хорошо знакомый мне «Расширенный курс зельеварения». Портрет действительно указывал на что-то. На тайну, предназначенную только для меня. Поэтому он среагировал только на мои слезы. Наверное так. Что еще это могло быть? Вы должны были убедиться, что портрет оживёт только для меня, когда рядом никого не будет.       Неловко извиняясь на бегу и избегая смотреть на Джинни, я подхватил портрет и бросился вниз к камину. Я знал, что надо делать, и хорошо знакомое чувство правильности требовало действовать немедленно.       — … значит вы хотите освежить знания для работы? — директор не скрывала скептицизма. — Разве вы не уволились сегодня утром?       Я действительно остановился в Косом переулке, чтобы наскоро отправить сову в министерство и несколько обдумать свое появление в Хогвартсе. К тому же мне нужно было как-то замаскировать портрет, о чем я не подумал, убегая из дома. Я стал непозволительно рассеян. Это ваша вина, профессор, что я не способен больше к сосредоточенности. Говорите, у меня всегда была эта проблема? Возможно, вы правы. Прошу вас, придержите на минуту вашу язвительность, мне надо подумать. Хорошо, что палочка и рюкзак попались на пути к камину. Сказочная удачливость, говорите? Возможно, но вполне ценное качество, вы не находите?       С помощью расширяющего заклинания я спрятал портрет в рюкзак, и, подготовив что сказать директору, отправился в Хогвартс.       — Взял отпуск, профессор, — соврал я. — Именно потому, что в работе тупик. Я пропустил седьмой курс и чувствую пробелы. Это был бы прекрасный шанс, к тому же профессор Слизнорт…       — Довольно, — вздохнула МакГонагалл. — Я всегда буду знать, когда вы юлите, мистер Поттер. Однако и Хогвартс и все мы в долгу перед вами, а потому наши двери открыты. Я не буду более вас задерживать. Оставайтесь, сколько пожелаете.       И всё же кто успел доложить ей обо мне?

***

      Когда дверь закрылась, Минерва МакГонагалл опустила взгляд на письмо, которое прикрывала локтем. Она едва успела его прочитать перед тем, как Поттер постучал в дверь.       «… Гарри Поттер болен, — объяснял тревожный почерк Гермионы Грейнджер, — Доктор Хилеан уже некоторое время рекомендует госпитализацию и скорее всего придётся это сделать против его воли. Джинни сама не своя, и говорит, что дела давно идут плохо, сейчас же он нестабилен и может быть опасен и для себя и для окружающих. Прошу вас, дайте ему понять, что он в безопасности, и незамедлительно свяжитесь с нами. Мы заберем его с сотрудниками из Св. Мунго… »       С неприятным чувством, что она предаёт Поттера, что было совершенно неразумно, директор Хогвартса повернулась камину.

***

      Ноги сами несли по знакомым коридорам. Студенты при виде меня расступались и перешептывались. Некоторые вещи никогда не меняются.       Я часто представлял, каково будет вернуться сюда однажды, хотя и не верил, что это действительно произойдёт. Джинни отклонила столько приглашений, что в последнее время они перестали и приходить. Или она перестала о них говорить? Как бы там ни было, ни один сценарий не подразумевал, что возвращаться я буду вот так — к вам.       Чем ближе была ваша комната, тем больше я был уверен в том, что увижу.       Прошлой ночью вы были со мной, и я не никогда не слышал о магии, способной на такое. Следовательно… оформленное в слова это звучало бы слишком безумно, потому я не стал спрашивать вас ни о чем и всё убыстрял шаг. Не наследство же вы мне оставили? Любимое перо и несколько ядовитых строк о моих способностях к зельям. Я улыбнулся. Как я ненавидел тогда вас и ваш резкий, чеканный почерк. Теперь его хватило бы, чтобы вернуть меня к жизни.       В коридоре, где находилась ваша комната, никого не было. То ли студенты успели разбежаться по занятиям, то ли это место избегали. Я бы поставил на второе.       Гладкая, черная дверь, ручка с кольцом. И словно слетело несколько лет и я снова испуганный ребенок, собирающийся с духом, чтобы постучать. Некоторые вещи действительно никогда не меняются.

***

      — Дружище!       Я подпрыгнул от неожиданности, отпустил кольцо и оно глухо стукнулось о дерево.       — Невилл? — мне едва удалось скрыть недовольство. — Рад тебя видеть. Если не возражаешь, я…       — Совсем избегаешь старых друзей, куда это годится? — он сгрёб меня и похлопал по спине. — Давай-ка вот что. Сейчас мы с тобой пропустим стакан другой в Трех метлах и ты мне расскажешь, как проходит семейная жизнь. Идёт?       Только этого не хватало.       — Я бы с радостью, но…       — Ну и славно! Отправляемся прямо сейчас.       — Мне надо только…       — Не желаю слушать никаких отговорок. За три урока с утра я выслушал столько весьма изобретательных, что тебе все равно не удастся их переплюнуть. Невилл мягко, но настойчиво уводил меня от заветной двери. Остановило его только появление в коридоре профессора МакГонагалл, в сопровождении Гермионы и двух волшебников в лимонных халатах.       — Мистер Поттер, полагаю? — целитель постарше шагнул вперед, — будьте добры, пройдемте с нами.       — Зачем? Я не болен.       — А никто и не сказал, что вы больны. Просто заполните пару анкет, ответите на пару вопросов…       — При всём уважении, может быть позже.       Я покосился на Невилла, который избегал теперь моего взгляда, потом на скорбное лицо МакГонагалл.       — Гарри, прошу тебя, — фальшиво дружеская интонация Гермионы стала последней каплей.       Я снял с плеча рюкзак, отступил назад к двери.       — Не делайте глупостей, мистер Поттер, — целитель распознал моё намерение защищаться. — Мы ведь не в Азкабан вас ведем, в самом деле. Совершим осмотр, поставите подпись где нужно и будете свободны.       — Простите. В любой другой день я пошел бы с вами. Но именно сейчас я никак не могу.       — Отчего же, мистер Поттер? На работе вас, как нам известно, не ждут.       Рискнуть? Или нет?       — Я очень близок к разгадке тайны, — решился я.       — Какой тайны, Гарри? — спросила Гермиона так, словно говорила с тяжело больным ребенком.       — Да не сумасшедший я!       Повысить голос было ошибкой. Целители достали палочки, Невилл отступил на шаг, тоже с палочкой наготове. Неужели они боятся меня? Неужели они действительно считают, что я опасен?       Я смерил Гермиону долгим взглядом. Даже она сжимала палочку за спиной.       Профессор, они не оставляют мне выбора.       Целитель будет атаковать первым. Отбить заклинание, отскочить вправо к доспехам, Невилл попытается обездвижить, Гермиона предпримет что-нибудь менее очевидное, вроде безмолвия…       Я уже открыл рот для заклинания, потянулся в задний карман. Палочки не было. Невилл! Вот, значит, к чему были эти неловкие объятия.       Медлить было нельзя. Я резко толкнул его, вывернул руку. Пальцы уже коснулись дерева моей палочки, из неё вырвался сноп искр, и тут меня рвануло в воздух.       — Вяжем, — буднично дал команду целитель.       Я попробовал вывернуться, но невидимые путы крепко вцепились в мои руки и ноги.       — Пожалуйста, вы не понимаете, мне надо увидеть профессора Снейпа! То есть, — нет, это нельзя говорить. — его комнату! Прошу вас.       — Гарри, всё будет в порядке, — Гермиона провела рукой по моим волосам, жалость в ее глазах была нестерпимой. Я дернул шеей, уворачиваясь. Вышло больно.       — Дайте мне полчаса, — попробовал торговаться я, пока целители добавляли какие-то чары. — и после я пойду с вами куда угодно, обещаю.       — Как тяжело видеть его таким, — тихо вздохнула профессор МакГонагалл. — Как давно это, значит, продолжается?       — Почти два года, — Гермиона убрала палочку и поправила манжеты своей белоснежной офисной рубашки. — Но такое сильное обострение впервые. Он думает, что профессор Снейп жив.       Упоминание вашего имени взбесило меня.       — Замолчите, — взревел я, забившись в невидимом коконе. — Я не болен! Профессор Снейп действительно оставил мне что-то. Сюда меня привел портрет. Отправленный им!       — О чем он? — тихо спросила МакГонагалл.       — Джинни упоминала портрет профессора Снейпа на чердаке.       Я похолодел. Портрет остался в рюкзаке! Воспользовавшись тем, что целители отвернулись, я постарался мыском правой ноги, который еще мог немного шевелиться, подцепить рюкзак. Но я забыл про Невилла.       — Прости, Гарри, — печально сказал он, поднимая рюкзак и цепляя его на плечо.