Гниющий секрет среди темных времён

Темнота окутывает всё пространство вокруг него. Страха нет. Он не боится ничего уже давно. Ему так казалось. Бесконечный холод с четырнадцатой зимы не приносил ему дискомфорт. Теперь холод казался ему лишь колючим одеялом, окутывающим все открытые части приятно замерзающего тела. Казалось, вдали от него, в, возможно, извечной пустоте виднелась античная ваза. Мгновение – он существует перед ней. Она до краев наполнена красными яблоками – запретными плодами. Он искушается, откусывает, жуёт. Плод сочный, но, моментом спустя, вдруг, червивый, ужасный, горький. Он через силу проглатывает и ждёт, будто чего-то ожидая, будто что-то должно будет произойти и всё ракончится. Ха-ха, как будто в этой ничтожной вселенной, где остался лишь он и эта одинокая, казалось, вечная античная ваза плодов смерти или бессмертия, ещё может что-то произойти. Она не способна ни на что. Он просыпается и свет заполняет его глаза, освещая пустоту, как будто это возможно. Он просыпается и множество звуков разливается на его барабанных перепонках: стук мелких капель дождя, шум жёлтых листьев, скрип старого гнилого дерева, дыхание. Он замирает. Сидит там же, где минуту назад спал – под старым столом, под которым спрятался вчера от жестокой вселенной, от ее ненависти, которую, ему казалось, она устремила на него одного, ведь все остальные уже мертвы. Дышит не он. — Осторожно, Сашенька, сейчас тебя могут убить. Осторожно, мой мальчик. – будто каким-то чужим голосом раздались мысли в голове Долгополова. Он врёт сам себе, он узнал этот голос. Голос матери. Как же его мозг иногда умеет удивлять. Вспомнить то, что последний раз он слышал той самой своей четырнадцатой зимой. Мальчик приходит в себя, отвлекается от манящих раздумий, сон уже давно забыт и всё внимание привлекает стороннее дыхание второй живой души. Дрожит? Нет-нет, не сейчас, потом. Он успокоился. Со стола свисала нога в чёрных тканях. Понять, кому могла принадлежать эта анатомическая единица, труда не составило. Социалист сжался. Да кому врать? Он давно утратил веру в режим, что принял его жизнь за ничто. Смысла в лицемерии больше не было. Как и времени. Что делать? Сам Сталин не знал бы. Хотя, у него наверняка было бы пара лишних патронов, которые отец нации со всем старанием всадил бы врагу в тело. Но у Сашеньки такой радости нет. Дрож от холода пробивала его силу воли и он перестал прикасаться к ножкам стола чтобы не разбудить Смерть. Так сидеть не удобно. От безысходности он откинул страх. Он почти принял свой конец, но попробовать стоит, ведь он ничего не потеряет. Мыслей нет. Предательски, звуки природы затихли и даже дождь перестал идти, будто вся вселенная замерла в ожидании. Снова замерла. В ожидании его смерти, что мирно тихо сопит над ним уже довольно долго. Как он вообще тут оказался? Долгополов и забыл подумать об этом. Всё, пора выползти из убежища. Он осмотрелся, вспомнив где дверь. К счастью, ноги немца были в противоположной. И солдат пополз. Доски предательски скрипели, буквально каждая составляющая напольного покрытия издала звук. Саша каждый раз замирал, озираясь на фашиста, что после каждого звука морщил брови, будто вот-вот проснётся. Это пугало. Всё состоялось удачно. Саша уже минуты две наслаждался свежим воздухом с привкусом пороха и мёртвой родины. Он наконец-то начал думать о будущих событиях. — Что же с тобой делать?.. – бубнел себе тихо под нос Долгополов, думая о нацисте. — А что-то нужно? – так же тихо вдали послышасаль русская речь почти без акцента, что удивило советского солдата. От неожиданности и понимания, кто говорит, он откинул все такие очевидные и не важные вопросы и, порыскав глазами по ближайшим местам-убежищам от вероятных немецких пуль, побежал за дерево. Ничего лучше рядом не было. — Не бойся. Ха-х.. – голос стих. Пять минут длились как целая вечность. Тихая вечность, ни единого выстрела или залпа, звука пропеллера или сверчка. Ни-че-го. Русский решился выглянуть аккуратно, буквально одним глазком – там нет никого. Будто бы никого там никогда и не было. Пейзаж был девственнен. Он сильнее прижался к дереву и медленно обошел его слева, на сторону, которую было видно из окон, будто сдаваясь. Но ничего. — Ушел? – снова тихо бубнит. — А мне стоит? – одна рука немца прижала плечо уже, наверное, пленного к дереву, а вторая приставила к груди револьвер. Саша застыл. Эмоций уже действительно не было. Зачем они? Возник лишь один, вероятно, последний вопрос: — Почему ты спал? — Потому что я добрый. – спустя секунды две томящего молчания, послышалось из уст Лёши. – Але-кса-ндр.. Забавное прозвище. – прочитал на нашивке, узнав имя тем же путём, что и Саша. — Саша. Александр слишком долго произносить. – без возмущений. — Я добрый. Иди в дом. – странные действия не смутили. Он же не имеет права на возражения. Он ведь мертв.