Город К

Очевидно, "Канарейка" — лишь перевалочный пункт на пути к Девятому каналу. Таня знает, что надолго здесь не задержится, но жить на что-то надо, а стипендии хватает только на оплату общежития. Так каждый вечер она надевает черное платье, удивительно скучное по сравнению с ее обычной одеждой и идет работать. Вечер за вечером проходят почти одинаково, Таня хорошо умеет притворяться вежливой и дружелюбной даже с теми клиентами, которым хочется разбить лицо высоким пивным стаканом. Ничего не меняется, пока незаметно не подкрадывается предновогодний сезон, и они категорически перестают справляться с потоком посетителей. Тогда в "Канарейке" появляется Нателла. С клиентами она общается своеобразно — улыбается им редко, заказы разносит неспешно, но чаевые ей при этом оставляют всегда внушительные. Как-то так сразу повелось, что Нателлу боятся все — и грозный управляющий, и другие официантки, и грустные пьяницы, засиживающиеся до закрытия, последние особенно сильно пугаются. А Таня не боится, Таня смотрит на ее ноги, на черные лаковые лодочки — которые Нателла носит каждый день и как-то при этом умудряется сохранять возможность передвигаться по залу до самого вечера — и чувствует внушительный перечень эмоций — почти все, кроме страха. Нателла не то что всех сторонится, но близко не подпускает, никто ничего не знает о ее жизни, в перерывах она уходит на черную лестницу в одиночестве и курит Беломор — повара потом ворчат, что кухня пропахла, но открыто никогда не жалуются. Большинство вечерних смен Тани совпадает со сменами Нателлы, и сначала ей все нравится — при Нателле в два раза тише ведут себя большие компании и перерывы проходят в расслабляющей тишине. Однако, чем больше Таня наблюдает за другой официанткой, тем сложнее становится отгонять навязчивые мысли. Навязчивая мысль номер один связана с чертовой алой помадой, которая идет Нателле невозможно, невозможнее только смотреть, как она поправляет ее в уборной — приоткрывает рот, обновляет цвет, слегка вытирает уголки пальцем. Алый цвет для Тани был особенным, теплым, страстным, видеть его на губах другой женщины — тот же самый, семидесятый, оттенок, что лежит у Тани в косметичке для особых случаев — было странно и волнительно. Навязчивая мысль номер два связана со взглядами, которые она на себе ловит — как будто Нателла знает, что чужие мысли, если их не сдерживать, утекают в совершенно неприличное русло. Так она смотрит на нее чуть насмешливо, когда задевает бедром в узком коридоре между кухней и залом. Таня делает серьезное лицо, и почти молится, чтобы не проступил румянец — Таня обычно краснеет быстро и это всегда выдает ее с головой. Нателла ходит уверенно, не торопясь, будто в зале вовсе и не ждут никакие люди, каблуки ее цокают по каменному полу, и черное форменное платье чуть приподнимается, обнажая колени. После работы она переодевается в мини и яркую шубу, и это преследует Таню каждый день — так одеваются только героини любимых мелодрам и девушки, о которых распускают слухи достопочтенные старушки. *** Вечер в ресторане выдается тихий, Таня успевает сделать задания к будущей лекции, и в основном скучающе наблюдает за снегопадом. К закрытию посетитель остается только один, но сложный, он называет ее исключительно "красавица", пьет коньяк и громко, отвратительно шутит. Таня к такому привыкла, но усталое раздражение скрыть сложно, он подзывает ее в пятый раз, говорит, что икра, которую ему подали - несвежая, и хватает Таню за руку. Та кое-как выпутывается и спешит на кухню, в дверях ее ловит Нателла: — Давай-ка я с ним сама разберусь, красавица, — шепчет насмешливо, чуть придерживает ее за талию, достает из напряженных пальцев блюдечко и уходит обратно к столу. Таню всю прошибает жаром. То же самое прозвище в этот раз звучит совершенно по-другому, разливаясь где-то в груди теплым потоком. Через полчаса посетитель уходит, рассыпаясь в извинениях перед Нателлой, которая умудрилась стрясти с него двойные чаевые и обещание вести себя вежливо. Она, не иначе, — колдунья, люди перед ней по струнке ходят с полуслова, с одного ее темного взгляда — но на Таню она всегда смотрит как-то понимающе, ласково. Таня ворочается половину ночи после работы. Думает про ресторан, про то, что мысли еще можно отогнать, но со слабеющими коленками и учащенным сердцебиением так просто не разобраться. В их следующую смену Таня набирается смелости, и на первом же перерыве выскальзывает на лестницу вслед за Нателлой. Та протягивает ей уже начатую сигарету, на фильтре красные следы, Таня делает затяжку, и чувствует, насколько голова становится легкой. На лестнице гораздо свежее и тише, чем в помещениях ресторана, из окна тянет холодом — самый конец декабря как-никак. Нателла придвигается чуть ближе, она теплая, совершенно сбивающая с толку, к ней хочется прильнуть ближе, и так и остаться, вдвоем, на задворках ресторана. У Тани немного дрожат пальцы, которыми она передает сигарету обратно. — Хочешь пойдем обратно, там теплее? — ее тянут за рукав, но возвращаться не хочется, там гремит музыка, людей в канун праздника очень много. Будь у нее чуть больше уверенности, она бы повернулась и поцеловала Нателлу, размазывая помаду по своим и ее губам. У Нателлы уверенности хоть отбавляй, она берет танину руку и оставляет легкий поцелуй на запястье. Тане хочется заскулить — они стоят очень близко, Нателла выше из-за чертовых каблуков и смотрит на нее, как будто готова съесть ее, ни косточки не оставив, смотрит, но ничего не делает, только поглаживает запястье аккуратными движениями. У Тани пересыхает во рту, дышать становится тяжело — воздух вокруг них становится очень плотным, коленки предательски дрожат и она почти случайно цепляется за чужую руку, наклоняясь ближе. — Эти паразиты сами себя не обслужат, — выдыхает ей в ухо Нателла, кидает в жестяную банку окурок и уходит. Вся смена превращается в сплошное, ничем не разбавленное страдание. Голова у Тани все еще легкая, как после первой затяжки, белье влажное и раздражающе липнет, и сосредоточиться ни на чем не получается - она забывает заказы, путает столики, у нее так давно никого не было, у нее н и к о г д а не было никого похожего на Нателлу. Таня ждет конца смены, чтобы спрятаться где-нибудь и сделать уже хоть что-то, она, наверное, даже до дома не дойдет на своих предательских ногах. Нателла, кажется, тоже домой не торопится, они сталкиваются в подсобке сразу после закрытия, пока везде двигают стулья и домывают посуду. Таня тяжело выдыхает, находиться так близко — это все, чего она хотела последние несколько часов. Она захлопывает за ними дверь, в подсобке тесно и пахнет хлоркой. Нателла чуть наклоняет голову и наконец ее целует — и она отвечает, голодно кусая и отрываясь для того, чтобы глотнуть кислорода — дыхание сбивается сразу же, как они оказываются рядом. Локоть ударяется о деревянную полку, место они выбрали ужасно неудобное, но им обеим все равно. Таня тянется к шее — размашисто проводит языком по теплой коже, впивается, оставляет следы, руками тянется под платье — огладить бедра, но Нателла только отталкивает и шикает на нее, прислушивается — мимо двери проходят, гремя подносами. У Тани перед глазами плывет — будь тут сам хозяин «Канарейки» она едва ли смогла бы остановиться — и прижимается лицом к чужому плечу, давя глухой стон — между ног пульсирует разрастающееся желание, а Нателла еще к ней даже не прикоснулась толком. Шаги затихают и становится слышно только, как они дышат одним и тем же воздухом, и еще танин пульс бьется в виски, оглушая. Времени мало, их могу хватиться в любой момент, Тане хочется содрать платье, и с себя, и с Нателлы, чтобы прижаться кожа к коже — но нельзя. — Нет, погоди, не здесь, — Нателла выдыхает еле слышно, а сама не отпускает, водит пальцами по щекам. Зрачки у Тани огромные, шальные, но та все равно отстраняется через силу. Кивает — как скажешь. С тобой — куда угодно. Нателла знает, как это по-быстрому в подсобке, знает, как в машине, сдвинув сиденья, знает, как прижимают к стене, не снимая одежду. С Таней хочется по-другому — никуда не спеша, иссушающе долго, так, чтобы на следующий день проснуться рядом. С Таней можно нежно — та берет от нее все, ластится на любое прикосновение и жмется, будто не может вынести малейшее расстояние. Нателла везет ее к себе, в пустую, почти необжитую съемную квартиру, за всю дорогу они перебрасываются всего парой слов — пространство между ними вибрирует, наэлектризованное необходимостью ожидания. В квартире даже не включают свет — здесь их обеих наконец отпускает, они одни, завтра Новый год, их никто не ждет. Город тихий, сонный. Нателла идет в ванную, умывается, глядит в зеркало — вся растрепанная, волосы распушились, лицо без макияжа кажется моложе, обнаженнее. Таня ждет ее, замерев посреди комнаты, сразу тянется к ней, чтобы провести кончиками пальцев по губам — розовым, беззащитным без красной раскраски, целует - мокро, неторопливо, тянет чуть за волосы, запрокидывая ее голову и проходится чередой таких же медленных поцелуев по шее, ключицам и ниже, отгибая ворот платья. Они на ощупь добираются до дивана, Нателла толкает Таню на подушки, опускается сверху, хочет притереться ближе - но они все еще одеты, и нужно отвлекаться на это, она поспешно стягивает платье через голову. — Пожалуйста, пожалуйста, Ната, — Таня чуть не хнычет. Нателла проводит раскрытой ладонью между бедер, задевает волоски, пальцы сразу же пачкаются в смазке, скользят по обжигающей коже, по бедрам - чуть сжимают ногтями, Таня от этого раскрывается, выгибает спину, она уже на грани - так долго держится, Нателла все понимает, не собирается тянуть. Наклоняется и лижет ее, сначала осторожно, потом размашисто, пробует ее — языком, губами, проникая внутрь. Слюна и смазка текут по щекам, подбородку, Таня впутывается руками в волосы, тянет ближе и надрывно стонет. Нателла отстраняется, гладит клитор, любуется как Таня мечется под ней в приятном полузабытье. Когда та затихает и тянется за новым поцелуем, Нателла чувствует, как у нее самой ноет внизу живота и как дрожат ноги от напряжения, она прижимается к горячей коже таниного бедра и скользит, оставляя влажный след, трется, пока мышцы не сводит от усталости — но разрядка все равно еще очень далеко, Нателла поскуливает от досады, прикусывает и без того покрасневшее пятнышко на горле. — Тшшш, тшш — Таня ласково водит по спине ладонью, успокаивая. Рассыпает поцелуи — лоб, сжатые веки, переносица — нежные, почти целомудренные поцелуи, и одновременно с ними направляет ее на свои пальцы, входит и ритмично двигает ими — глубоко и уверенно, так, что у Нателлы даже стонать не выходит, только поддаваться навстречу и загнанно дышать. Хочется быстрее, резче — Таня чувствует ее с полуслова, полувздоха — ускоряет движения, прижимает ближе, раздвигает коленом ноги еще сильнее, Нателла цепляется за плечи, и вскрикивает, в голове — пустота, позвоночник прошивает удовольствием — и все тело будто звенит от него. Они засыпают к рассвету. Нателла, которая вообще-то ненавидит спать не одна, подкатывается к Тане под бок и проваливается в дрему, закутанная в плотный кокон теплого одеяла и ощущения спокойствия. Город начинает наполняться утренними звуками, застревающими где-то между створками покрытого инеем окна. Таня смотрит на полоску зимнего, серого неба еще пару минут и закрывает глаза, улыбаясь каким-то своим промелькнувшим мыслям. Ей интересно, будет ли отмечать праздник Нателла — у той ни елки, ни единой гирлянды в комнате. Таня любит всю эту мишуру, суету, огоньки разноцветные, стеклянных синичек на прищепках. Да и салаты Таня делает отменные. — Ната, Ната, — шепчет ей куда-то в макушку, — Пойдем на рынок вечером, у тебя же холодильник пустой, наверное? Нателла что-то одобрительно мычит и кутается сильнее в одеяло. К вечеру, наверняка, все раскупят, но это не страшно, Таня что-нибудь сообразит.