Город К

Яша лажает много и с самого детства. Обычно первым обо всем узнает отец, который ходит на все школьные собрания и раньше других возвращается домой. Отец его не ругает никогда, только смотрит — грустно и разочаровано, даже объяснений никаких не спрашивает. «Только маме не говори», — бросает и уходит в свой кабинет к новым научным гипотезам, расчетам, докладам с конференций. Роза Яше нравится сразу, он видит ее у бара на одном из их выступлений. Рядом с ней крайне недовольный парень, что-то яростно доказывающий, у Розы выражение лица спокойное и отсутствующее, в руках округлый стакан с коньяком. Коньяк тот же самый, что пьет Роза-Робот. Она ждет Яшу после концерта, и чуть позже они прячутся в подворотне, с новой, только что купленной бутылкой, отхлебывают прямо из горла, напевают любимые песни, сбиваясь на смешки и затяжки. У Розы тоже теплые руки, она так же активно жестикулирует, когда рассказывает свои истории — и хотя параллель напрашивается сама собой, Яша смотрит на нее и видит в ней не Розу-Робота, Яша видит в ней себя — человека-только-маме-не-говори. Тур не задается с самого начала. Они не могут решить, что слушать в дороге, заезжать ли на заправку заранее, и спор в гостинице становится логичным завершением пути. Яша с Розой прячутся в номере, уже опьяневшие, с легкими, будто пузырьки в шампанском, головами. Долго целуются и все вокруг Яши такое простое, такое чудовищно простое. Все черти в его разуме наконец молчат, кроме одного, назойливого, подсказывающего, что губы у Розы-Робота на вкус после коньяка — почти такие же. — Яша, Яшенька, — пьяно шепчет Роза в рыжую макушку. У Яши будто тиски на сердце разжимаются — и мурашки — такие, которые бегут по телу, когда заходишь в теплый дом с холода. Они спрятаны в небольшой комнате дешевой гостиницы, будто камешки между устричными створками. Тяжелый окружающий мир проходит мимо, не задевает натянутые струнами нервы. Главное, не выпасть из уютного кокона полузабытья, не разнять рук, чтобы вспоминать, каково это - не чувствовать ничего под пальцами. Недолюбленный ребенок внутри мечется в лихорадочном желании взять больше. Яше хорошо, потому что от него ничего не ждут, ничего не хотят, и градус в пойле в самый раз — достаточно, чтобы перестать думать, но не отключится совсем. Перед сном эйфория спадает, они лежат на расхристанной кровати, будто две раскинувшиеся пустоты. Роза уходит в ванную, смотрит на серую, расплывающуюся плитку, и опускается на пол. Вечер — смазанная картинка, она еле-еле вспоминает, как добрались до номера. Ждет, когда за короткий промежуток свободы от роя острых, невыносимых мыслей надо будет расплачиваться — выслушиванием очередного потока обвинений, но потом вспоминает, что кричать на нее больше некому. Номер погружен в тишину, Яша спит, укутавшись в плед, в одежде, в очках, даже шапку свою смешную не снял. За занавесками куцый рассвет. Роза устраивается рядом, Яша двигается поближе, обнимает себя за предплечья зябко и полушепотом зовет ее по имени. Яше снится Роза Робот с гитарой, его первой, акустической, он наигрывает какую-то простую мелодию, но вдруг отрывается, подскакивает. — Шершень, блин, подыграй, без барабанов какая-то шляпа кислая получается. Яша тянется за палочками, но дотрагивается до мягкой руки Розы, хватается за нее, будто за соломинку. Спасается. *** Спина после ночи в машине болит, особенно у лопаток, боль ноющая, назойливая, но Роза ее игнорирует. Вчерашняя ссора засела в сердце, не заноза даже, а целый осиновый колышек, вытащишь — погибнешь, не вытащишь — мучительно. Когда он только познакомился с Шершнем, решил, что тот дурной какой-то. Так и оказалось, но дурной, не дурной, а он все равно всю свою жизнь вокруг него устроил, распланировал. От выручки за тур хотел тому на новую косуху отложить, и на врачей немного. У Розы из-под ног будто почву выбили. Он сидит и думает, пока редкие постояльцы шуруют по парковке, отвлекая. Его, Розу, заменили, выставили, он ему всего себя — без остатка, без скряжничества, бери, бери, а все равно не смог дать то, что есть у нее. Ревность комом в горле, жжется, колется. Роза даже чувства свои, неуместные в дружбе, неуемные, по-медвежьи неловкие, спрятал так хорошо, никто не догадался бы. Фантомасы, если следовать плану, через вечер должны играть на открытии нового рок-клуба, но как теперь ехать, как теперь играть, когда пальцы немеют от злости, и перед самым началом песни нельзя оглянуться назад, чтобы глянуть на спокойного Шершня, который ему под своими очками криво подмигивает, на их фантомасовом наречии говоря, что все хорошо, сейчас зажжем. Роза зажимает обиду тесно под ребрами и идет мириться первым. Он все-таки человек действия, даже если действия эти не всегда удачные. Роза стучит в дверь, которая оказывается не запертой. Они лежат на кровати, за руки держатся как-то целомудренно, будто боятся, что их застукают. У Шершня очки неудобно съехали на кончик носа, веснушки на щеках яркие-яркие. У Розы под стершимся слоем макияжа обнаруживаются рыжевато-медовые брови и ресницы. Дурная она, конечно, но прошлого оголтелого раздражения уже не вызывает. Все-таки есть у них что-то общее, помимо имени, — любовь к Шершню. Безоговорочная.