Пазлы

      — Юййа фтотоо тфффакойе?       — Танечка, так будет лучше, поверь.       — Юййа!       — Татьяна! Что-то ты все не унимаешься, говоришь и говоришь… Может, стоит вытащить из твоей головы не только стрелу?       — Юййа, ньет…       Смех. Он сам не подозревал, что может так смеяться. Так громко, так звонко, так злобно. Да еще и над Таней. Она испуганно пятится от него, хочет убежать.       — Куда! — Рука Журналиста, что теперь подозрительно напоминает крысиную лапу, цепко хватает её. Слышен хруст костей.       — К Сапогову намылилась? Не выйдет, ты только моя Татьяна… Моя! — Он со всей силы швыряет её об стену. Треск.       Внезапно перед глазами простирается тьма. Грачевич ничего не видит, скалится, трёт глаза и открыв их, продолжает видеть тьму. Но уже наяву. Он проснулся.       Таня лежит рядом. Живая, родная, любимая. Спокойно дышит во сне, а одна из её рук перекинута поперек его живота. Юра включает ночник, осторожно рассматривает её запястье. Оно в порядке. Пальцы тянутся к её волосам, но едва он касается Таниного затылка, как она просыпается. Что-то неразборчиво бурчит, и в любой другой раз, Журналист бы сообразил, что это спросонья, но сейчас он сливается по цвету с простынями.       Тем временем, Таня зевает, сослепу тянется к выключателю. Но прежде чем щелкнуть им, наконец-то замечает испуганного и бледного Журналиста.       — Юр, ты чего? — Удивление сгоняет весь сон. Услышав внятный вопрос, Юра отмирает.       — Таня… — Осторожно дотрагивается до её головы и, нащупав кусочек злополучной стрелы, внутри Журналиста будто что-то обрывается. Мыслительный процесс окончательно его покидает, глаза начинает подозрительно щипать. Он закусывает губу, упрямо отворачивает голову в сторону. Разреветься на глазах у Татьяночки? Никогда!       Он садится на кровати, хочет уйти, но Таня уже окончательно проснулась и не дает ему это сделать. Замечая, как заблестели глаза у Юры и как подрагивает его кадык, принимает единственно верное решение. Садится следом, и крепко обняв его, склоняет голову Юры на свое плечо. Ладони пробегают по его спине, шее, волосам.       — Все хорошо, мой хороший. — Целует в висок и успокаивающе шепчет. — Я с тобой.       Журналист сдаётся. Обхватив спину Тани, он утыкается в её ключицу, и скоро она чувствует, как тонкая ткань её ночной сорочки становится влажной. Юра плачет неумело и будто впервые, то всхлипывает, то откровенно скулит. Дрожит всем телом, хватаясь за Таню как за спасательный круг. А она и не против.       — Тшш… Милый мой, родной, любимый Юрочка. Тише-тише, моё солнышко, моя радость, мой грачонок… Самый лучший, самый мне дорогой, тише…       Таня продолжает вшептывать своему мужчине на ухо всевозможные слова утешения, продолжает гладить его и нежно целовать. Она не просит его перестать, наоборот, пусть себя не сдерживает и не стыдится. Плакать это нормально, но знать бы еще, чем это вызвано. В голове лихорадочно проносятся последние события. Утром они долго целовались и едва не опоздали на работу, днем были заняты в телецентре, вечер прошел как всегда спокойно и тихо, а ночь… ночь, наоборот, выдалась несколько неспокойной и громкой, к взаимному удовольствию. Они заснули почти одновременно приятно утомленные, влюбленные, согреваемые совместным теплом и одним одеялом. Что могло измениться за несколько часов?       Таня сидит спиной к будильнику, так что не может понять, сколько прошло по времени, прежде чем дрожь Журналиста несколько замедляется, а дыхание начинает звучать ровнее. Таня считает это хорошим знаком. Пробует отстраниться, но теперь уже он её не пускает.       — Юрочка, я схожу на кухню, хорошо? Принесу тебе воды. Или может, ты хочешь чаю?       Он качает головой и внезапно спрашивает:       — Тань… А давай ты поешь?       Укутав Таню в оренбургский платок, то и дело, шмыгая носом и потирая глаза, Юрка мечется по кухне в лихорадочной суете. Живо ставит чайник на плиту и неожиданно достает свой «парадный» сервиз. Как на их первом завтраке. Только сейчас на сердце у Тани от этого жеста не весело, а еще больше тревожно. Но она вновь молчит. И все также не препятствует, когда Юра достает из холодильника и буфета сахар, хлеб, конфеты, печенье, пряники, варенье, повидло, сгущенку, мед, лимон, колбасу, сыр, масло, сметану, паштет… Не выдерживает лишь когда видит, что он тянется вскрыть упаковку с семгой.       — Юрочка, — Таня мягко перехватывает его руки. — Лучше не надо. Во-первых, это на Новый год, а во-вторых, я не очень люблю семгу с чаем. — Чайник закипает, и она выключает конфорку. — Давай, я сейчас разолью заварку и…       — Нет! — Юра усаживает её на место. — Я сам, сам все сделаю, Танечка! Я умею.       Руки у него продолжают мелко подрагивать, и Таня внимательно наблюдает, чтобы Юра не пролил кипяток на себя и ничего не разбил. Но он справляется. Отдает ей чашку, сам насыпает туда сахар. На четвертой ложке Таня вновь деликатно его прерывает, уверяя, что достаточно.       — Таня, ты будешь бутерброд? — Судя по намерениям Юры, он планирует разрезать батон вдоль и намазать на него все содержимое на столе.       — Нет-нет, лучше печенье. — И Таня берет его сама, не дожидаясь, пока Журналист начнет поочередно макать его в сгущенку, варенье и паштет.       После печенья, двух конфет и пряника, съеденных Таней под встревоженным взглядом Журналиста, атмосфера на кухне немного устаканивается. Сам Юра ничего не ест, только выжимает в свой чай половину лимона и, не морщась, выпивает все залпом. Заваривает повторно и пока он ждёт, когда настоится заварка, Таня решается.       — Юрочка, что произошло?       Он мотает головой, сверля взглядом стенку. Воистину, Таню так не пугала покойная Нателла, как молчащий Журналист. Она не сдается, накрывает его мелко подрагивающую руку своими двумя.       — Тебе… тебе приснился сон, да? Где с тобой случилось что-то плохое?       — С тобой.       — Что?       Юра вырывает свою руку, обхватывает голову.       — Ты голодала.       Из груди Тани вырывается нервный смешок.       — В смысле… на диете сидела?       — Я морил тебя голодом. И холодом. А потом вытащил твою стрелу и убил. Потому что хотел этого!       И все также, не поднимая головы, Юра пересказывает ей свой сон. Со всеми разными подробностями, без прикрас и недомолвок. Он бы и рад что-то замолчать, но горькие слова сами прорываются наружу, оставляя свежие раны на горле. Говорит хладнокровно и четко, будто приговор зачитывает. Себе. Будто считая себя виновным за игры своего воспаленного подсознания.       Даже поняв, что это был лишь сон, Таня тоже становится жутко на пару секунд. Но она быстро берет себя в руки. Понимает, что здесь недостаточно рассмеяться и сказать стандартное «Не обращай внимание, это же просто кошмар!». Юрке будет этого мало, он сейчас весь трясется и не решается на неё смотреть. Словно боится увидеть, как она уходит от него из-за приснившегося бреда в духе нового сезона «Слёз Сентября». Нет, Юра доверил ей свою слабость и решился все рассказать честно. Надо показать, что это не напрасно.       Их табуретки стоят рядом, и Таня подвигается к нему вплотную. Он не реагирует. Тогда Таня обвивает руками его талию, и уже сама склоняет голову на его плечо. Вырваться из её родных, теплых объятий выше его сил.       — Юра, мне холодно. Обними меня тоже, пожалуйста.       Это ложь, под пуховым платком ей скорее жарко, но Юрка поддается на такой нехитрый приём. Теперь они прижимаются друг к другу близко-близко, а их лбы соприкасаются. Но даже в таком положении и, находясь без очков, Юра опускает глаза вниз. И только нежные губы Тани, легко касающиеся его век, заставляют его на неё посмотреть.       — Этого никогда не случится. — Голос Тани решителен и тверд, как и её взгляд.       — Таня, это было очень реально…       — Не было. Ты бы так не поступил.       — Меня опьянила власть.       — Тебя пьянит только ликер.       — Меня развратила новая должность.       — Тебя развращаю только я.       — Таня, сны изголяют наши самые затаенные мыслишки и порочности. Мне однажды снилась твоя свадьба с Ричардом! И сон сбылся… частично. Значит, и я такое способен. Пусть даже частично.       — А мне однажды снилось, что я стала единорогом, плавающим в луже из зефирного крема, хотя ни я, ни единороги не умеют плавать, и из всего сна реален лишь зефир.       На миг она замечает на его губах слабую улыбку, но рефлексия опять берет верх.       — Таня, ведь ты достойна другой жизни. Лучшей, из которой я тебя забрал. Ты заслуживаешь носить шубу и есть в ресторанах не только по праздникам, а каждый день. Ты так много знаешь, так много умеешь, и когда ты говоришь, я… я порой себя таким дураком неловким ощущаю, что это мне лучше навсегда замолчать. Я так боюсь тебя потерять, но так мало даю тебе…       Кажется, Таня начинает понимать, почему Журналисту приснилась такая хрень. Из институтских лекций по психологии, она смутно припоминает раздел учебника, где говорилось, что порой наше подсознание преподносит во сне наши страхи и опасения в зеркальном отображении. И это оказывается еще хуже того, чего человек страшится наяву.       — Юра, прошу тебя, выслушай меня и не перебивай. — Таня обхватывает его лицо ладонями, заставляя смотреть на себя. — Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь. И чего ты боишься. Но Юр, неужели ты готов сейчас отказаться и забыть все что, что уже есть между нами? Разве ты хоть раз, здесь, в нашей совместной жизни, как-то меня обидел? Оскорбил, ударил, заставил голодать или мерзнуть? Да, мы иногда ссоримся, но быстро миримся. Да, ты трудоголик, но ты не одержим. Да, когда-то я жила по-другому, но с тобой я никогда не чувствовала себя обделенной. Юра, я допускаю, что возможно (!), то, что тебе показал твой сон, могло бы произойти в том мире, где ты сам выбрал неверный путь. Мы все неидеальны, у нас у каждого есть свои червоточины на душе. И если не работать над ними, не замечать или потворствовать своим слабостям, то тут любой дойдет до точки невозврата. Но тот Юра, что со мной сейчас, не такой. Зачем горевать о том, кем бы ты мог стать, если ты сейчас гораздо лучше? У нас своя история, а у меня есть Юра, от которого я видела только хорошее.       Выпалив всё на едином дыхании, Таня останавливается. С облегчением отмечает, что во взгляде Юры мелькают прежние живые искорки, и он больше его не отводит. Журналист осторожно целует Таню, и та с готовностью отвечает. Увлекшись, Юра расцеловывает ей все лицо, щекоча усами, заставляя Таню рассмеяться. Он улыбается.       — Ох Танюшка… Ты всегда умеешь так меня приободрить, всегда такие слова находишь, что я в ответ только целовать тебя и могу.       — А я и не против, — Таня лукаво ему подмигивает, но затем добавляет уже серьезней. — Юр, не занижай себя. Ты же помнишь, с чего мы начали?       Журналист теряется, но Таня и так планировала сама ответить.       — Когда я плакала в парке, ты первым ко мне подошел и заговорил. Ты первым меня приободрил. И не важно, складно ли ты тогда приглашал меня погулять или нет. Важно, что ты говорил искренне, и я это почувствовала. И потому мне совершенно не важны ни шубы, ни рестораны, ни то, что ты не умеешь так глянцево-сладко изъясняться как Ричард. Поверь, если бы я гналась за деньгами, роскошью и комплиментами, я бы осталась с ним. Но я хотела любви. И нашла её в тебе.       — Прости, что я тебя разбудил и с постели поднял. И на кухню потащил… — В памяти вновь всплывают обрывки сна о голодающей Тане, жующей хворост, и Юрка вновь ощущает дикое желание закормить реальную Танюшу, чтобы окончательно изгнать из головы свой кошмар. — Танюш, тебе правда всего хватает?       — Я тебе больше скажу, дорогой мой, даже перехватывает. — Таня окончательно веселеет и берет с вазы красное яблоко. Со смаком откусывает. Не выпуская яблоко из рук, дает Юрке попробовать с другого конца. Он послушно кусает.       — Только имей в виду, если завтра я не влезу в юбку, то до конца недели мы с тобой сидим на одной овсянке. — Она вновь дает ему откусить.       Юра смеется, ластясь к её ладони. На пару они одолевают яблоко, допивают чай и Юрка убирает со стола с той же молниеносной скоростью, с которой он его накрывал. Выключив свет, Таня берет его за руку и ведет обратно в спальню.       Устроившись на кровати, Таня расслабленно выдыхает, прижимаясь щекой к мужской груди. Сердце Журналиста, прямо под её ухом, стучит по-птичьему быстро. Все еще переживает. Таня отводит в сторону его майку, целует горячую кожу. Юра возвращает ей поцелуй, чмокнув в макушку.       На часах уже пять. Ей-то ничего, на работу надо только после обеда, а Юре в семь надо быть в телецентре. И так каждый день, не считая воскресенья, и то, Юра и его может провести на работе. В голове Тани формируется идея.       — Юрочка, ты еще не спишь?       — Нет. Что такое?       — Я просто подумала… Знаешь, может быть твой кошмар еще вызван тем, что ты слишком много работаешь? И мало спишь. Нервам это не идёт на пользу. Конечно, у тебя новая должность, но… — Она замолкает, не решаясь сказать «Посмотри до чего ты себя довел в своем сне». Но Юра понимает её без слов. Сердце вновь ускоряет ритм.       — Т-танюш, ну что ж мне делать-то?       — Тебе правда важен мой совет?       — Таня, ну конечно же!       Юра начинает волноваться еще сильнее, отчего Таня вновь успокаивающе гладит его по груди. Поднимается выше, выжидает паузу, и легко поцеловав его в губы, предлагает:       — Юр, давай ты возьмешь себе отпуск?