Пазлы

      — Ну что ж, диагноз ясен. Ларингит.       Глаза Журналиста округляются, а руки начинают лихорадочно листать медицинский справочник, невесть сколько пылившийся на одной его из книжных полок.       — Доктор, вы уверены? А это не вегетососудистая крапивница? И не лихорадочный грипп? А еще я прочитал, что сухой кашель также служит симптомом при кроветворной… Ай!       В затылок Юры прилетает подушка. Он разворачивается и смотрит на Таню, которая отвечает ему сердитым взглядом и не менее сердитым шмыганьем носа. Юра берет подушку и возвращает её в кровать.       — Танечка, на подушечках надо лежать, а не кидаться.       Доктор тем временем, используя многострадальный справочник в качестве подставки, выписывает рецепт.       — Антибиотики назначать не буду, понаблюдаем за клинической картиной. Обычно, ларингит проходит за неделю, если больная будет соблюдать все предписания. Побольше покоя, проветривание, никаких переутомлений и нагрузок на гортань. Пока воспаление не пройдет, не рекомендую говорить даже шепотом. И разумеется, не пугайте девушку своими диагнозами, а этот справочник сдайте в библиотечный фонд.       Таня пробует улыбнуться, но вместо этого заходится в кашле. Журналист сереет на глазах, страдальчески хмурится, и выглядит сейчас хуже больной, но листок с назначениями берет и серьезно кивает. Даже жмет врачу руку, торжественно обещая «всё соблюсть».       Закрыв за ним дверь, Юра идёт обратно в спальню. Таня лежит, уткнувшись в подушку, но почувствовав, как он садится на кровати, смотрит на него грустным взглядом нездорово блестящих глаз. Юра берет её за руку, касается её лба. Горячий.       Сердце Юры заходится в волнении за свою Татьяночку, в запоздалой злости на себя за то, что не отобрал то треклятое эскимо на катке, не закрыл форточку, когда Таня села ужинать с непросушенными волосами, не привёл достаточно аргументов против курения, которым Таня периодически балуется, выбегая покурить на балкон в одном халатике. И вот теперь она лежит с ларингитом, из-за его недостаточной заботливости. Таня-то о его здоровье думает постоянно, хотя болел Журналист мало и редко. Видимо любые инфекции и вирусы не прилипали надолго к нему, боясь, что, выздоровев, он прилипнет к ним в отместку. А Танечка другая, беззащитная и ранимая, такую всякая зараза норовит обидеть. А он не уберёг.       — Хочешь чаю, моя хорошая? — Говорит он как можно ласковей.       Таня кивает.       Поставив чайник на плиту, Журналист судорожно пытается вспомнить, что давала ему Таня, когда болел он. Чай определенно был, а еще мед, лимон, варенье малиновое… К счастью, в холодильнике находится всё, правда варенья на донышке. Юра заваривает чай в самую большую кружку, относит всё к Тане на подносе.       — Ты сразу горячим не пей, это вредно. И мёд тоже не клади пока, я читал, что из него все витамины распадаются, если в кипяток положить.       Таня опять кивает, мерно звякает ложечкой, топя чаинки на дне кружки. Юра бросает взгляд на часы, затем снова на Таню.       — Танюш, мне в аптеку надо и в магазин потом. Посидишь одна?       Таня как-то странно дергает головой, после чего берет карандаш и газету. Быстро выводит на полях:       «Юр, у меня ларинг., а не чума. Я не умираю».       Журналист вспыхивает.       — Танечка, ну будет тебе так шутействовать! Я ж просто волнуюсь, вдруг тебе что-то понадобится, а меня не будет, а ты…       Таня легонько стукает его карандашом по лбу, снова берется за газету.       «Сейчас мне нуж. чай и сон. А ты иди за парац-лом, он буд. мне нуж. после».       Юре не нужно повторять два раза. Спешно накинув дубленку, он мигом подрывается на улицу, оставив Таню пить слегка остывший чай.       В аптеке, на его счастье, находятся все лекарства и травяной сбор для полоскания. На сдачу, Юра набирает еще и гематогена. Забегает в знакомый магазин, где дежурит знакомый продавец. Ринат откровенно скучает за прилавком и оживляется приходу Журналиста.       — Привет, телевидение! Опять за яблоками?       — И не только, — Юрка ажитировано роется в ящике с яблоками, выбирая наиболее крупные, красные и с наклейками. Прихватывает несколько лимонов. Вспоминает, что, когда он болел, Таня делала ему морс и куриный бульон. И если бульонный кубик он находит быстро, то в отделе напитков теряется.       — Ринат, а у вас морсы есть?       — Только такой. — Ринат достает из глубины пыльную и чуть примятую коробку.       — Финский, поэтому стоит как ликер. А на фига тебе?       — Да Таня заболела. Ларингитом. А болеющим же надо это, ну, питание витаминизированное. Морс, бульоны…       Ринат закатывает умело подведенные глаза. Убирает морс обратно.       — Мужчины… ты здесь ничего, кроме сиропа из красителей, не найдешь. И эту гадость тоже брось, — сам кладет кубики на полку. — В них не витамины, а таблица Менделеева.       Ведет его к морозильникам, достает упаковку с курицей.       — Это для бульона. А это, — лезет в соседний отсек за пакетом с мороженной клюквой. — Для морса. Пошли к кассе, напишу, как варить.       — Спасибо, Ринат! — От души благодарит его Юра, но Продавец лишь отмахивается.       — Забей. Сам своего вечно отпростуживаю… нагрызется льда, приняв его за мороженое, а потом сидит синюшный.       Юра до этого никогда не готовил, не считая типичных холостятских блюд вроде яичницы и варки пельменей. Но благо Ринат расписал оба рецепта настолько поэтапно и подробно, что, повязав Танин фартук, Журналист самоотверженно принимается за дело. В какой-то момент едва не путает соль с сахаром, но вовремя догадывается попробовать. Чуть не роняет кастрюлю, но врожденная прыть не подводит, и он ловко ловит её, как горячую сенсацию. А Журналистский нюх не обманывает его, когда бульон начинает перекипать и приходится убавить огонь.       Таня просыпается, когда морс и бульон уже готовы и приемлемо остыли. Послушно запивает ими таблетки, тянется к газете, но передумывает и берет Юрку за руку, разворачивая к себе ладонью. Водит по ней указательным пальцем. Сперва Юра не понимает, что Таня делает, но она повторяет и он догадывается, что она чертит. Буквы, складывающиеся в слова.       «Вкусно». В довершении, рисует контур сердечка.       Журналист сияет от такой похвалы, порывисто целует Тане руку.       — На здоровье, моя милая! Я пойду, тебе яблоки помою.       Ближе к вечеру Таня, путем тактильных и письменных уговоров выпроваживает Юру в гостиную. Она знает, что он будет дергаться от её кашля, переживать и подскакивать, ни черта не выспавшись. Журналист нехотя соглашается, но все равно долго ворочается, и даже сквозь закрытую дверь он слышит, как Таня заходится в приступах, отчего его сердце дерется бензопилой. Тянется бежать к ней, но осаждает себя тем, что может её разбудить, и что оставил на прикроватной тумбе все что ей может понадобится, от лекарств до молитвенника. Засыпает под утро, а встает все равно в восемь. Привычка.       Суббота проходит не лучше. Болезнь окончательно овладевает Таней, отчего она становится еще более кроткой и вялой. Много кашляет, много спит, а когда нет, то печально глядит на Юрку сквозь покрасневшие веки, редкие просьбы пишет карандашом, выводя сердечки на ладонях. Журналист бесконечно гладит её по голове, берет за руки, уговаривает есть побольше и попитательней и достает из антресолей дополнительное одеяло.       К воскресенью температура спадает, в отличии от кашля. Когда Таня принимает душ и полощет горло, Журналист проветривает спальню, быстро моет полы и протирает пыль. Чтоб все выкашлянные микробы поскорее покинули комнату. Перетаскивает к Тане в комнату телевизор, и пока она глядит вчерашний повтор серии «Слез сентября» забегает в магазин за водкой. Для компресса. Таня немного оживляется, смешно морщится от резкого запаха спирта. Юра вспоминает про целебные свойства скипидарной мази, находит в аптечке початый тюбик. Растирает Танюше спину и стопы, для верности быстро надевая шерстяные носки. Таня веселеет, сперва от невольной щекотки, а затем от мысли, что как бы водка и скипидар не приманили к ним в квартиру Катамаранова. Юра шутливо сдвигает брови и вновь предлагает себя в качестве ночного охранителя, но Таня с грустной улыбкой опять отправляет его спать на диван. Больше он решает не настаивать.       К наступлению понедельника, Журналисту впервые не хочется идти на работу. Чуть было не решается выписать себе отгулы, но Таня сердится и вновь напоминает ему, что она не ребенок и проживет без него восемь часов. Юра подчиняется и уходит, напоследок строго наказав, чтобы Таня даже не думала заниматься никакими домашними делами.       На рабочем месте Грачевичу ни директурствуется, ни репортажится. Хорошо еще, что с прошлого года осталось много неизданного материала, но даже монтируя его, он не перестает думать о Тане. Склеивая передачу о беспризорной больнице, тревожится, как бы она не забыла принять лекарство. Слушая интервью с ощипанной несушкой, вспоминает, что надо бы еще супа сварить. Чуть было не срывается потратить аванс на покупку забугорных пейджеров, через которые можно надиктовывать сообщения. Но вовремя вспоминает о своей грачевой почте, благодаря которой он не раз добывал сенсационный материал. Первого грача с запиской отправляет домой еще до обеда. После обеда отправляет еще с десяток, пока Таня не присылает ему корректную, но категоричную просьбу поумерить поток грачей, потому что они мешают ей спать и гадят на подоконник. Юре приходится уступить, но едва дождавшись пяти, он несется домой быстрее любой птицы.       — Это тебе от Лёли с Лёней, — Юра ставит на стол большую банку с малиновым вареньем и пакет апельсинов. — Варенье она закатывала, а апельсины они вместе покупали, так что думаю, есть их безопасно. А еще подожди.       Журналист уходит в коридор, затем возвращается, неся в руках вазу, в которой стоит диковинный букет из еловых веток и красных роз. Аромат настолько сильный, что насморк Тани оказывается перед ним бессильным и она чихает.       — А это от Родиона. И Ричарда. Они вместе собирали. — Юра ловит удивленный взгляд Тани, и видя, как она уже тянется к карандашу, разводит руками. — Не спрашивай, сам не знаю, чего у них там.       То, что Татьяночка идёт на поправку, Журналист понимает к середине недели. Сухой кашель сменяется отхаркивающим, а доселе аморфная и послушная Танюша начинает вредничать.       Жалуется, что носки слишком кусачие, компресс мокрый, а одеяло жаркое. Не хочет пить лекарство, потому что оно противное на вкус. Злится на дуру-Эстефанию, которая всё никак не может выйти из комы, и на кобеля-Алехандро, не способного и к трехсотой серии понять, кого же он любит больше: Эстефанию, Антонеллу или дона Рикардо. Юра ей поддакивает, терпеливо сносит капризы. Используя весь свой витиеватый словарный запас, уговаривает Танечку не снимать носки и одеяло, хотя бы на ночь. А сейчас он сам её обнимает потеплее и крепче, пока она листает сборник О.Генри. В какой-то момент, Таня поднимает на него хитрый взгляд, и пишет, что она устала читать, а спать еще не хочется. Юра понимает, к чему она клонит. Первое время, после обретения связной речи, Таня сама часто читала ему вслух, по велению сердца и рекомендации врача, для развития дикции. Его черед. Он прочищает горло и продолжает за неё, стараясь не спешить:       — «…напрашивается философский вывод, что жизнь состоит из слез, вздохов и улыбок, причем вздохи преобладают…» *       К пятнице Тане окончательно опостылевает сидеть дома в безделии и валяться в постели. Самочувствие у неё приемлимое, слабость прошла, кашель все реже и реже. Но говорить она еще не рискует, бережет связки. Посылает Юрке грача с просьбой купить свежих журналов. Пробует вернуться к ведению домашнего хозяйства, помыв за собой посуду и запустив стиральную машинку. Развесить вещи ей не дает вернувшийся пораньше с работы Журналист.       — Танечка, ну куда ты рвешься! И недели полежать не можешь.       «Уж кто бы говорил» — ехидно думает Таня, но позволяет себе лишь закатить глаза, пока Юра мягко, но настойчиво возвращает её в спальню.       — Я тебе тут журналов купил всяких, от рыбалки до вязания, и гематогена с орехами. Сиди, отдыхай, а я нам чай принесу, как все развешу.       Но от листания журналов, Тане вдруг становится тоскливо. При взгляде на ухоженных моделей от кутюр, она вспоминает, что уже неделю как не красилась и ходит многослойной капустой в спортивках. И волосы она не завивала, и брови не выщипывала, и маникюр не делала… И нос у неё распух, и губы потрескались, и наеденные за новогодние праздники килограммы не успела сбросить, а пока она тут лежала тюленем, наверно еще больше набрала! Словом, когда Журналист бодро заходит в спальню с двумя чашками чая, его Татьяночка опять сидит насупленная и раздраженная.       — Танечка, что случилось? — Юра оставляет чашки и взволнованно смотрит на неё. — Тебе плохо? Кашель, слабость, головная боль? Тебя рвет, знобит, лихорадит?       Таня отмахивается, скрещивает руки на груди. Юрка не унимается, забирается к ней на кровать, обнимает за плечи. Узнав причину её расстройства, разволновывается не меньше Татьяночки:       — Тань, это ты-то некрасивая?! Да ты у меня самая прекрасная-распрекрасная сейчас, всегда и везде! — Ласково гладит её волосы, заплетенные в свободную косу. — Ты меня всех этих раскрашенных гражданинок обойдешь на любом показе! Да если б… если б сейчас проходил конкурс «Мисс Ларингит» ты бы первое место взяла!       Ну как с таким можно грустить? Таня давится хихиканьем, и чтобы не сорваться на смех, прячет улыбку в вороте мужской водолазки. Щекочет его кожу своими ресницами и дыханием. Пишет пальчиками «люблю» на его ладони, заставляющее Юру вновь трепетать душой и светиться очками.       — Я тебя тоже люблю, моя красавица.       В ночь с пятницы на субботу им обоим не спится. Таня ненадолго засыпает, но видит какую-то хрень, где она пьет собственные слезы, занюхивая ветками, а Ричард оказывается от неё беременным и требует алиментов. Просыпается в два ночи и лениво щелкает пультом, благо теперь, благодаря Инженеровской изоленте и хуку Родиона, они ловят сигнал со всего света. Но ночное телевидение её не радует и несмотря на кучу одеял, ей все равно холодно.       Дверь тихо отворяется, впуская Юру.       — Танюш, ты чего не спишь?       Журналист садится на кровать, и Таня тянет к нему руки. «Скучаю» выводит она ему в лунном полумраке, и Юра сперва её не понимает. Пока его тело будто само не ложится под одеяло, и не прижимает к себе Таню. И тоска по по её теплу, запаху и биению сердца, старательно заглушаемая всю эту неделю, теперь прорывается наружу. Они прежде никогда не спали раздельно. Они никогда так долго не молчали. Юре не меньше Тани не достает их разговоров, пустых и по делу; её звонкого смеха, её мудрых советов, её нежного шепота у самого уха и сладких стонов, мешающих соседям спать…       — Я тоже скучал. — Шепчет он ей.       Таня укладывает голову на плечо Юры, чувствуя, как он перебирает её распущенные волосы. Ей наконец-то становится по-настоящему тепло. Хоть бы Юрка полежал с ней подольше… Чтобы она окончательно согрелась, чтобы ей больше ничего дурного не снилось. Таня хочет попросить его задержаться, но Журналист словно читает её мысли:       — Я с тобой, с тобой Танюш, побуду. — Он невесомо целует её в затылок, — Ничего-ничего, Танечка, скоро уже все закончится. Завтра доктор придёт, горлышко посмотрит и выпишет тебя. И мы снова будем болтать безумолку, как раньше. И мороженое тебе скоро можно будет есть, только не на катке, а дома, ладненько? Купим целый брикет и съедим с Лёлиным вареньем. Спи, моя девочка, спи…       Он ловит себя на мысли, что никогда так не звал её прежде. Таня была его женщиной, его любимой, его потенциальной женой. Рядом с ней скорее Юра ощущал себя мальчишкой, порой стыдясь своей незрелой неопытности. Но сейчас Таня, трогательно спящая в его руках, кажется ему такой хрупкой и юной, как никогда нуждающейся в защите. Если бы Юра мог, он бы дал себя заразить всем ларингитам, фарингитам, менингитам и прочим противным болезням, если они не тронут Таню. Он прислушивается к её дыханию. Тихое, ровное, значит заснула. Он расслабляется и засыпает следом.       — Знаешь, временами мне казалось, что это никогда не закончится. Что мне так и не разрешат говорить. — Доверчиво признается ему Таня, после ухода врача.       Юра аж подскакивает.       — Тань, да чего ж ты? Это ж обычный ларингит был. Вон, в справочнике и то, про такие осложнения не сказывается. — Порывисто прижимается губами к её лбу, что больше не обжигает горячкой. — Ты мне хоть написала, что у тебя мыслишки такие нездоровые, я бы тебе тоже принес почитать.       Она смеется, по-привычному звонко. В груди Юры будто сыр плавится.       — Ну прости, прости меня грачонок, вот такая я нервозная была. — Таня трется носом о его щеку, туда же целует. — Спасибо тебе, мой хороший, за заботу твою. За мной так даже в детстве не ухаживали. Устал поди?       — Да будет тебе, Танечка… — Краснеет Журналист. — Ты вон со мной вечно возишься и опекаешь, и не устаешь.       Взгляд падает на часы, на которых уже полдень.       — Танюш, время лекарства пить.       Таня кривится.       — Ой, Юрочка, а может не надо, а? Мне ведь уже разрешили говорить и воспаление прошло.       — Так, Татьяночка, — Юра нарочно хмурит брови как можно грознее и говорит как можно тверже. — Ты же слышала, что врач говорил? Еще два дня приёма микстуры впереди.       — Ну она такая противная, Юр! Я не хочу её пить, не хочу и не буду!       Само собой, Таня рано или поздно всё выпьет, но ей так понравилось ломаться как маленькой девочке, которую подолгу упрашивают. Вот и сейчас суровый взгляд Журналиста разбивается о её надутые губы и сердито скрещенные руки. Юрка тут же меняется.       — Ну Танечка, ну солнышко моё, ну ведь совсем чуть-чуть осталось! Чтоб горлышко укрепилось окончательно и больше не болело. Ну хочешь… хочешь я тоже выпью?       Таня ненадолго выпадает из образа разбалованной капризницы и хихикает.       — Дурик, какой прок если и ты её выпьешь? Она мне приятней не станет.       — Ну, а что ты хочешь тогда, Танюш?       Она окидывает Юрку оценивающим взглядом, хитро щурится.       — Оладушек хочу. Со сметаной. Сделаешь?       — Выпей и сделаю!       С видом страдалицы Таня отмеривает себе ложку мерзкого пойла. Глотает залпом, но часть капель все равно попадают на язык и отдают ржавой горечью. Морщится.       — Ой, ну гадость, гадость же! Почему все полезное такое гадкое? — Вновь косится на Юрку, томно вздыхает. — Ты меня, после неё, и целовать не захочешь…       Журналист разубеждает её не словом, а делом. И никакая легкая горечь не мешает ему зацеловывать Таню, восполняя неделю воздержания. Она удовлетворенно стонет ему в губы, доказывая, что истосковалась не меньше. Но отрывается первой, нагло напоминая:       — А где мои оладушки?       Осоловелый взгляд Журналиста тут же трезвеет, в нем на долю секунды мелькает паника, что быстро перекрывается решимостью.       — Раз обещал, значит сделаю! Уже бегу исполнять.       — Ну смотри у меня. — Таня выскальзывает из кровати, достает халат из шкафа. — А я пойду ванну приму, всю неделю о ней мечтала.       Таня не очень верит в то, что у Журналиста выйдет приготовить оладьи с первого раза, и уже набирая ванну жалеет, что попросила их. Мало ей того, сколько он с ней провозился, исполняя любую прихоть? Немного постыдив себя, Таня решает, что если у Юрки не выйдет, она сама их нажарит и будет отныне глотать микстуру без напоминаний.       Но спустя час, когда разомлевшая, распаренная и обмазанная всеми кремами и лосьонами, Таня наконец-то выходит из ванной, её встречает вполне аппетитный запах выпечки и довольный Журналист. Берет её за руку и ведет на кухню. Где она видит целую тарелку оладушек и большую банку сметаны.       — Юрка ты волшебник, — восхищенно шепчет Таня.       — Только учусь, — скромно тупит глазки в пол Журналист и наливает им чаю. Юра также скромно умалчивает, что весь минувший час носился как ошпаренный по кухне, сжимая в одной руке сковородку, а в другой телефон, по которому его консультировал Ринат, диктуя рецепт из кулинарной книги.       По итогу, оладьи удались неплохие. Местами подгоревшие и разноразмерные, вдобавок, помимо сахара, Юрка насыпал в тесто изюм, корицу и ванилин, отчего они вышли чрезмерно сладкие. Но нейтральная сметана сглаживает излишнюю приторность, и Тане кажется, что она не ела ничего вкуснее.       — Попробуй и ты, — она протягивает ему одну оладушку. Юрка послушно ест с её рук, не отрывая влюбленного взгляда. Таня ласково треплет его волосы другой рукой.       — Спасибо тебе большое, грачонок.       Вместо ответа он вновь её целует. Её губы отдают корицей и Юре кажется, что он не пробовал ничего слаще.