Ухмылка судьбы или неожиданно истинные

Глава 8 Перемены. Внезапная оттепель

Даже если нам кажется, что в жизни ничего не меняется, это все равно постепенно происходит. Так же незаметно, как сменяются времена года, изменяются наши чувства. Это были мы (Bokura ga Ita)

Этот новый день для Шэнь Цинцю оказался особенно хлопотным и богатым на события и посещения. Также этот день ознаменовало появление неприятных симптомов беременности, которые почти никак не давали о себе знать последние месяцы, сделав свой первый выпад лишь вчера и всерьёз взявшись за него уже сегодня: начавшись утренней тошнотой, что на поверку оказалась круглосуточной, а продолжившись головокружениями, которые появлялись сразу, стоило ему резко встать из сидячего или тем более лежачего положения. Сначала, ещё на рассвете, Шан Цинхуа со своими вещами перебралась в бамбуковую хижину лорда Цинцзин, расположившись в её пристройке, как и было условлено. Потом пришёл Му Цинфан, как и обещал. Он осмотрел повелителя пика Цинцзин, объяснил, как пользоваться всем тем добром, что принесли вчера, — все эти тоники, эликсиры и другие лекарства напоминали самостоятельный маленький пик — и обещал прийти проверить его состояние следующим утром, заодно прихватив новые запасы полезных снадобий — как будто тех, что принесли вчера, было мало, — и дав ещё более расширенные рекомендации на предмет того, что можно, а что нет, и в каком виде или количестве, повесил какое-то сигнальное заклинание, которое сразу сообщит ему, если Шэнь Цинцю станет вдруг плохо (выходит, все эти головокружения, тошнота и слабость это ещё не плохо?), и, наконец, вернулся к себе на пик. А после в его дом повалил народ. Какое облегчение, что хотя бы не толпой. К счастью, лорды и прочие старейшины имели достаточно такта, чтобы приходить поодиночке и уходить вскоре. Хотя уже после первых нескольких визитов Шэнь Цинцю изменил мнение — уж лучше бы они и правда пришли толпой. По крайней мере всё это быстро бы закончилось. На деле же эти визиты продолжились до глубокой ночи… Однако насчёт наличия такта у всех посетителей… это было ещё одним заблуждением. Двое из них такта не имели в принципе. И, к его вящему сожалению, визиты именно этих двоих были самыми запоминающимися… Впрочем, как и всегда. Шэнь Цинцю и так с утра был уставший, а после единственного на сегодня занятия, которое с трудом досидел, вконец утомился, надеясь дома отдохнуть, однако, благодаря этим тактичным и не особо людям, он оказался на грани очередного обморока. Весь последний месяц Шэнь Цинцю слишком легко и быстро уставал, но в последние дни эта утомляемость стала совсем невыносимой — стоило ему предпринять какое-то простое действие, и он уже был измотан. Он никому не говорил, но уже больше недели спал каждую ночь. Изначально Шэнь Цинцю грешил на свои неустойчивые эмоции и очередное возможное отклонение ци, поэтому ожидал — само пройдёт. Однако сейчас, когда он знал, в чём причина, то понимал — худшее ещё впереди. Сразу после ухода Му Цинфана нагрянула, иначе не скажешь, прекрасная повелительница Сяньшу. Создавалось впечатление, что она специально караулила прямо у входа на пик отбытие главного лекаря секты, поджидая удобного момента, когда она гарантированно могла застать владыку Цинцзин одного, даже не посчитав нужным немного выждать для приличия, чтобы её намерения не были так очевидны. Ци Цинци ворвалась в бамбуковую хижину своего шисюна порывом ветра или, лучше сказать, ураганом, как и любой истинно уважающий себя природный катаклизм, даже не подумав постучать или спросить разрешения войти, но непосредственно влетев в тёплое, мирное до её прихода помещение. — Это правда? — прямо и без экивоков, сурово сдвинув брови, задала она вопрос так, будто в чём-то его обвиняла, даже не посчитав нужным, хотя бы поприветствовать прежде, чем переходить непосредственно к допросу. А именно такое чувство завладело бы любым сторонним наблюдателем, окажись таковые здесь — судья допрашивает подсудимого, а не соученица разговаривает со своим шисюном, как оно было на самом деле. — Что именно? — стрельнув в неё нарочито непонимающим взглядом поверх веера, а затем снова придав лицу привычное отчуждённое выражение, Шэнь Цинцю посмотрел куда-то поверх её плеча, словно красавица Ци Цинци была недостойна ни одного его взгляда. Будь это какое-то другое время, Цинци привычно вскипела бы и затеяла знатную ссору, в которой единственной выступающей стороной, прямо как клоун в цирке, была бы она сама, а этот… шисюн поддерживал бы облик зрителя, смотрящего интересное представление, лениво обмахиваясь веером и глядя снисходительно, как на театр одного актёра, после чего владычица Сяньшу впала бы в ещё большую ярость и, не зная, что сказать, а ещё больше — что делать, вылетела бы за дверь молниеносно и унеслась к себе на пик успокаивать клокочущую внутри злость, однако в этот раз она не позволила вещам идти по установившемуся стандарту. Ци Цинци собиралась вытрясти из него ответы на все интересующие вопросы. — Новости, что взбудоражили весь Цанцюн с утра пораньше, — прекрасная Ци Цинци стремительно преодолела разделявшее их расстояние и схватила хозяина дома за грудки, пока только фигурально, но в любой момент это могло перерасти в физическое действие, с неё станется, чтобы стребовать с него ответы и не дать уклониться, продолжая с обычной для неё прямолинейностью, даже излишней, если честно, давно уже переступившей грань бесцеремонности. — Так это правда? Ты — омега, а Юэ Цинъюань — твой брат? Это не ты неблагодарная завистливая сволочь, что не может понять благородных порывов нашего уважаемого старшего шисюна и по достоинству оценить его хорошее отношение, а он — презренный предатель, что обидел тебя первым? Шэнь Цинцю даже не мог найтись, что на это ответить. Его всегда поражала нахрапистость, пожалуй, даже полнейшая беспардонность, впрочем, как и излишняя резкость в выражениях этой с виду нежной хрупкой красавицы. Кто бы мог подумать, что внешне утончённая прелестница — в душе неотёсанный грубый мужик, ну просто Лю Цингэ в юбке, да и только. Тц, каким обманчивым может быть внешний вид… Да и сам Бог Войны по виду разве не похож больше не на воина, а скорее возвышенного учёного или же в крайнем случае какого-нибудь светского хлыща? Однако это было абсолютно ложное впечатление, и оно тут же развеивалось, стоило тому открыть рот, или кому-нибудь побывать в его обществе дольше нескольких мгновений. Иногда Шэнь Цинцю всерьёз задавался вопросом, уж не родственники ли эти двое. Может ли такое поразительное сходство быть чем-то случайным? Право же, у Ци Цинци с Лю Цингэ было больше общего, чем у родной сестры последнего, Лю Минъянь. Если эти двое не родня по крови, то уж родня по духу вне всяких сомнений. — Этот шисюн не знает, что эта шимэй имеет в виду под такими словами, но ответит в меру своих сил, — Шэнь Цинцю резко с громким щелчком захлопнул веер, что свидетельствовало о крайнем недовольстве, и холодно прищурился, выражение его лица было довольно-таки мрачным. — Этот шисюн и правда омега, и их с Юэ Цинъюанем и правда связывают узы родства. На этом всё. Что касается их отношений с братом, пусть шимэй будет добра оставить свои нелепые измышления. — Но я слышала… — начала было Ци Цинци, окончательно позабывшая о всякой вежливости, даже хотя бы внешней, желая прояснить всё и разом, несколько деморализованная тем, что скандальный слух оказался правдивым, однако её перебили, не дав закончить. На памяти лорда Сяньшу такое происходило в первый раз, обычно Шэнь Цинцю всегда позволял ей в одиночку сотрясать воздух, лишь поглядывая, как на забавную мартышку, что пришла его повеселить… а тут такая реакция, и ведь на этот раз она ему даже ничего обидного не говорила… Почему же он выглядит таким уязвлённым? Ци Цинци в первый раз удалось его достать, задеть, но она сама не понимала чем. — Наши с Юэ Цинъюанем отношения, кроме нас двоих, никого не касаются. — Прищур его глаз стал совсем угрожающе злобным, так что Ци Цинци стало как-то не по себе. Она не могла припомнить, чтобы этот шисюн когда-либо так на неё смотрел, что бы она ни сказала или сделала. — Я не знаю, откуда шимэй вообще взяла такую мысль, но советую выкинуть её из головы, а не плодить очередные вздорные сплетни. Вершинному лорду Цанцюн не пристало порочить честь лидера собственной секты. Впрочем, как и разносить грязные слухи, как какой-то служанке. Я понятно выражаюсь? Смею надеяться, с завтрашнего дня по секте не начнут гулять сегодняшние клеветнические высказывания, дополненные и усугублённые кое-чьей богатой фантазией? При этих словах Шэнь Цинцю кинул на свою шимэй совсем уж убийственный взгляд. У Ци Цинци мороз пошёл по коже. С каких пор этот шисюн такой страшный… Раньше, что бы она не сказала или сделала, он никогда не позволял себе ответной агрессии ни словом, ни даже жестом, никогда не проявляя какой-то отрицательной реакции. Сейчас же… Пусть это были всего лишь пара слов, сказанных непривычным в разговоре с ней тоном, и всего только один взгляд, но Ци Цинци стало как-то совсем неуютно и совершенно не по себе. С каких пор он так резок с ней? Почему ни с того, ни с сего позволяет себе отчитывать её? С чего вдруг Шэнь Цинцю такой суровый сегодня? Не с той ноги, что ли, встал… Ци Цинци постаралась найти в себе ту извечную вызывающую смелость, всегда излучаемую в разговоре с ним, или вновь обрести ощущение уверенного превосходства, что постоянно сопровождало её в своём поведении, когда она сталкивалась с Шэнь Цинцю и любым делом, имеющим отношение к нему, но… не находила. Она вдруг сделала шаг назад, а потом ещё один и ещё. Пока между ними двумя не установилась приличная дистанция. И только после этого осознала, что сделала. Почему она отступает? Обычно разве не она всегда указывала этому так называемому шисюну на его место? Так почему же сейчас у Ци Цинци такое ощущение, что это её поставили на место?.. У Ци Цинци возникло почти непреодолимое желание развернуться и уйти. Точнее убежать… убежать из этого дома и с этого пика. Но она не могла позволить себе потерпеть такое поражение, особенно от того, кого всегда сама попирала. Не могла так позорно сбежать, это сильно унизило бы её достоинство. Надо было восстановить привычное положение вещей и своё доминирующее превосходство. Срочно. К тому же если она когда-то и была груба к нему и даже имела привычку периодически разок-другой потоптаться на его мозолях, так только по делу, по справедливости. Она всегда была права, всем ясно?! Такому высокомерному снобу, чрезмерно надменному и гордому, слегка наступить на раздутое эго и непомерную гордыню в целях усмирения — дело святое. Поэтому Ци Цинци всегда считала такое поведение по отношению к Шэнь Цинцю своим священным долгом. Тем более, что он никогда не осмеливался и слова против сказать. Видать, чуял за собой вину и знал, что по делу ему перепадает люлей от неё. Всё в благих целях воспитания! — Ты… как ты смеешь так со мной разговаривать? — её тон был резок и уничижительно насмешлив, как обычно… нет, скорее Ци Цинци пыталась придать ему привычное звучание, но не очень успешно. И это не осталось незамеченным, поняла Ци Цинци, когда увидела за раскрытым веером понимающую улыбку. На этот раз улыбку эту даже не потрудились хорошенько скрыть, как это бывало обычно, а наоборот — раскрытый веер, что был наискосок поднят, наполовину прикрывая нижнюю часть лица — её правую сторону, намеренно оставляя левую небрежно открытым взору смотрящего, опустившись с этой стороны лишь на уровень подбородка, её ещё больше подчёркивал. Ци Цинци задохнулась от негодования, а чем больше думала об увиденном, точнее о том, что ей снисходительно позволили увидеть, тем больше бесилась. Улыбка эта, такая демонстративная, подействовала на неё, как красная тряпка на быка, ещё немного и, тряхнув головой, она ринется в бой. — А почему бы мне не посметь? — спросил Шэнь Цинцю безразлично, но в самой глубине, хорошо спрятанная, как жемчужина в своей раковине, или как змея в траве, притаилась насмешка. Шэнь Цинцю удивительным образом мог владеть своим выражением лица, взглядом и даже тоном, передавая множество полутонов и придавая неимоверное количество разных смыслов, порой даже полностью противоречащих один другому, да так, что даже самому тупому становилось ясно, что именно ему хотели сказать. В этом плане вряд ли кто-то смог бы с ним сравниться. Ци Цинци иногда даже восхищалась таким его умением, а иногда — завидовала. Вот как сейчас. Потому что он заставлял того, на кого был направлен этот арсенал из взгляда или слова, выглядеть как последний дикарь рядом с утончённым возвышенным созданием, дышать одним воздухом, с которым было уже преступлением. Так бесит! Впервые всё это было применено по отношению к ней — Ци Цинци. — Ты… да ты… — она хотела сказать в привычной язвительной и обидной манере. Но ничего не выходило… Может, дело было в том, что тут она никогда не была ровней Шэнь Цинцю, заметно уступая, как новенькая ученица признанному мастеру своего дела. И вздумай она сейчас что-то сказать в своём обычном тоне, то выглядела бы смешно и жалко… Ци Цинци совсем забыла, что в разговорах с ним у неё получалось держать осанку королевы, разговаривающей со своим пажом, только потому, что он ей никогда не отвечал: не парировал ни один из колотых ударов слов и уж тем более не контратаковал. — Кажется, шимэй уже даже не помнит, кто из нас старший, — Шэнь Цинцю щёлкнул языком будто огорчённо и покачал головой разочарованно. — Но это не вина шимэй. Это этот шисюн слишком её распустил, всячески потворствуя и балуя, так что теперь она думает, будто ей всё можно. Цинци шимэй почему-то приняла доброе отношение своего шисюна за слабость и никчёмность, а потакание — за бессловесность и готовность всё стерпеть, за предварительное признание её правоты всегда и во всём. Какая жалость… Ведь теперь этот шисюн вынужден напомнить, что, как старший шимэй, он имеет право давать ей маленькие наставления. Ци Цинци застыла, буквально окаменев. Его речь была такой официальной, как никогда, и так и изобиловала прозрачнейшими намёками. Она прекрасно поняла, что ей хотели сказать, особенно если учесть, что слова «шимэй», «старший», и «имеет право» он даже специально подчеркнул. То есть, он, как старший, имеет право её поучать, в то время как у Ци Цинци этого права нет и никогда не было. Она на деле перепрыгнула через их старшинство, но он готов был ей потакать и потому терпел, даже слова не сказав. Если же Шэнь Цинцю когда-либо и принимал её слова, не отвечая на грубость, дело не в том, что соглашался с ней и считал её точку зрения правой, а лишь потому, что как старший баловал свою шимэй и не опускался до пререканий с представительницей прекрасного пола. Ха-ха-ха. Всего лишь пара предложений, а всё будто перевернулось, зависнув вверх тормашками. Вся суть их многолетних отношений сделала крутой оборот. А не правой во всех смыслах вдруг оказалась именно она! Ци Цинци чувствовала, словно её только что облили помоями. Хуже всего было то, что с этой точки зрения его позиция была абсолютно правильной. И она никак не могла найти, что возразить. Но ведь это именно она была права, разве нет? Шэнь Цинцю — развратный и грязный извращенец, что таскается по борделям и даже засматривается на собственных учениц. Более того, разве он сам уважает своего старшего? Сколько раз он был груб с Чжаньмэн шисюном. Старший шисюн всегда был так добр и внимателен к этому неблагодарному созданию, а в ответ получал лишь грубость и презрение… Разве этот человек заслуживает, чтобы его самого уважали, как старшего? Нет… не так. Что-то не так… …Этот шисюн и правда омега, и их с Юэ Цинъюанем и правда связывают узы родства. В её голове вдруг раздался голос Шэнь Цинцю, что всего десяток минут назад произнёс эти слова. Это откровение осталось без внимания из-за того, что она так непозволительно поддалась эмоциям. Но теперь Ци Цинци, наконец, вспомнила, почему вообще пришла сюда, и что ей удалось узнать. Это было подтверждение, полученное из уст самого Шэнь Цинцю, а сами новости, вторая их часть, поступили из надёжного источника, далёкого от сплетен. Так что… Что же теперь выходит? Шэнь Цинцю — омега… Поэтому какие отношения у него могли быть с девушками в борделях… Это же смешно! Да и старые сплетни про заглядывание на учениц теперь, когда на руках имелась эта подтверждённая информация, не выдерживали никакой критики… Это всё просто смехотворно! Она выставила себя на посмешище. Причём даже не раз — она старательно выставляла себя шутом всё это долгое время из раза в раз, из года в год! Когда правда откроется всем, то на неё, наверное, будут пальцем указывать и смеяться… Ци Цинци не знала, ни как смотреть в лицо самому Шэнь Цинцю, ни даже своим ученицам… Никто её не заставлял быть такой легковерной и верить чужим словам. Без доказательств к тому же… Тем не менее она охотно приняла на веру чужой злокозненный вздор и стала есть, приговаривая, как вкусно! Кто её просил верить в бредни Лю Цингэ или наветы этого неугодного на пике Цинцзин ученика, что так зачастил на её Сяньшу… Вот именно, никто. А то, что это всё именно бредни и наветы, теперь просто очевидно. Настолько очевидно, что прямо слепит ей взор! Что же касается отношения двух старших шисюнов, это было ещё смешнее. Если бы они изначально взяли за труд задуматься, то легко бы поняли, что тут что-то не чисто. Что между ними явно что-то есть. Что они давно знакомы. Однако так легко верить в то, во что тебе удобно верить. Юэ Цинъюань такой мягкий и весь из себя правильный. Кто может им не восхищаться? Кому он может не нравиться? В то время как у второго шисюна такой отвратительный характер, а он сам весь шипастый и колючий. Так и хочется эти колючки повыдирать, а по характеру этому — проехаться и попинать. Весь его яд ему самому в глотку затолкать. Отвратительное, неправильное по самой своей сути желание. Самоутвердиться за чужой счёт. Выглядеть лучше на чужом фоне. Поучать того, кто выше по статусу и сам имеет право тебя поучать. Не признавать его старшинство и навязывать своё «правильное» видение мира, удобно решив для себя, что тот просто не заслуживает ни своего положения, ни статуса твоего старшего. По удобной причине его личности и поведения… Удобной в том смысле, что, не зная ничего доподлинно, ты вдруг начинаешь видеть всё это в выгодном для тебя свете… Это действительно удобно, не правда ли? Но если задуматься серьёзно… то какими выглядят личность и поведение её самой и того же Лю Цингэ, например? Прямо, как в той поговорке — говорил горшку котелок: «Уж больно ты черен, дружок». Насчёт горшка теперь неизвестно, вся чернота с него внезапно сошла, а вот котелки ещё больше покрылись сажей, как будто изначальной черноты было уже недостаточно. Ци Цинци стояла и обтекала, чувствуя себя оплёванной… Почему она оказалась в таком положении? Ах да, её никто не принуждал и обманом не подстрекал, она сама себя загнала в такое положение. Увидеть свою младшую, которая всегда в любой ситуации держалась с королевским достоинством и отличалась нахальной самоуверенностью, такой поникшей и побледневшей, будто утратившей все краски, Шэнь Цинцю было неприятно. А от осознания того, что сам стал причиной подобных перемен, ему становилось особенно неловко: в душе он корил себя за несдержанность. Он не должен был говорить с ней так, пусть причина и была весомой. — Не расстраивайся, шимэй, — донёсся до неё голос Шэнь Цинцю, как сквозь вату. — У всех есть своя нижняя линия. Тебе просто не следовало её пересекать. Да и я слегка погорячился. Я не должен был быть с тобой таким резким. Он даже, забывшись, протянул руку, чтобы чуть погладить её по голове утешительно, как маленькую, но затем, вовремя осознав, что делает, сжал руку в кулак и опустил, до того как она имела возможность достигнуть Ци Цинци или оказаться увиденной ею. Однако Ци Цинци всё же успела заметить этот невольный жест. Она хотела спросить, в кой-то веки без привычного сарказма: — «Почему ты опустил руку? Думаешь, что я была не права, и, раз именно я виновата в данном случае, такой жест с твоей стороны лишнее, или мне не по чину получать от великолепного тебя такой знак внимания… или же, может, просто считаешь меня недостойной?» — но, ясное дело, Ци Цинци не стала этого делать. Впервые в жизни она посчитала излишним показывать свой характер или требовать ответа. Не в этой ситуации и не там, где она оказалась внезапно кругом не права… И когда она уже почти решилась что-то сказать, чтобы нарушить это угнетающее молчание… вдруг откуда ни возьмись появилась какая-то незнакомка в мужских одеждах и нагло встряла в чужой разговор. — Шимэй, приветствую, — засмеялась неловко девица в мужском платье, почему-то подняв руку к виску, чуть массируя пальцами, словно у неё головная боль… от одного вида леди Сяньшу. — Эта шицзе теперь живёт здесь, пользуясь гостеприимством нашего дорогого хозяина. Поэтому она не могла не выйти поприветствовать Цинци шимэй, узнав, что она почтила нас своим визитом. — Кто это? — спросила Ци Цинци растерянно, обращаясь непосредственно к Шэнь Цинцю, словно они здесь только вдвоём, полностью игнорируя новоприбывшую. — И почему она здесь живёт? Будь это всего пару дней назад, да что там, хотя бы пару часов назад, у Ци Цинци были бы мысли на этот счёт, довольно фривольного содержания надо сказать, но теперь она и не знала, что думать… Если это не девица из борделя, которую привёл распущенный альфа, то… кто это вообще может быть? Служанка, что ли? Их изнеженный шисюн посчитал, что одних учеников ему мало, чтобы оказывать помощь в ежедневных домашних делах и завёл прислугу? На самом деле Ци Цинци не было никакого дела до того, кто это вообще. Будь это какое-то другое время, такая животрепещущая новость сразу привлекла бы её внимание, но сейчас ей было совершенно не до того. Она была совсем деморализована и полностью дискредитировала себя даже в собственных глазах, до какой-то много возомнившей о себе прислуги ли ей теперь? — Шимэй, я знаю, зачем ты пришла, — начала эта бесстыдница опять, на этот раз хватаясь за оба виска, будто с ней, Ци Цинци, было так тяжело иметь дело. Будь это какое-то другое время, уж Ци Цинци бы сумела быстро поставить нахалку на место. Но сейчас только и могла, что недовольно смотреть на Шэнь Цинцю, в расчёте на то, что он угомонит эту девицу. Однако прежде чем любой из них успел что-то сказать, неизвестная прислуга, которая так и заладила звать её шимэй через слово, — Ци Цинци в жизни не видела такую наглость! — продолжила: — Но эта шицзе просит шимэй не устраивать неприятную сцену и не ругаться с шисюном Шэнем. У шисюна плохое здоровье, а все эти проблемы с беременностью сделали его ещё слабее… Я прошу шимэй не искать проблем и проявить понимание. Ци Цинци просто обомлела. Она не знала, что её больше потрясло: слова о беременности Шэнь Цинцю, то, что ей так дерзко прямо в лицо заявили, что она отъявленная скандалистка, или же осознание личности этой особы… Рано утром, сначала услышав слухи про омежью природу Шэнь Цинцю, а потом и новости о его семейных узах с Юэ Цинъюанем, она сразу кинулась на пик Цинцзин, чтобы расспросить непосредственно предмет всех сплетен и новостей. По дороге она слышала что-то краем уха и про повелителя пика Аньдин, но не прислушивалась, занятая мыслями о таких примечательных известиях. Поэтому её и смогли застать врасплох. Но неведение Ци Цинци, к счастью, не длилось долго. Пора поставить нахального бывшего шисюна на место. Хотя бы тут ей ничто не мешает отвести душу! — Шисюн, да тебя не узнать, — после демонстративного оглядывания тела, как оказалось, не прислуги, а новообретённой шицзе, снизу вверх и сверху вниз, и так несколько раз, сладко пропела Ци Цинци, приправив тон здоровой толикой ехидцы и не пожалев сарказма. — Неужто благодатный воздух пика Цинцзин сказался на тебе столь… благотворно. Или дурной пример заразителен? Но вот незадача — наш второй собрат с самого начала был омегой, но под личиной. А что ты можешь сказать в своё оправдание? Неужели надоел облик неприметной серенькой мыши, и ты таким способом решил выделиться? Что ж, девушка из тебя получилась и впрямь недурная. Не знай я, кто передо мной, я бы даже, возможно, пригласила тебя на свой Сяньшу, но, к сожалению, у нас лиц неопределённого пола не принимают. Шан Цинхуа неловко ёжилась под артиллерийским обстрелом грозного языка Ци Цинци. Да эта особа способна убить одним словом! А не хватит слова, за этим дело не станет — закопает тебя в землю, как в могилу, и даже землёй сверху присыплет уже целой тирадой! И почему только в этом мире все такие продвинутые? Каждый владеет своим оружием в превосходстве: будь это ци или просто язык. Одна Цинхуа человек простой и ни разу не боец… Как прикажете жить рядом с этими острословами и силачами?.. — Шимэй ошибается, — попробовала Шан Цинхуа, наконец, вставить слово в монолог стальной девы Сяньшу. — Эта Цинхуа всегда… кхм… — потом она взглянула на присутствующего здесь же Шэнь Цинцю, вспомнила свою другую легенду и сразу же исправилась. — Я хотела сказать, что это было досадной случайностью. Или, возможно, даже предопределённой судьбой. Всё именно так, как я говорю — Цинци шимэй может смело поверить моим словам. Для пущей убедительности Шан Цинхуа важно закивала, а потом прибегла к своему единственному проверенному средству общения с этими могучими титанами старины дремучей — подобострастно улыбнулась, надеясь, что воинственная амазонка наконец смилуется и опустит оружие. Может, случится чудо, и эта большая белая акула выпустит добычу из пасти? Существует вероятность, что, если улыбнуться неприятелю, он опустит занесённую руку, так и не ударив. Но против их грозной воительницы, ясное дело, такие действия не возымели эффекта… Цинхуа беспомощно посмотрела в сторону хозяина дома в надежде найти помощь в его лице, чтобы увидеть… Шэнь Цинцю сидел, удобно устроившись в кресле, медленно элегантно потягивая так любимый им неизменный чай, лишь краем глаза поглядывая на происходящее в его гостиной представление, и лениво обмахивался веером. Не хватало только дынных семечек, чтобы полностью создать образ наслаждающегося шоу зрителя! Шан Цинхуа чуть не задохнулась от возмущения, углядев такую картину. Она поняла, что это дохлый номер: с этой стороны помощи ждать не стоит. Их «радушный» хозяин вмешиваться в женский спор не станет, разве только… если одна из сторон не его драгоценная ученица Нин Инъин. Куда уж Цинхуа до этой важной птицы, представляющей из себя одну из трёх главных героинь мира, что в плане важности в глазах повелителя Цинцзин, что в плане значимости для сюжета и мира… И зачем она вообще вылезла? Сидела бы тихо в своей комнате, ведь никто её не просил помогать! Лишь огребла вместо этого неблагодарного… И помогай после этого таким… Но почти сразу Шан Цинхуа вспомнила, почему вообще так сильно подлизывается к этому недозлодею, как и то, как сильно успела перед ним провиниться, и тут же успокоилась. На самом деле всё не так уж и плохо. Это происшествие — первый заложенный кирпичик в будущую большую прочную китайскую стену их отношений. Постепенно, если она будет регулярно прилагать усилия, её отношение и добрую волю по достоинству оценят. Непременно! — Я слышала, что есть такие мужчины, которые любят переодеваться женщинами, — продолжила своё наступление с целью полного морального уничтожения соперника эта акула культивационного мира. — Никогда бы не подумала, что уважаемый шисюн, простите, уважаемая шицзе окажется одним… одной из них. Но если другие лишь переодеваются, наша достойная новоприобретённая шицзе зашла ещё дальше… до полного преображения. Эта шимэй так восхищается такой невероятной решимостью! Мне тут пришло в голову… какое совпадение: только-только вскрылась правда о нашем втором шисюне, и ты уже здесь, да ещё и в женском облике… Может ли быть, что?.. Эта шимэй и не знала, что шицзе испытывает такие чувства к нашему шисюну… Последнее предложение, как и предпоследний вопрос, Ци Цинци намеренно оставила незавершёнными, но намёк был и так слишком прозрачен и очевиден. — На что только не готовы пойти некоторые люди, чтобы оказаться поближе к предмету своих мечтаний… Какая смелость, какая жертва! Эта шимэй воистину просветилась и полна уважения! — а это был уже никакой не намёк… от этих слов Шан Цинхуа захотелось зарыться на три фута под землёй и никогда оттуда уже не вылезать. Шан Цинхуа поняла, это конец. Конец всякой репутации… Потому что если эта сплетница разнесёт все свои глупые измышления, как ей свойственно — а она обязательно разнесёт! — Цинхуа сменит Шэнь Цинцю в роли самой скандальной личности Цанцюн Шан, более того её ожидает участь всеобщего посмешища. Шан Цинхуа снова и снова задавала себе вопрос. Зачем она придумала таких персонажей?.. Как будто всех этих всемогущих демонов было недостаточно, надо было ещё и злостных сплетников вводить в сюжет… Это чтобы счастье стало полным? Да почему у неё руки не отсохли до того, как она воплотила эту свою глупую идею?! Нет, она-то знает, зачем всех этих персов такими задумывала и описывала — всё против злодея, то есть ради сюжета и во благо герою — вот только не думала, что это всё вдруг обернётся против неё самой! А ещё люди говорят, что справедливость не существует. Ха-ха. Ещё как существует! Шан Цинхуа имеет сомнительное счастье в этом лично убедиться. Это и есть знаменитое пожать, что посеял?.. Однако это всё ещё не причина руки опускать. Надо постараться как-то спасти ситуацию. — Цинци шимэй всё не так поняла, — снова обратилась Цинхуа к единственной известной или, лучше сказать, привычной тактике — посмотреть открыто и улыбнуться располагающе. — Эта шицзе здесь лишь по просьбе нашего лидера. Как уже было сказано, у Шэнь шисюна слабое здоровье, и ему требуется компаньонка, которая будет жить с ним и окажет поддержку и всестороннюю заботу на период беременности. Это всё. — И ею могла стать только ты. Как удобно, — ответила Ци Цинци улыбкой на улыбку. Хотя на поверхности она была милой и красивой, но внутри скрывала смертоносное жало. — И правда… ведь у Шэнь шисюна нет учеников женского пола. Впрочем, как и других шимэй, кроме вчерашнего шиди… Ци Цинци не удалось убедить совсем. Более того Шан Цинхуа начала чувствовать себя, как в полицейском участке или уже в зале суда, где любое твоё слово может быть использовано против тебя же. «Мне срочно нужен адвокат! Иначе вердикта виновен не избежать…» — думала Цинхуа уже совсем отчаянно, кидая на Шэнь Цинцю жалостливые взгляды жестоко побитого щенка, ментально транслируя мольбы о спасении. — Шан шимэй права, — увидев её затруднение, Шэнь Цинцю разомкнул, наконец, свои уста, когда стало очевидно, что сама она не справится. — Этот шисюн сам сетовал перед лидером Юэ, что его ученицы не годятся для такого серьёзного и ответственного дела, по причине общей легкомысленности и простодушия. А что касается Цинци шимэй… я бы никогда не посмел оторвать её от её несомненно важных дел. Поэтому осталась только одна кандидатура — Шан шимэй. — Ах, вот как, — настала пора уже для Ци Цинци неловко улыбаться. — Эта шимэй вдруг вспомнила, что у неё на пике и правда на сегодня запланировано что-то очень важное. Ученики сами не справятся, поэтому шимэй следует поспешить. Шисюн, шицзе, эта шимэй уходит. Официально попрощавшись, Ци Цинци ушла. Шэнь Цинцю отметил, что впервые за всё их знакомство обращение Ци Цинци к нему, как к шисюну, не было пустым словом и не несло в себе даже толики сарказма. Он проводил задумчивым взглядом внезапно такую вежливую шимэй. Того же нельзя было сказать об обращении к Шан Цинхуа. Но последняя по этому поводу особо не печалилась. Стоило леди Сяньшу уйти, Цинхуа сразу же обратила благодарный взгляд на Шэнь Цинцю. Она до сих пор поверить не могла, что Шэнь Цинцю подал ей руку помощи. Он. Ей. Помог! Сам! Его никто не просил. Он сам решил заступиться за Цинхуа. Вероятно, Шэнь Цинцю постепенно оттаивает по отношению к ней? Цинхуа сейчас его помощница, на которую он может положиться… да и с первого утра их совместного проживания оказала ему услугу, переведя огонь гнева Ци Цинци на себя, тем самым избавив Шэнь Цинцю от очередной нервотрёпки, а может и искажения ци, кто знает… И вот он оценил её жертву. Неплохо-неплохо. Возможно, Шэнь Цинцю начинает ей доверять и на неё полагаться. Последнее вряд ли, но сама мысль так греет сердце! К тому же, раз Цинхуа теперь тоже женского пола, будет ли он впредь к ней добрее? Теперь она тоже шимэй, как и Ци Цинци, так что, по идее, ей так же полагается некое привилегированное отношение со стороны злодея… Правда же? Кто бы мог подумать? Оказывается, она такая везучая! Этот мир явно любит свою богиню! Ха, кто бы мог подумать, что она, Шан Цинхуа, однажды станет богом?! Раньше слово бог или создатель ассоциировалось лишь с писательским мастерством и было лишь льстивым комплиментом, ну, а теперь она и впрямь апнулась до всамделишного. Надо же такому случиться!.. Интересно, такое произошло только с ней? Вот были бы ещё соответствующие способности… Но чего нет, того нет. Она слишком многого просит? Так о чём это она… Ей повезло не только с телом, но и с полом. Будь Шан Цинхуа всё ещё мужчиной, на такую доброту со стороны Шэнь Цинцю она могла бы и не рассчитывать. Да она и мечтать бы про такое не посмела! Но вот теперь, когда она девушка, да ещё и надёжная помощница… Что из этого выходит? А кое-что очень важное! Даже если Шэнь Цинцю утвердится в своих подозрениях, он не будет поступать с ней жестоко. Осталось лишь немного его впечатлить своей полезностью. Только что она внесла лишь первый вклад в их развивающиеся отношения. Но уже какой прогресс! Надо продолжать в том же духе. Определённо. Только теперь Шан Цинхуа осознала всю глубинную мудрость, заложенную в поговорку — «Что ни делается — только к лучшему». Но затем Цинхуа снова распереживалась, голова опечаленно опустилась, восторженно блестящие глаза заметно притухли, и она вся поникла. Шэнь Цинцю с интересом наблюдал за этими метаморфозами: разнообразные мысли, что посещали голову новой шимэй, почти свободно можно было прочитать на её же лице — так явственно они там отображались. Может, причина радости была не совсем понятна, но почему она внезапно огорчённо понурилась, было очевидно. Шэнь Цинцю вдруг понял, что за Шан Цинхуа довольно любопытно наблюдать. Всегда ли этот шиди был таким интересным? Таким оживлённым… Или это как раз ещё одно подтверждение подмены?.. Ничего определённого он сказать не мог. По правде, этого неприметного младшего он практически не знал. Уж слишком он был скользким, тихим и незаметным, легко сливающимся с обстановкой и мимикрирующим с фоном, как ящерица. Он был малообщительным и ни с кем не был в близких отношениях, а у Шэнь Цинцю были собственные заботы. Ему не было дела до этого шиди, пока тот исправно выполнял свою работу и не вызывал для Цанцюн проблем. Оказалось, зря. — Тебе не о чем беспокоиться, — голос, что обычно нёс в себе зимние морозы и суровые бураны, в этот момент вдруг стал навевать мысли о близком приближении весны с потрескавшимся льдом и таянием снега. — Цинци шимэй не будет повторять сказанное здесь. Услышав такое чудо, Шан Цинхуа всерьёз задумалась, каким будет голос Шэнь Цинцю, если в нём явственно отобразится нежность… Скорее всего он будет напоминать оркестр соловьёв летним вечером поблизости от поющего своими серебряными струями водопада, искрящимися багряным светом, отражая величественную картину захода солнца, дополненного тихим шелестом листвы деревьев на берегу, в которых заблудился шаловливый теплый ветерок. А подумав о словах Не-Совсем-Героини своего произведения, Шан Цинхуа чуть не прослезилась не то от облегчения, не то от умиления. Подумать только, почти героиня её утешает! Шэнь Цинцю её успокаивает… Видимо, все её старания не остались незамеченными и дали щедрые всходы. — Раз всё так, эта шимэй спокойна, — Шан Цинхуа обратила лицо своё в сторону собеседника, вновь расплываясь в лучистой улыбке. Если Шэнь Цинцю так говорит, ему можно верить. Он не из тех, кто будет попусту болтать. Она не понимала, откуда Шэнь Цинцю вообще взял эту мысль, но раз он так говорит, так оно всё и есть — не зря он такой башковитый. Ей, Шан Цинхуа, до понимания таких сложных вещей на ровном месте далеко, так что поверит на слово. А ещё говорят, что писатель не в состоянии создать персонажа умнее, чем он сам. Пфф! Либо это утверждение ошибочно, либо оно не распространяется на творцов вроде неё… или на обитателей книжного мира, вдруг ставшего реальностью… После визита Ци Цинци каждый пошёл по своим делам — Шан Цинхуа занялась обязанностями своего пика в их общем теперь кабинете, а у Шэнь Цинцю был урок с учениками, и он отправился туда в сопровождении Мин Фаня. Но не успел он вернуться после занятия, как его уже ожидали… Кто только не пришёл в тот день: ни один вершинный лорд или старейшина секты не пропустил этот день. И все с одной и той же целью: узнать, правдивы ли слухи, и, кажется, подольститься, хмм… скажем так, наладить отношения. Потому что все были непривычно вежливы и с подарками, словно сегодня какой-то праздник, или Шэнь Цинцю устраивает в своём доме приём. Вся разница между посетителями была лишь в их деликатности: некоторые спрашивали без всяких экивоков, сразу в лоб, как Ци Цинци, другие же заходили издалека и долго говорили о чём-то стороннем, прежде чем перейти к сути визита; некоторые были более любезны, другие — менее; некоторые, подтвердив новую информацию, тут же уходили, а другие оставались ещё на какое-то время; некоторые начинали с дарения подарков, словно пытались с самого начала создать благоприятное впечатление (как будто они первый день знакомы), а другие с преподнесением презента заканчивали, словно его подкупали или хотели одними подарками выразить свои извинения (?) и улучшить отношения. Общего между всеми гостями было лишь две вещи — никто не пришёл с пустыми руками: несли драгоценные дары, которые теперь громоздились на столе, как немаленькая такая гора, — и каждый из них пришёл отдельно от других, специально продумав время визита заранее, а возможно даже обсудив с другими, или в порядке живой очереди, чтобы ни с кем другим не пересечься, словно им было стыдно совершать этот визит, а в компании кого-то другого было бы ещё постыднее. Поэтому каждый из них подгадал время так, чтобы оказаться с Шэнь Цинцю только наедине. Кое-кто вставлял в разговор пару слов и о новоявленном родстве хозяина дома с лидером секты, не то ища и тут подтверждения, не то интересуясь причиной размолвки непосредственно у одного из участников. Но, если задуматься, создавалось впечатление, что поднимали конкретно эту тему лишь для порядка, совершенно не нуждаясь в каком-то подтверждении или объяснениях, а лишь чтобы показать — они теперь знают и понимают многое. После разговора с Шэнь Цинцю некоторые искали ещё и Шан Цинхуа, но лишь немногие. Большинство сразу уходили. И если приходили они степенно, то уходили так поспешно, словно убегали или куда-то опаздывали. В бесконечной череде гостей Шэнь Цинцю, кроме утреннего вторжения Ци Цинци, хорошо запомнился лишь визит Вэй Цинвэя. Из всех гостей именно он оказался самым тактичным и немногословным, а самое главное самым открытым и честным. Кроме того, его визит был самым недолгим (в нынешних обстоятельствах для Шэнь Цинцю именно этот пункт был первостепенно значимым обстоятельством: он даже стал испытывать к шиди признательность и симпатию уже за одно это), а дар самым полезным. — Шэнь шисюн, этот шиди пришёл, чтобы сказать, что всё это время он превратно тебя понимал, — сказал Вэй Цинвэй без всяких предисловий, как только расположился в кресле. — Этот Цинвэй здесь, чтобы извиниться. Он надеется, что шисюн не будет держать зла на него, а помимо этого рассчитывает на то, что ещё не поздно наладить между нами хорошие братские отношения. Прими, пожалуйста, в знак моей искренности. С этими словами он протянул свой дар. В корзинке спал новорожденный детёныш голубого крылатого тигра. Об этом свидетельствовали шкура светло-голубого цвета с серебряным отливом и синими полосками на ней, а также ещё совсем крошечные неразвитые крылья за спиной, но больше всего на это указывал уже издалека заметный красный иероглиф Ван, что означает царь, на лбу детёныша, который был практически родимым пятном, свидетельствующим без всяких слов о происхождении данного духовного зверя и его статусе среди себе подобных. Голубой крылатый тигр — это архаичный духовный зверь. В древние времена он был царём всех духовных зверей континента. В одно и то же время в природе может существовать только один такой зверь, появляясь на свет не раньше гибели своего предшественника. Он рождается от самого источника всей духовной энергии мира, вбирая в себя её львиную долю и являясь средоточием как светлой, так и тёмной ци мира. Однако вот уже свыше нескольких десятков тысяч лет его нельзя было встретить нигде. И вдруг, спустя столько времени, этот царь природы снова пришёл в этот мир. Обычно это могущественнейшее существо сразу после появления на свет находилось в самой чаще запретного леса, оберегаемое самой природой, не показываясь на глаза ни людям, ни зверям, ожидая взросления и вхождения в силу. Где именно Вэй Цинвэй умудрился его достать, было совсем непонятно. Если какой-нибудь заклинатель сможет заключить контракт с царём духовных зверей, то он автоматически станет самым могущественным существом на континенте, обречённым стать на вершину жизни и мира. Однако царь зверей был созданием разумным и чрезвычайно гордым, считая ниже своего достоинства иметь дело с ничтожными смертными людьми или демонами, не воспринимая кого-то себе равным и даже не беря в свои глаза. За всю историю контракт подобное существо заключало с кем-то лишь дважды, да и то в глубокой древности. Голубой крылатый тигр был единственным духовным зверем, который мог принимать человеческий облик, имея две ипостаси от рождения — свою истинную форму и человеческую. Он был силён, несокрушим и одарён во многих сферах, и это всё проявлялось уже с младенчества. Голубого крылатого тигра невозможно было убить. Если зверь чувствовал опасность, а инстинкты его были развиты с первой минуты прихода в этот мир, он устанавливал духовный барьер, который ни один из живущих не смог бы преодолеть или взломать. Кроме этого, на него не действовали яды, никакое оружие было не способно пробить его шкуру, его не брали огонь или лёд или же любые другие стихии, у него была несравненная регенерация, а в его арсенале, кроме духовной, была ещё и физическая непревзойдённая мощь. А ещё даже чужую ци, направленную на него, он мог впитывать, как губка, воспринимая, как собственную еду. Поэтому сражаться с этим существом было бесполезно. Если он и умирал, то сам, решив уйти из жизни, точнее не из жизни, а из физической формы, и после «смерти» обращался в изначальный источник духовной энергии, которым, по сути, и являлся, снова обретая плоть и возвращаясь к «жизни», если на то была его воля. Конечно, все эти умения расцветали лишь с возрастом, когда он входил в полную силу, но способность устанавливать барьеры и иммунитет, что не брали яды и враждебная ци, наличествовал с самого начала. Если этот зверь решал установить с кем-то контракт — а решал подобное он лишь сам, его никто не мог заставить — этот человек приобретал защиту и лучшего союзника в лице царя зверей, а также некоторые его свойства, например, крепкое здоровье, сопротивление ядам или другим подобным веществам, выведение вредных токсинов из организма, если таковые были до заключения контракта, как и способность создавать сходные барьеры. Культивация партнёра росла как на дрожжах, даже если он сам ничего и не делал, потому что духовные потоки зверя и человека переплетались, и когда зверь становился сильнее, человек или демон, имеющий с ним связь, становился сильнее вместе с ним беспрепятственно — его культивация повышалась уже через только их связь. На самом деле царь духовных зверей обладал наивысшей культивацией, уже с рождения будучи источником духовной энергии, однако она была пригашена, словно под печатью, которая со временем постепенно снималась, крупица за крупицей, а зверь обретал свою исходную мощь. Но даже если царь духовных зверей и не станет заключать контракт, одно его нахождение рядом, пусть и всего лишь на некоторое время, было отличной вещью. От его долгого нахождения на одном месте пространство вокруг обогащалось в плане ци, духовная энергия в воздухе там становилась гуще и свежее, полезнее для культивации. Более того, если он позволит какому-то человеку находиться вблизи от него какое-то время, это сможет улучшить его потоки энергии, поможет преодолеть узкое место и повысить культивацию. Пусть это всё капля в море по сравнению с тем, что может дать это создание своему признанному партнёру, но тем не менее это лучше любых других средств. Но что самое значимое для самого Цинцю, нахождение этого живого духовного источника рядом сможет подлечить корень духа… Если этот зверь останется подле него на ближайшие пару лет, концентрация духовной ци на Цинцзине станет не меньше, чем в пещерах Линси, а больной корень духа его владыки может быть вылечен. Если Вэй Цинвэй смог как-то заполучить это сокровище, почему он не оставил его себе? Кто добровольно расстаётся с таким подспорьем в культивации? Он не мог поверить в такую беспрецедентную щедрость. Шэнь Цинцю был впечатлён поступком Вэй Цинвэя и оценил его искренность. После того как слова были сказаны, а дар вручён, Вэй Цинвэй встал и ушёл. Шэнь Цинцю лишь проводил его растерянным взглядом, утратив дар речи. Он впервые не представлял, что вообще можно сказать. Любые слова благодарности были бы просто ничтожными и ничего не значащими. Никакие слова просто не могли быть в состоянии выразить признательность за такой «подарок». Он успел лишь немного отойти от потрясения, когда кто-то бесцеремонный влетел в его хижину, как к себе. Кто это ещё мог быть? Конечно, это была Ци Цинци. У них всего-то два таких невоспитанных человека во всей секте, что не признают никакие условности, а второй в этот момент был в очередных странствиях, героически сражаясь с демоническими и не только тварями, неустанно приумножая славу Цанцюн, впрочем, как и всегда. У Шэнь Цинцю не было ни желания, ни сил поинтересоваться, зачем она вернулась. Раньше она не проявляла особого энтузиазма при виде него даже на редких собраниях горных лордов, где они и встречались регулярно, а тут сама приходит с визитом, да ещё и два раза на дню. А ведь он так надеялся, что, наконец, можно передохнуть… Сегодняшние занятия, бесчисленные гости, которых Шэнь Цинцю уже успел принять, и бумажная работа, которая всегда была в изобилии на пике учёных, в перерывах между визитами его не на шутку вымотали. Не осталось сил ни на что, даже на то, чтобы подняться с кресла и снова кого-то приветствовать. Ну, раз шимэй такая нелюбезная и врывается в его дом, как в гостиницу, даже не спросив, могут ли её принять, он тоже может забыть о вежливости. Тем более, что все запасы вежливости, как и запасы терпения, за этот суматошный день он уже полностью израсходовал. Поэтому Шэнь Цинцю даже не поинтересовался, зачем его снова искали, предоставив Ци Цинци шанс самой решать, как объяснить цель повторного визита, и будет ли она вообще это делать. — Я принесла подарок для детей, — объяснила Ци Цинци, вытаскивая из своего мешочка цянькунь три двухместные колыбельки. Все три были вырезаны из красного дерева руками истинного мастера, имели золотые инкрустации, а сверху, на перекладине каждой из них, была перекинута лёгкая ткань в виде полога. В комнате сразу стало тесно. — Тётя Цинци будет им самой близкой из всех шишу. Может, даже больше, чем шишу. Если будет девочка, то она, возможно, станет учиться на моём пике. Главная заведующая общественным мнением их секты время зря не теряла. Она заполучила всю информацию, какую только смогла. Но это как раз не странно. Удивительно другое: что она не знала всего, когда только шла в его бамбуковую хижину утром. Ци Цинци совершенно опустила все формальности, но поразительно было, что более любезной она не была ещё никогда. Особенно неожиданным для Шэнь Цинцю была её несомненная приветливость по отношению к нему. Да с таким дружелюбием пятая шимэй никогда не говорила даже с Юэ Цинъюанем… не то, что с кем-то другим… — Для тебя подарок у меня тоже есть, — вывел из задумчивости голос Ци Цинци. Эти слова она произнесла, прежде чем вытащить уже гуцинь: это был явно древний антикварный инструмент, о котором прекрасно заботились, и рука мастера была видна, как и с детскими кроватками. Шэнь Цинцю понял, что она принесла своё фамильное сокровище. Неудивительно, что прийти она смогла только глубоким вечером. Чтобы всё это подготовить, нужно было время. И даже если допустить, что инструмент у неё был на пике, то кроватки надо было ещё откуда-то доставать. Единственное, что Шэнь Цинцю не мог понять, так это с чего вдруг ему была оказана подобная честь. Чем дальше, тем непонятнее ему было происходящее. Раньше эти люди всегда так отстранённо, а некоторые ещё и презрительно, к нему относились, всячески умаляя его авторитет второго лорда Цанцюн Шан. Никто не стремился с ним лишний раз и словом перемолвиться, не то, что доверительные отношения строить. А сейчас они ведут себя так, словно мечтают с ним дружбу водить и в семью играть. С чего бы это? Только потому, что он омега? Но ведь Шэнь Цинцю всё тот же человек. Со вчерашнего дня он нисколько не изменился. Всё полностью по-прежнему. Так откуда такое различие в отношениях? Всего лишь по этой одной причине? Шэнь Цинцю охватили двойственные чувства. С одной стороны, приятно, когда тебя, наконец, признают и не отказывают по неизвестным причинам в собственном месте в жизни и заработанном трудом положений. Но с другой… это выглядело так, будто ему делают одолжение только потому, что он омега, а не за его личность или заслуги. Будто к нему толерантны только из-за его природы и потому готовы оказывать снисхождение, а то, что Шэнь Цинцю по праву занимает своё положение и считается их старшим, это неважно. Кто-то другой за это же заслуживает уважения, но не он. Шэнь Цинцю словно не признают, а… покровительствуют. Это заставляло чувствовать себя оскорблённым. Принятие из снисхождения — это явно не то, что может кого-то обрадовать. Это унизительно! Шэнь Цинцю уже всерьёз подумывал о том, чтобы указать Ци Цинци на дверь, следом запустив всё ею принесённое, а заодно подарки и всех остальных посетителей, когда она его совсем ошеломила своими следующими словами, да так, что все эти неприятные сложные эмоции разом схлынули. — Признайся честно, отец твоих детей — это Лю Цингэ, да? Что это он удумал! Уж я выбью из него всю дурь и заставлю взять ответственность! — Что? Это правда? Ты и Лю Цингэ?! — он был в таком шоке, после слов Ци Цинци, что не услышал, как Шан Цинхуа подошла, пока не раздался её потрясённый вскрик. Видимо, она закончила свои дела и решила присоединиться к нему в гостиной, осознал Шэнь Цинцю как-то отстранённо. — Что за глупости ты опять говоришь, шимэй, — поспешил Шэнь Цинцю выйти из ступора и развеять это заблуждение, пока дело не приняло серьёзные обороты, иначе, если Ци Цинци всерьёз вобьёт себе в голову эту мысль, то потом её уже не переубедишь. А свою угрозу она точно исполнит, а ещё и не нужно даже спорить, чтобы знать — завтра к утру появятся новые сенсационные сплетни. — Лю Цингэ не имеет абсолютно никакого отношения к этому вопросу. — Но ты общаешься только с ним на постоянной основе, и он чаще всех бывает на твоём пике, если не считать Чжаньмэн-шисюна, — выразила своё неприкрытое сомнение в сказанном им Ци Цинци. — Раньше я могла бы думать про двух кандидатов, но теперь, когда знаю, что вы со старшим шисюном связаны узами родства, то остаётся только один кандидат. И это Лю Цингэ. Последнее слово она просто припечатала. — А ведь в этом есть смысл, — проговорила про себя вслух Шан Цинхуа. — Никогда бы не подумала… — Вот и я про это же говорю, — кивнула дева Сяньшу многозначительно. — Только эта версия и имеет смысл. Ну не от бордельных же девок наш второй шисюн смог забеременеть, право слово. Это при условии, что он туда вообще ходил… Ходил он туда или нет, уже не имеет значения. Такая версия в любом случае смехотворна. Старший шисюн же брат Шэнь Цинцю, как теперь выяснилось. Так что, кто это ещё может быть, кроме Лю Цингэ? Шан Цинхуа обхватила подбородок рукой задумчиво, а затем так же закивала, безмолвно соглашаясь с мнением Ци Цинци. Такие бурные выяснения, частые междусобойчики и страстные отношения любви-ненависти очень запросто могли перетечь в иное русло и привести к таким последствиям. Почему нет? Звучит логично. И почему она сама не догадалась? Хотя лично она не стала бы сбрасывать со счетов и Юэ Цинъюаня. Вся эта запретная любовь и тому подобное! Не зря же эта тема уже давно так популярна в литературе и кинопроизводстве. Тем более, что, пусть они и родня, но ведь не кровная… — Я же сказал уже, что это никак не связано с Лю Цингэ, — голос Шэнь Цинцю стал совсем ледяным, Шан Цинхуа аж поёжилась от этого морозного тона, а глаза недобро прищурились. Шан Цинхуа сочла за лучшее сразу же умолкнуть, но Ци Цинци никогда не знала, когда нужно остановиться. — Не стоит его покрывать. Всё и так очевидно, — проговорив это, стала она похлопывать Шэнь Цинцю по плечу. Шэнь Цинцю же понял, что это бесполезно — Ци Цинци своего мнения не изменит. Единственное, чем он мог ещё исправить ситуацию, это признаться, кто отец. Но стоило всего лишь допустить хотя бы мысль о том, чтобы дать знать всем и каждому, что он забеременел от… ученика, как ему делалось дурно. Уж лучше смерть! Всё равно Шэнь Цинцю уже ко всякого рода слухам о себе привык и притерпелся, будет одним больше или меньше, какая разница… А что касается Лю Цингэ… Это нечестно по отношению к нему… но, с другой стороны, пусть на своей шкуре испытает, каково это, когда тебя несправедливо в чём-то обвиняют и о тебе сплетничают все кому не лень. Ему не повредит. Проклятье! Он не может этого допустить, но и правду сказать тоже не может. Что делать?.. — Этот Цинцю уверяет шимэй, что она… они обе ошибаются, — предпринял Шэнь Цинцю последнюю попытку не допустить непоправимого, сбросив её руку. — Если шимэй ещё кому-то скажет про этот вздор, то она больше никогда не переступит порог этого дома! Шан Цинхуа молча опустила голову. На лице Ци Цинци же было заметно упрямство, она снова хотела поспорить и выразить своё несогласие… Но потом, посмотрев на серьёзное лицо Шэнь Цинцю и болезненную бледность, которую только сейчас заметила, она изменила заготовленные слова на другие. — Хорошо. Я никому не скажу, — произнесла она, надувшись, как маленькая девочка, словно её лишают любимой игрушки. Но про себя она думала другое — «уж с Лю Цингэ поговорить и сказать ему всё, что я думаю, мне никто не помешает». Шан Цинхуа отлично понимала ход мыслей этой королевы сплетен и предостерегающе сжала её руку. — Мы все устали, — обратилась Цинхуа к своей шимэй, глазами указывая на Шэнь Цинцю. — Это был насыщенный день. Поэтому давайте оставим этот разговор. — Шицзе права, — поняла Ци Цинци для разнообразия и намёк, а главное — приняла к сведению. — Отдохни хорошо, шисюн. А я пойду, уже поздно. Но завтра я снова зайду. «Звучит прямо как угроза», — у Шан Цинхуа мурашки побежали, стоило ей подумать, к чему завтрашний день может привести, если Ци Цинци не прислушается к Шэнь Цинцю и будет и дальше напрашиваться на неприятности. Шан Цинхуа и сама попрощалась, предварительно поинтересовавшись, не нужно ли шисюну чего. Получив отрицательный ответ, она направилась в свою пристройку — на дворе стояла ночь, а после трудов дневных, она была уставшая и нуждалась в отдыхе. После того, как гостьи разошлись, Шэнь Цинцю облегчённо выдохнул и направился в спальню, на ходу стаскивая корону, чтобы побыстрее лечь. Он был таким измученным, что даже стоять прямо было трудно. Тем не менее Шэнь Цинцю не забыл про голубовато-серебряное бесценное сокровище, которое будет некоторое время жить с ним, и прихватил с собой, сначала комфортно устроив его. Шэнь Цинцю уже укладывался в постель, настроившись на хороший и такой долгожданный отдых, но не сложилось. Потому что пришёл последний посетитель, единственный из старшего поколения Цанцюн, которого днём не было, — Лю Цингэ.