Кожа и бархат

      Это было удивительно, как с утра Джено даже не заметил, что простудился, а в обед лежал в собственной постели, периодически отключаясь. Было то жарко, то холодно: Джено снял пижамную рубашку и глухо стонал, когда лихорадка забирала его в свои липкие объятия; когда же она отступала, и начинало знобить, он оборачивался одеялом по самые уши. Джено встал около часов трёх, чтобы запихнуть в себя оставшийся с ужина рис с мясом, чуть не засыпая во время еды, а потом вернулся в кровать, где снова провалился в сон, просыпаясь от требовательного звонка в дверь.       Кажется, уже пятого.       Джено сел, с трудом соображая. Кому могло понадобиться приходить в такое время суток в рабочий день? Это были те вездесущие продавцы пылесосов? Или соседка опять пришла просить сахара — как будто у Джено мог быть сахар, он даже кофе несладкий пил!.. Адреналин уколол его прямо в сердце осознанием.       Ренджун. Это был он — хорошенький Ренджуни в своих латексных обтягивающих штанах, пришедший в гости после работы, как и обещал. Джено подорвался с кровати, чуть ли не бегом преодолевая путь до двери, чтобы раскрыть её с широкой улыбкой на лице.       Ренджун, стоящий с пакетами в руках, окинул его удивлённым взглядом, а потом, отведя глаза, покраснел.       — И всех гостей ты встречаешь в таком виде? — фыркнул он, боком протискиваясь в квартиру, и Джено недоуменно поглядел на себя в зеркало, только сейчас вспоминая, что одет в одни лишь пижамные брюки, висящие низко на тазовых косточках.       — Нет, только тебя, — с запозданием ответил он, заходя за гостем на кухню.       Ренджун закусил губу, краснея ушами. Он стянул покрытое водной пылью пальто, кинул его на табурет и склонился над раковиной, тщательно намыливая руки. Лихорадочный рассудок Джено тут же уловил самую волнующую деталь чужого образа, фиксируясь на ней.       Эти потрясающие ноги, обтянутые латексом, были магнетично прекрасны. Им хотелось поклоняться, оставить каждый сантиметр кожи под ними зацелованным, почувствовать сладкую тяжесть лодыжек на своих плечах.       — Это не латекс, — Ренджун вытащил из пакета упаковку порошков от простуды, положил на стол и развернулся. Его бровь была насмешливо вздернута, а розовые губы растянуты в ухмылке. — Будь послушным, и я дам тебе потрогать руками, — он щёлкнул газом на плите, ставя чайник, и Джено понадобилось мучительно долгое мгновение для того, чтобы осознать.       — Ты всегда говоришь вслух то, что думаешь, когда простужен? — Ренджун оперся бедром о край стола, склонил в сторону голову, забавляясь выражением ужаса на чужом лице. — Или дело… в них? — он скользнул рукой вниз, сжимая пальцы на податливой мягкости бедра, и Джено, оглушенный, окаменевший, ощутил чужие слова физически, словно удар в лицо.       — Я… я, — запнулся он, не зная, что хочет сказать, но Ренджун издал короткий очаровательный смешок, хватая его за плечо, чтобы развернуть и подтолкнуть к выходу.       — Иди в постель. Я принесу лекарство.       Его мягкий голос стегнул плетью, Джено сглотнул вязкую слюну, послушно возвращаясь в комнату и укладываясь. Он неуютно поворочался, то накрывась, то сдергивая одеяло.       «Ну вот, это конец», — подумал он отстраненно.       Джено так долго боялся, что его чувства будут раскрыты, и Ренджун обо всём узнает — о его глупой влюбленности, о грязных мыслях и желаниях, что теперь ощутил лишь бесконечную усталость и иррациональное облегчение.       Теперь Ренджун даст ему лекарство, а потом — если всё ещё будет в настроении, — позволит прикоснуться к своим потрясающе красивым ногам в «не латексе», и это будет в их отношениях последним, что получит Джено.       «Хотя бы он не посмотрел на меня, как на отвратительную мерзость и не хлопнул дверью», — он уставился в потолок, чувствуя, как слёзы обиды на собственную недалёкость щиплют глаза.       Не то, чтобы у Джено до этого был реальный шанс на то, чтобы начать с Ренджуном отношения — романтические, не дружеские, с поцелуями, держанием за руки и походами на свидание, с ночёвками под одним одеялом и правом коснуться там, где больше никому не позволено. Но теперь, когда даже эта призрачная надежда была растоптана его собственными усилиями, Джено подумал, что должен попытаться взять так много, как ему будет позволено в этот последний раз, прикрываясь лихорадочным помутнением сознания.       Ренджун вошёл долгими пятью минутами спустя с дымящейся кружкой, которую он протянул, предварительно подув, и сердце Джено сделало кульбит в груди, переполняясь нежностью. Он взял кружку, и под внимательным взглядом Ренджуна медленно выпил лекарство.       — Можно мне… можно? — дрожащими пальцами он несмело коснулся ренджуновой коленки, и тот, сидящий рядом на кровати, одобряющие кивнул, и — о, боже, — раздвинул ноги шире.       Его бёдра, затянутые в блестящий мягкий материал, были тёплыми и упругими. Джено простонал, сжимая пальцы крепче, подполз ближе, чтобы ткнуться губами туда, где была сладкая внутренняя их поверхность — ещё более мягкая и нежная, и Ренджун издал потрясающий тихий стон, мелодичный и столь невыносимо жаркий, что Джено потерял всякую волю.       Он хотел больше. Хотел услышать ещё, и ещё, и ещё этих волнительных звуков, что Ренджун мог воспроизвести.       Джено двинулся выше, туда, где виднелась привлекательная выпуклость в чужих узких брюках, но строгие пальцы сжались в его волосах, оттягивая вверх.       — Только послушные мальчики получают награду, — голос Ренджуна был хриплым и сладким, и Джено заскулил, жмурясь, нетерпеливо облизывая губы.       — Что мне сделать? — спросил он, распахивая глаза и жадно ловя выражение чужого лица.       — Для начала… выздоравливай.       Ренджун улыбнулся, помогая ему улечься на подушку. Пальцы его протанцевали вниз, вдоль щеки, по челюсти и шее, и Джено выгнулся, поворачивая голову, чтобы дать ему больше пространства. И тогда Ренджун уложил изящную ладонь прямо туда, где бился заполошно пульс.       — Сколько же я не знаю о тебе, Джено? — задумчиво пробормотал он, едва ощутимо надавливая, вырывая стыдный скулеж. Он отстранился с лёгкой улыбкой на губах, укрыл Джено одеялом. — Я зайду завтра вечером.       То ли ренджуновы лекарства были волшебными, то ли обещание грядущих сладких событий дало нужную дозу допинга иммунитету Джено, но на второй день он ощутил себя почти здоровым. С утра он сходил в душ, позавтракал, а потом позвонил Джонни — своему непосредственному начальнику, — и тот с пофигизмом сообщил что да, он в курсе, что Джено решил свалиться с простудой и нет, видеть его в офисе он не желает как минимум неделю.       — Ты сдавался на коронавирус? — спросил он, и Джено покачал головой так, словно тот мог его видеть.       — Не думаю, что это «корона», — поделился он. — Никаких симптомов не было, и сегодня мне уже намного лучше.       — Сиди ты дома неделю, — посоветовал Джонни. — Можешь открыть больничный. Или я вычту эти дни из твоего отпуска, если не хочешь терять в зарплате. Могу потом дать несколько дней добавки по итогам квартала.       — Спасибо, но лучше я выйду послезавтра. Не хочу оформляться. Буду благодарен, если накинешь пару-тройку дней в отпуск взамен этих.       Бодро пожелав выздоровления, Джонни отключился, и Джено, после этого разговора почувствовавший себя страшно голодным, решил провести инспекцию холодильника. Инспекция показала, что там мышь даже не повесилась, а сдохла от голода. Джено вышел в магазин, чтобы купить продуктов и приготовить нехитрый ужин, потом убрал квартиру — если Ренджун собирался снова прийти, надо было произвести на него максимально положительное впечатление.       Джено так увлекся домашними хлопотами, что звонок в дверь застал его врасплох. Нервно захлопнув швабру в шкафу, он вошёл в коридор, бросил беглый взгляд на своё отражение в зеркале: волосы были взъерошенными и стояли во все стороны, мятая футболка хранила следы пыли — вовсе не тот вид, в котором вы хотели бы предстать перед любовью своей жизни.       Звонок прозвенел ещё раз, продолжительнее и требовательнее. Ренджун никогда не умел ждать, особенно, если считал это ожидание того не стоящим, и Джено не хотел испытывать чужое терпение. Он сдернул через голову футболку, сунул её в тумбочку и открыл.       Сегодня Ренджун был без пакетов, вместо этого в руках он держал упаковку кексов.       — Это становится традицией, я погляжу, — он приподнял насмешливо бровь, оглядывая Джено с ног до головы, и тот ощутил, как его обдало жаром от этого пристального внимания.       — Температура? — спросил Ренджун.       Не дожидаясь ответа, свободной рукой он притянул Джено за шею, заставляя склониться ниже, и дыхание застряло в глотке: Ренджун был близко, очень близко.       Так, словно собирался его поцеловать.       Его глаза блеснули, и розовые губы, изогнутые в едва заметной улыбке, обдали тёплым воздухом губы Джено. Лбом он коснулся чужого лба:       — Кажется, уже спала.       Джено стоял, словно загипнотизированный, и жар смущения затопил его лицо и шею.       Прикосновение отдалось сладкой щекоткой, спустившейся вниз, чтобы зажечь тепло внутри. Джено, моргая медленно, потянулся за чужой рукой, когда Ренджун коротко хмыкнул, отстраняясь, напоследок словно невзначай проведя пальцами по шее.       — Как ты себя чувствуешь?       — Хорошо, — Джено чувствовал себя на седьмом небе от счастья.       Словно во сне он прошёл за Ренджуном на кухню и сел в углу, наблюдая. Сегодня на госте были те самые кожаные штаны, а ещё чёрная бархатная рубашка — тяжёлая и мягкая, скроенная на старинный манер, она подчеркивала тонкие, изящные запястья и привлекательно оттеняла тон кожи.       Ренджун двигался, словно танцевал. Он вымыл руки, поставил чайник, достал тарелку и выложил туда принесенную выпечку.       Джено знал, что пялиться — некрасиво, но Ренджун, кажется, не обращал на это никакого внимания, как делал всякий раз, когда Джено застревал взглядом на друге чуть дольше необходимого и социально приемлемого. Пожалуй, всё дело было в том, что Ренджун привык к тому, что на него кто-то смотрит, и попросту перестал это чувствовать. Он знал, что был красивым, что вызывал интерес и желание — и словно находил это незначимым.       Но Джено был знаком с ним ещё до того, как Ренджун приобрёл этот лоск и элегантную утонченность, он хотел думать, что видел чуточку глубже, чем другие — и оттого будто имел больше прав на то, чтобы восхищаться им, любить его.       Ренджун в памяти Джено ходил в смешных шортах и цветастой вязаной жилетке — хороший мальчик из выпускного класса старшей школы, путающийся в словах и говорящий с очаровательным мягким акцентом. Тонкий, смущённый первокурсник архитектурного, одетый в горчично-желтую толстовку и голубые джинсы, с вечно заклеенными пальцами, исполосованными ножом для бумаги в попытках сделать макет. Смешливый, становящийся всё более ярким и уверенным в себе второкурсник, на тонких пальцах которого вместо пластырей появляются кольца, а толстовку он разрисовал сам.       Это был прекрасный пример механизмов кармы в действии: Джено не смотрел на Ренджуна как на объект романтических чувств три года, встречался с девчонкой и делился с ним своими любовными переживаниями. А потом стало поздно. Ренджун повзрослел, расцвел, превращаясь из нежного бутона в роскошный цветок, а Джено оказался там, где и заслуживал.       — И давно у тебя фетиш на кожу? Я думал, друзья делятся всем, Джено.       Ренджун глядел строго, и затаенная смешинка светилась в его глазах — она ужалила в самое сердце, и Джено впервые сказал откровенно:       — У меня фетиш на тебя в коже.       Удивление раскрасило чужое лицо на короткое мгновение, Ренджун весь подобрался, и взгляд его потемнел, а губы поджались.       — На… меня? — уточнил он вовсе не нуждаясь в уточнении, и Джено кивнул, опуская голову.       «Вот, теперь он точно уйдет», — схватившись за чашку, он выпил половину, не чувствуя вкуса. Сердце грохотало в груди, разгоняясь, словно сошедший с рельс поезд, и уши начинало закладывать от волнения.       — Джено, я… я не понимаю, — голос Ренджуна был неожиданно тихим, неуверенным, и Джено, удивленный столь резкой переменой, вскинул голову, встречаясь с чужим взглядом. — Не думаю, что это хорошая идея. Я не профессионал в БДСМ-тематике, но думаю, что тебе стоит пробовать с кем-то, кто тебя привлекает. Я не единственный вариант доминирующей стороны, и уж точно не лучший. Может, какая-нибудь девушка?.. Кто-то, у кого есть опыт, — он нервно улыбнулся, и улыбка эта резанула бритвой внутри, рассекая податливые внутренности. — Я не смогу провести для тебя сессию, прости, если дал ложную надежду. Я дорожу нашей дружбой, правда. Но это… Это почти секс, — его пальцы, сжимающие кружку, мелко подрагивали. — Я не могу заниматься подобными интимными вещами с человеком, который меня не любит.       Ренджун выглядел раненым, и даже словно уменьшился в размерах, но Джено был слишком шокирован, чтобы заметить детали.       — Не любит, — эхом повторил он.       Зачем Ренджун издевался над ним? Джено знал, что был не слишком скрытным все эти годы, и вот так жестоко бросить в него подобные слова…       «Я не буду заниматься с тобой чем-то близким к сексу потому, что ты не любишь меня».       Ренджун не позволил бы любить себя. Не ему, не Джено. И даже та надежда на то, чтобы получить крохи интимной близости была лишь миражом, рождённым чужой моментной прихотью.       — Три года, — короткий смешок сорвался с губ, и Джено, улыбаясь, словно сумасшедший, ощутил, как слеза прочертила дорожку по его щеке, — три чёртовых года я влюблен в тебя! Зачем ты позволил мне коснуться, поверить, что могу получить что-то? Чтобы потом оттолкнуть, унизить тем, что я тебя не достоин? Ты говоришь, что дорожишь нашей дружбой. Как будто эта подачка нужна мне, будто без неё я не смог бы принять то, что я тебе не нужен! Так вот, я скажу тебе: не было никакой этой дружбы, не последние годы, когда я только и мог думать о том, как сильно хочу целовать и любить тебя.       — Ты встречался с Джехи! — Ренджун вскочил, и глаза его влажно блеснули. — Я никогда не собирался вмешиваться. Я запретил себе! Сказал, что должен забыть о том, чтобы видеть тебя кем-то кроме друга. А теперь ты обвиняешь меня? Ты думаешь, что весь мир вертится вокруг тебя и твоих чувств? А как на счёт того, что чувствую я? Иди ты к чёрту, Ли Джено! — он стремительно вышел из кухни в прихожую, мажа руками по влажному лицу, принялся обуваться.       Джено застыл, словно в ступоре, уставился в стену.       Джехи?.. При чём тут была она? Не мог же Ренджун подумать, будто последние три года он продолжал относиться к нему как к другу, а не был безнадежно влюбленным настолько, что даже помыслить не мог о том, чтобы посмотреть на кого-то другого?       «Я запретил себе».       Джено был так сосредоточен на собственных безответных чувствах, что не замечал ничего вокруг — внутри была стабильность и пустота, а теперь всё смешалось, грозясь взорваться.       «Я запретил себе»… Что?       Джено поймал Ренджуна с одной рукой, просунутой в пройму пальто, обхватил крепко, так, словно пытался слиться в одно целое.       — Что ты чувствуешь? — шепнул он на ухо. — Ренджун, пожалуйста!.. Что ты чувствуешь? — и тот всхлипнул, обмяк в его объятиях, утыкаясь в грудь, где заполошно билось сердце.       Он молчал долгую минуту перед тем, как буркнуть:       — Четыре года, — и больше ничего не сказал, только вспыхнул ушами.       И тогда Джено, ощущая, что сердце разогналось столь сильно, что стучит во всем его теле разом, поднял чужую голову за подбородок, чтобы коснуться приоткрытых губ своими. Поцелуй был влажным и горько-сладким. Ренджун укусил его болезненно-терпко, часто дыша, скользнул языком внутрь, оглаживая ряд зубов и сплетаясь с дженовым языком, жадно, требовательно впился тонкими пальцами в тонкую кожу шеи, и Джено застонал, прижимаясь ближе. Бензиновые разноцветные блики мельтешили перед глазами, голова блаженно кружилась и конечности сводило.       — Мучитель, — Ренджун выдохнул жарко, отстраняясь, и дженов взгляд прилип к его покрасневшим опухшим губам. — Учти, что тебе придется отработать все мои потраченные нервы.       Джено заскулил, ощущая, как горячее предвкушение мешается внутри с невыносимой, безумной влюбленностью:       — Всё, что ты скажешь, — он припал губами к пульсирующей жилке на чужой шее, и Ренджун откинул голову, прикрывая глаза и дрожа ресницами.       — Тебе пойдут фиксаторы на моей постели, — его слова вибрировали под дженовыми губами сводящим с ума высоковольтным напряжением. — В следующее воскресенье, когда ты будешь полностью здоров.