curse in the hands

...в которой драконы безоружны. — доброе утро, морда, — чуя с трудом распахивает глаза, тут же прикладывая руки к лицу и проводит мягкими, немного непослушными пальцами до корней волос надо лбом, немного растрепывая их и пытаясь проснуться. осаму сидит рядом — у него ноги где-то под общим одеялом, чуя чувствует теплое бедро своим — и растрепано смотрит на него со своих метр восемьдесят. — да какое оно доброе, — ворчит накахара, приподнимаясь на локтях, но тут же падает обратно, раскидывая руки в стороны; левая свисает с кровати и толкает пустую коробку из-под пиццы. или почти пустую, с легкой надеждой думает он, задевая пальцем помидор. поднимает руку обратно и облизывает палец. осаму смеется. — негигиенично. — и? и не поспоришь. осаму, сдаваясь, смотрит на распластанного по подушке чую и падает рядом. накахара зевает. — проспим ведь. — знаю, — отвечает парень, закидывая руку так, чтобы обнять чую за шею, и прижимается щекой к его волосам. тот еще немного изучает темные трещинки в побелке потолка, прежде чем задремать, оплетая холодными ногами — и почему они вечно мерзнут больше, чем дазаевские палки — где-то на бедре и чуть ниже колена ноги осаму. проходит еще сорок восемь минут, прежде чем тишину, разбавляемую тарахтением холодильника на кухне и шуршащими где-то мышами, ломает с треском падающая со стены картинка. и дазай, и чуя внезапно распахивают глаза, подрываясь, и с превеликим неудовольствием гипнотизируют глазами отвалившуюся прямоугольную раму, в очередной раз валяющуюся на досчатом полу. инстинкты, ну да. — лучше бы уж проспали, — ворчит чуя. дазай согласен, и чуя это знает, так что он даже ничего не произносит в ответ, столь же недовольно примиряясь с реальностью; вместо того он, вздыхая, скидывает с себя одеяло (так, что оно накрывает накахару двойным слоем) и перелезает через скромно лежащее тело. дазаю всегда удается встать сразу, как только он проснулся. чуя хотел бы подумать, что этот человек не знает, что такое философские размышления о том, зачем это все в очередной раз по утрам, но, увы, он слишком хорошо его знает, понимая прекрасно, что осаму понимает эту лирику мыслей более чем предостаточно, чтобы намеренно избегать. занятие себя сразу чем-то от пробуждения позволяет дазаю не заниматься самокопанием в том самом жутком смысле, которому ничего не стоит заставить его оказаться где-нибудь с небольшим складным лезвием в руках и глубокими, длинными шрамами, которые на душе оставляют горячие слезы. так что чуя позволяет ему первому чистить зубы. ну, если так, в пресно-бытовом смысле этого ритуала. когда осаму входит в комнату снова, парень все еще лежит, раскинув волосы по подушке, и поднимает руки вверх — наверное, с какой-то определенной целью, но, даже если она и была где-то в этом мире, люди в комнате о ней не догадывались. дазай подходит к нему, прикладывая мокрые и холодные ладони к теплым щекам чуи. — эй! — взрывается накахара, моментально распахивая глаза и садясь на кровати. дазай отходит от греха подальше, немного фыркая. ему сегодня весело, и чуя правда надеется, что тот не успел ширнуться чем-нибудь в ванной. — почему я тебя терплю? — спрашивает философски накахара, разворачиваясь и свешивая с кровати ноги. под ними, на полу, покрашенном в какой-то бордово-коричневый, валяется его зеленая куртка — по крайней мере, она первая попадается на глаза. где-то тут еще должны быть старенькие потрепанные джинсы и ремень. иногда этим ремнем дазаю прилетает по заднице, и в том его ценность, отмечает чуя, а не в том, что им еды не хватает, и шмотки сваливаются. — я сварю тебе кофе. или его подобие, — обезоруживающе улыбается дазай, и для одного утра этого как-то слишком много. он уходит на кухню, не одеваясь, и чуя думает левой пяткой, что ему, наверное, прохладно, захватывая футболку, висящую на бортике кровати. но это ничего не значит. *** на их бедной кухне, которая примыкает к их бедной спальне, темно. солнце еще не думало вставать, дазай в принципе не думал включать свет, и только редкие-редкие светлые полосочки на небе позволяют что-то видеть. тут уютнее, когда темно. осаму копается в холодильнике, держа в руках плавленый сыр и помидор. про помидор чуя зачем-то думает отдельно. но не думает про то, что ему не приходится ни взглядом, ни действием намекать дазаю — стоит ему подойти, он сам склоняется так, чтобы чуе было удобно накинуть на него футболку, и делает это между делом, продолжая рассматривать продукты, витая где-то в своих мыслях. почти автоматическое, привычное действие, как если бы он читал его мысли. странно, но вовсе не стоит внимания, и чуя задумчиво выхватывает с полки бутылку шоколадного топпинга. — ты же не думаешь, что я не залил этой бурдой твой кофе, да? — говорит дазай, закрывая, наконец, дверцу и сгружая на стол пару небольших пакетов — колбаса, сыр, тот самый помидор и хлеб. — знаю. сегодня я хочу еще, — морщится чуя от ледяной воды, умывая лицо, и вытирает его полотенцем осаму, которое тот таскает на шее. — сверх того еще, которое я туда долил, потому что по твоему лицу понятно, что ты сегодня хочешь еще? — да, сверх него. и не говори, будто ты меня читаешь. у меня каждый день паршивый, и я каждый день хочу "еще", — ворчит чуя. дазай усмехается, фыркая, но не спорит дальше. он медленно отрезает пару кусков хлеба и мастерит бутерброды, пока чуя, подогнув под себя голую ногу, сидит на стуле напротив и, подперев голову рукой, наблюдает, как на поверхности кофе появляются шоколадные разводы. на небольших электронных часах, которые стоят на подоконнике, около семи утра.