curse in the hands

...в которой нужно протянуть руку и учиться находить любовь. *** по коже дазая беснуется пламя. он теряет самоконтроль, теряет ощущение реальности, и все, что можно чувствовать и знать — его молитва, сосредоточенная в изломанных пальцах, обожженных льдом. *** отче наш, Иже еси на небесех, - когда-то давно над ним цвела вишня. белые, почти воздушные маленькие соцветия усыпали изящные ветки, тепло укрываемые шелестящей, убаюкивающей листвой. нагретая летом и совсем немного протоптанная дорожка убегала за вершину зеленого холма, где начиналась просторная долина, где волосы трепал легкий ветер, кружа в ощущении безотказного счастья, когда мурашки пробегали по рукам крупицами чистого единения с этим миром. это место укромное и тихое, и в то же время — перед тобой расстилается перспектива, перед тобой лежат вселенные, рассыпаются в искрах пыльцы цветочные галактики и стрекочут кузнечики, выпрыгивая на полметра из травы, и пряный летний аромат дает возможность дышать. осаму поднимается по этой самой дорожке, по пути задирая голову наверх и теряя взгляд в бесконечно нежных белых цветках. чистых и девственных. его, замершего на месте, подталкивает голос: — идешь? дазай отзывается кивком головы и поднимается к вершине холма; из-за деревьев выходит человек и присоединяется к нему, стоящему на краю пропасти, где внизу расстилается легко колыхающееся цветочное море. ода дазай, его старший брат, его единственный в мире родной человек, его центр жизни и искренняя, теплая любовь — ода стоит рядом, как было и будет всегда. дазаю-младшему еще нет и шести, и он может признать, что не понимает, почему люди иногда тычут в них пальцами или смотрят как-то жалостливо, как ода смотрит, если замечает мертвую птицу на каменной дороге; но он точно знает: старший брат, клеивший ему пластыри на колени, сворованные в аптеках, ода дазай, кормивший его стащенным хлебом, тот, кто закрыл ему глаза, когда их мать бил головой о кирпичную кладку их же отец, — вот кто всегда останется рядом с ним. стоять на этом месте, пробегать дикие вишневые деревья и слушать, как ода рассказывает про ласточек, улетающих в далекие-далекие теплые края — и дышится легко, дышится счастьем. выстраданным, тяжелым счастьем. ода всегда учил его молитвам. когда они сбежали из дома прежде, чем к бухому — ода не объяснял никогда, что значит это слово, и сказал лишь однажды — отцу нагрянет полиция, он показал маленький потрепанный томик библии и зачитал стихи. да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли, - дазаю-младшему всегда нравились эти строчки. ему было три, когда все случилось, когда ода схватил его за руку, рассовывая по карманам монетки и бумажки, подхватил рюкзак с парой кофт и навсегда увел из комнаты, где всегда пахло сыростью и чем-то резким; именно тогда брат начал учить осаму читать. он держал его руку своей, крепкой, но совсем чуть-чуть дрожащей, и шепотом проговаривал: хлеб наш насущный даждь нам днесь, - и осаму всегда чувствовал в этом нечто особенное. в том, как ода говорил это — с затаенной надежной, с тихим придыханием, с искренней любовью и незамутненной верой. он чувствовал, будто в брате просыпалось что-то светлое, что мужчина и женщина, с которыми они жили, замутняли своей тусклой, заляпанной аурой. и это что-то светлое ода называл теплым словом Отец. когда хотелось есть и спать, а на улице становилось совсем уж холодно — так, что они жались друг к другу, пытаясь спрятаться от дождя под двумя кофтами в грязной подворотне на холодном камне, где напротив валялись намокшие бумажные пакеты и пластиковые бутылки, — дазай-старший всегда вспоминал Отца и говорил, что это «такой человек — даже не совсем человек, скорее, существо, как птица или кошка, — который нас с тобой очень любит». «что такое любовь? как тебе объяснить... я обнимаю тебя, потому что люблю. и поэтому же подаю руку, если ты падаешь. ты — мой младший брат, и я люблю тебя, люблю, поэтому хочу защищать, поэтому я никому не дам ударить тебя или забрать. любовь — это когда мама-синица приносит птенчикам ветки в клюве. она не должна, и всегда может улететь, может бросить их, заставить добывать еду самостоятельно, но она любит их, и поэтому делает это — по доброй воле, потому что хочет. это ощущается как тепло в груди, и запомни, осаму — если ты чувствуешь это вот здесь, чуть выше живота, то ты все можешь преодолеть. и это тепло — это и есть любовь. помнишь, мы вчера видели, как собака, большая такая собака с замотанной лапой упала? она была вся в крови, помнишь? а мальчик, державший поводок, подбежал к ней и подал руку — а потом и понес ее. это и есть любовь, та самая, настоящая любовь. и если ты кого-то любишь — ты никогда его не оставишь». и тогда, когда они стояли на вершине холма, ода развернул маленького брата к себе, притягивая руками за шею, и такие теплые, такие необычно нежные ладони касались его спины и волос — и когда осаму протянул руки, стараясь подарить оде такое же тепло, он почувствовал: это есть любовь. *** пламя продолжало пожирать ладони; дазай в одиночестве шагал по каменной кладке тротуара в центре города. дома вокруг возвышались уродливыми обглоданными балками, будто изъеденными жуткой болезнью, сжигающей в одночасье. скобы на нем, сцеплявшие обгоревшую и еще живую кожу, плавились в ледяном огне, каждый раз возвращая в тот самый день, когда способность впервые проявила себя; он отмахивался от боли, застилающей воспоминания, и шептал, отрешенно проходя мимо целого разрушенного города: и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, - до того, как заметил одинокую фигуру. незнакомый парень в незнакомом городе, стоявший на четвереньках, опираясь на дрожащие руки. он кашлял кровью на асфальт, посыпанный бетонной крошкой; рядом с ним, под горстями пепла, валялись отколотые кирпичи и всякий строительный мусор. дазай подошел ближе, чуть заинтересованно глядя на истрепанные лохмотья одежды и спутавшиеся волосы, свисавшие так, что закрывали лицо. парень поднял взгляд, сталкиваясь пронзительными алыми глазами огня алого с дазаевскими радужками огня ледяного. и что-то в том алом огне сверкнуло согревающее, обуявшее запылавшую теплотой грудную клетку. что-то в нем вытащило строки незаконченной молитвы, закончило, продолжило, налеглось, подошло идеально, словно глухие просьбы перетекли в реальность, в осязаемые чувства, словно где-то что-то сдвинулось от беспокойных слов, что дазай шептал в исступлении всю свою жизнь, слетелось на тепло, собираясь и воплощаясь таким родным и знакомым огнем глаз незнакомого человека, в которых осаму узнал свои молитвы. узнавание и тепло сбили дазая с ног, и он рухнул на израненный асфальт, протягивая парню руку. не особо осознающий, что происходит, тот ухватился тканью черной перчатки за ладонь и подполз ближе в попытке найти опору. и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго, - осаму подхватил парня за плечи, обнимая его, проводя руками по искалеченному телу, и физически чувствуя тихое, сбывающееся... ...аминь.