Ищи меня, найди меня

Алёна Швец – Вино и сигареты.

Вино и сигареты – это всё, что нам осталось. Душить друг друга в ванной и снимать свою усталость. Мой сон – твои объятья, а мой космос – гематома. Впечатай меня в стену, чтобы я осталась… Вино и сигареты – это всё, что нам осталось. Душить друг друга в ванной и снимать свою усталость. Мой сон – твои объятья, а мой космос – гематома. Впечатай меня в стену, чтобы я осталась… дома. Осталась дома.       Жёлтая субмарина плавала далеко от поверхности, бесшумно скользя в глубине, подобно большой металлической рыбе. Слепые очи иллюминаторов безучастно смотрели кругом. Ни нежелательных встреч, ни непредсказуемой погоды Гранд Лайн – всё, как любил Трафальгар, тихо и беспроблемно.       Привесок в виде накам Соломенной шляпы был не совсем тихим, но уж точно менее проблематичным, чем та часть команды, которая сейчас громила Тотлэнд. Фрэнки и Усопп интересовались структурой субмарины, обшаривая её с верха до низа и чуть ли не пробуя на зуб крепкую обшивку. Робин почти обитала в библиотеке – несмотря на то, что большинство литературы было по медицине. Скелет терроризировал единственную девушку из пиратов Сердца – Нарвал, каждый раз доводя её своими внезапными появлениями до меловой белизны. Ророноа терроризировал самого Трафальгара, настойчиво предлагая спарринг на своём проклятом мече и нодати Ло, тоже носящем проклятие, но от него хирург легко избавлялся, сунув в руку бутылку с выпивкой.       Тогда мечник бросал на него тёмный взгляд единственного пылающего золотом глаза и уходил глушить алкоголь в полном одиночестве в камбузе. А Ло на это лишь пожимал плечами – у него не было никакого желания вникать в излучины мыслей Зоро, поскольку понимал, что они так же запутаны, как и его маршруты. В подобной неразберихе сам морской дьявол себе копыта сломит, Трафальгар – тем более.       Он явно вызывал у Ророноа интерес – заметив это, хирург ощутил себя ошпаренным с ног до головы кипятком. Мечник не видел в нём врага, только интригующего конкурента за титул лучшего фехтовальщика в мире. Зоро, где бы ни появлялся, азартно задевал Трафальгара своей звериной жгучей аурой, непоколебимой волей, пробовал на зуб и будоражил.       Это абсолютно точно являлось проблемой, которую следовало решить, но Ло откладывал её в долгий ящик, потому как наваливались вопросы более насущные. Дрессроза – ставим галочку, Дофламинго вычёркиваем из списка, Дзо – побывали, воссоединились и разъединились. Теперь путь лежал в Вано, таинственную родину кайросеки, самураев и ниндзя.       Почтовые чайки исправно доставляли газеты, и Пенгвин приносил их в каюту Трафальгара, потому что так было заведено – первым новости узнавал капитан. В зависимости от того, что на этот раз стряслось в их переменчивом мире, он просчитывал все возможности и вероятности и намечал дальнейшие действия. Вышколенная в строгости команда непрекословно подчинялась его воле. Вот и сегодня утром старпом отдал газету и застыл возле двери, ожидая приказов.       Прочитав первую полосу, Ло поперхнулся крепким чёрным кофе, какой всегда пил после побудки, чтобы загнать хронический недосып в свои мешки под глазами – тёмные и бездонные.       Чрезвычайная ситуация в великой подводной тюрьме! Небесный Якша и его подельники сбежали из Импел Даун. Донкихот Дофламинго на свободе! Чем может грозить всему миру бывший шичибукай и деспот из Дрессрозы? Ведётся следствие. На поиски опасных преступников брошена значительная часть сил Морского дозора.       Трафальгар грязно ругнулся и оставил вмятину в стальной стене каюты – рассматривая свои окровавленные костяшки, он обессилено подумал о том, что все эти годы – зря, зря, просто зря. Тринадцать лет выжигающей изнутри ослепляющей злобы и истекающей чёрной желчью ненависти по сравнению с одним лишь месяцем, проведённым Донкихотом в Импел Даун: бесконечный срок, целая вечность, стылая вьюга, космическая пустота.       Печальная лунная улыбка Росинанта, мерцающий в полярной ночи снег – суть одно. Вышитое стеклярусами звёзд и устланное чёрным бархатом небо порой казалось Ло угольной косматой шубой, в которую он когда-то раньше, ища утешения, окунался пятнистым от болезни лицом. В лихорадочных снах хирург всегда захлёбывался и тонул в жёстких колючих перьях, а тревожный полумесяц превращался в красный разрыв открытого мёртвого рта, уродливо перетянутого серебряными струнами. Белые зубы блестели меж зеленоватых гноящихся дёсен, словно жемчуг в жидкой грязи, блёклые, впавшие вовнутрь глаза источали вместо слёз мерзкую блёкло-жёлтую слизь.       Тринадцать лет, а кошмар – один на все времена.       Дофламинго оказался на свободе, а значит, скоро вновь будут страдать невинные люди. Он не он, если не проложит себе дорогу, ступая по штабелям трупов и вымазав щегольские туфли в крови. Красные следы вместо красной дорожки – вот что ожидало мир в дальнейшем будущем. Трафальгар схватил нодати и поспешил в камбуз – там, по всем расчётам, находился Ророноа – по пути отдав Пенгвину приказ всплывать на поверхность. Где-то недалеко, как сказал Бепо, был необитаемый остров       – Спарринг, – вбросил Ло тяжёлой монетой единственное слово, увидев мечника, сидящего на ящике с какими-то продуктами. По неведомой причине зеленоволосый только спал в отведённой ему каюте.       Сейчас это было то, что нужно – скинуть кипящую ярость в бой, чтобы позже подумать холодной и чётко мыслящей головой. Ророноа не подвёл его, уловив настроение по одной только походке, словно прекрасно изучил за это время всю подноготную. Лишь понятливо кивнул и ураганом, пригибающим своей исступлённой мощью к земле любого, кто встретится на пути, кинулся на него – и Трафальгар выстоял, смешивая бешенство с восхищением.       Вдох и выдох. Лезвия высекали колючие искры. Ускоренное ощущение времени, обострённое восприятие реальности, перегруз нервных сенсоров до границы предела. Выдох и вдох. Кристаллизованное безумие и возжажданное очищение.       А после они уважительно скрепили рукопожатие и поняли, что дружба, фантом которой витал вокруг них ещё на Дзо, обыкновенно так и начинается. Похожие оскалы, похожие принципы, похожие взгляды на жизнь и на смерть – чем не предлог? Оставшуюся разницу, пусть и огромную, подобный костяк перекрывал с лихвой.       Где-то на одной из страниц газеты, посвящённой Дозору, была краткая заметка, что коммодор Куротсубаме Сахеша за отличную службу повышена в звании до контр-адмирала. Строка «Импел Даун, шестой уровень» незаметно притаилась в самом низу. Фотокарточка прилагалась: красивая миниатюрная девушка, огромные чёрные глаза которой даже с бумаги рассекали взором по живому – без сострадания, без анестезии, как скальпелем. Почти те же черты похорошевшего лица – не узнать невозможно.       Эту новость Ло заметил несколько позже, когда постепенно приходил в себя после спарринга – и на этот раз выронил кружку с кофе из рук. Осколки брызнули по стальному полу, и хирургу на миг почудилось, что мир застыл, а разбитая на куски керамика венчает сюрреалистическую картину финальным штрихом, словно вселенная намекала, что и он закончит вот так.       Импел Даун, шестой уровень. Намёк на личную силу. Чтобы сторожить самых опасных преступников, само существование которых приговаривалось к растворению во тьме прошлого, требовалось не красивое лицо, а блестящие боевые навыки. Как мельком слышал Ло, охрану усилили как раз тогда, когда в великую подводную темницу отправили Дофламинго – верхушка Морского дозора решила, что удержать этого безумца в кандалах из кайросеки – задача самого высокого уровня. Отобрали для этого лучших военных с безупречным послужным списком, и среди них оказалась именно она.       Такое совпадение – Сахеша и Донкихот, находящиеся на одном уровне – никак не могло быть случайным. Напрашивался самый очевидный вариант: она пошла по стопам Верго и шпионила для Дофламинго в Дозоре, вероятно, став запасным вариантом на случай провала. Всплыло, однако, в сознании огромное «но» – по словам самого Донкихота, Сахеша покинула их после Ло. Что ошеломляюще, сорвавшиеся со столь лживых уст слова тогда прозвучали правдиво.       Дофламинго и правдивость – немыслимо дикое сочетание, и именно по этой причине хирург – как ни парадоксально – поверил ему.       Куротсубаме, значит. Чёрная ласточка.       Ло знал, что никакой фамилии у Сахеши никогда не было – по крайней мере, она называла себя лишь этим именем. Может, словно Детка 5, Баффало и он сам когда-то, скрывала своё истинное.       Ласточка моя.       Вот так ласково, совершенно несвойственно для себя самого обращался Дофламинго к Сахеше, гладя её по непослушным кудряшкам своей огромной ладонью, а та благостно щурилась, свернувшись мягким и тёплым клубочком у него под гигантским боком и смотря на уютно трещащее в камине пламя. И при этом оба выглядели семьёй внутри семьи – тогда ещё девочка-подросток, Сахеша подобрала не ключ даже – отмычку – к сердцу Дофламинго, которого и не было никогда. Выходило, что она сделала невозможное.       Семья – не по крови родная, а духом. Как сам Трафальгар и Росинант, и плевать, что вместе они провели всего полгода – эти шесть месяцев были тем самым лучшим, что произошло в его жизни, наравне с беззаботным детством во Флевансе.       Ло вздрогнул, наступил на осколок босой ступнёй и ругнулся скорее от неожиданности, чем боли. Убрав обломки в угол с помощью Опе-опе, хирург отряхнулся и решительно вытащил на рабочий стол чистый блокнот и ручку: отмеренные и верные решения требовали олицетворения в чернилах и бумаге для ювелирно точного схождения деталей. Сходу придумать что-либо он мог, но это не всегда заканчивалось хорошо.       Пришло время составить план, запасной план и ещё тридцать или более планов с учётом сложившихся обстоятельств.

* * *

      – Эй, – прозвучало сзади, и Трафальгар обернулся, собираясь разделать того, кто столь нагло оборвал его спокойное одиночество.       Ранним утром, когда никто ещё не проснулся, он выбрался на палубу – редкий день, когда Полярный Тан бороздил волны, а не толщу воды. Тусклая мгла стелилась над морем, скрадывая небеса и горизонт, отчего пространство душило своей теснотой. Сердце тяжко и гулко дёргалось в груди.       Он обернулся и утратил дар речи от увиденного.       Сзади, прислонившись к стене рубки, стояла Сахеша.       На этот раз ничего ронять Ло не стал. Лишь его ладони превратились в кулаки. Её появление значило, что она всё же связана с побегом Дофламинго. Получалось, сейчас девушка исполняла роль посла злой воли.       – А ты очень вырос, Ло, – не дождавшись ответа, сказала Сахеша, всем своим видом демонстрируя вежливое равнодушие. Меж пальцев она крутила что-то, блестящее на тонкой цепочке, что-то очень знакомое, Трафальгар всё пробовал вспомнить, но память, всегда услужливая, послушная и до безумия падкая на травматичные события, отказывалась ему помогать.       – Ты всё такая же маленькая, – наконец, отозвался он, цепкими серыми глазами рассматривая ту, о ком думал все эти годы. Разбирал на части, вновь собирал вместе, запоминая тонкости, мельчайшие подробности, выдалбливая на сердце, тяжело волнующемся, как шумливый океан, клинописью глубоких смертельных ран.       Ло понял, что умрёт, только увидев её – не потому, что она убьёт его, а потому, что влюбился ещё раз, как в первый – безнадёжно, напропалую.       – Думаю, ты прекрасно понял, от чьего имени я сейчас буду говорить, – Сахеша проигнорировала его комментарий по поводу своего роста. – Держи, – и она бросила ему вещь, которую вертела пальцами. Ло по инерции поймал. Раскрыв судорожно сжатые пальцы, он увидел… подвеску, которую когда-то носил Росинант. Кроваво-красный рубин, огранённый серебром, память сына об отце. С ним Коразон никогда не расставался, пока не потерял на заводе по переработке мусора в Спайдер Майлс, где у семьи Донкихот находилась база. С его неуклюжестью и рассеянностью это было совсем неудивительно.       – Он, – Сахеша сделала заметный акцент на «он», – велел мне передать, что, сколько бы ты ни убегал и ни уворачивался, рано или поздно закончишь, как твой любимый Кора-сан. А вот это – его скромный подарок в честь твоей победы. И вместо поздравления: больше тебе так сказочно не повезёт.       Ло краем рассудка отметил, как капля дождя разбилась о грань рубина. Осознание, что на самом деле не дождь, а слёзы горечи струятся по его лицу, и сам он в какой-то ускользнувший момент времени пал на колени, пришло к нему только спустя пять минут. Как и понимание того, что его шапка больше не прикрывает иссиня-чёрные растрёпанные локоны, а по ним ласково гладит смуглая ладошка. Прежнее безразличие как будто выдуло ветром из Сахеши, оставив только внимательное участие.       – …зачем? – тихо выдохнул он, напряжённо вгрызшись в неё взглядом, так, словно хотел впитать в свои зрачки.       Маленькая, тёплая, красивая – и так близко. Невыносимо.       – Для него ты – враг, – сказала Сахеша, не отведя глаз, заглядывая в его душу пронзительно, до самого дна, понимающе. – Но для меня нет и никогда. Я ведь всё знаю и вовсе не осуждаю. Потому что тоже всегда буду на стороне своего отца, как и ты – своего. Двое несчастных, обиженных несправедливым миром детей, воспитанных двумя такими разными братьями. Какая ирония. Я ненавижу иронию.       Они помолчали. Тонкие пальцы перебирали чёрные пряди, а крохотная ладонь легла на блёклую впалую щёку: с тех пор, как Ло узнал, что Донкихот на свободе, он перестал спать вообще, отчего выглядел совсем больным.       – Наверно, нам двоим было бы неплохо подраться друг с другом прямо сейчас, – печально сказала Сахеша. – И… знаешь.       – Что? – Ло положил на её руку свою и прижал к лицу, ласкаясь, будто большой и ужасающий, но покорный зверь. Неведомая ему раньше нежность затопила его с головы до ног, отдаваясь болезненной электрической дрожью по всему телу. Он привлёк её к себе, словно пытаясь похоронить в груди. Она уткнулась в его чёрную рубашку лицом и еле слышно прошептала:       – Если он прикажет убить тебя, мне придётся это сделать.       – Вот настолько ты ему верна, да? – умирая от нежности к ней, спросил Ло и прижался своими сухими треснувшими губами к её лбу – на большее он не решился. Правда была горька, но за двадцать шесть лет он познал столько горя и боли, что эти слова вызвали у него лишь следующий нервный приступ любви, который хирург выразил тем, что поцеловал её в прикрытые веки.       – Я же сказала: он – мой отец. Такой же, как Росинант – твой.       – Откуда ты знаешь? – прошептал Ло, внезапно осознав, что тем самым коммодором на Дрессрозе была Сахеша.       Почему ты позволил им обрезать твои могучие крылья?       – Я с ним поговорила, – девушка отстранилась, мягко толкнув ладонью в грудь. Грустно улыбнулась и добавила: – С Росинантом.       Ло ощутил, как воздух со свистом вырвался из груди, и ему показалось, что его лёгкие лопнули.       – Нет, он мёртв. Да, такое возможно, – она ответила на два его вопроса, догадавшись по выражению лица. – Видишь ли, мой фрукт помимо всего, что может, позволяет ещё разговаривать с призраками мертвецов. Я охуеть много времени потратила на то, чтоб расколоть этого упрямца. Знала, что не лишён голоса, как все думали. Даже от рождения немые хрипят, вздыхают, хмыкают – а он вообще никаких звуков никогда не издавал, что весьма подозрительно. И однажды Росинант у меня заговорил. Голос усталый, как будто со дна моря слышится. У всех них, у мёртвых. До сих пор не понимаю, зачем эта функция моему фрукту. Он специализируется на абсолютно иных вещах.       – И что Кора-сан сказал?.. – просипел Трафальгар.       Сахеша посмотрела через его плечо, и он ломано дёрнулся, поняв, кого именно она там видит.       – Прямо сейчас ему очень жаль, что у нас с тобой так получается.       – Я люблю тебя, – невпопад произнёс Ло, имея в виду и Росинанта, и её – по-сыновнему и по-мужски.       Тогда Сахеша слабо улыбнулась и отозвалась за Коразона и за себя:       – Я знаю.