Воронята

Розовые, синие и жёлтые цветы, ромашки и розы, орхидеи и какие-то другие бутоны, названия которых он даже не знал — цветы, одурманивающие сладостью своего запаха, и цветы, которые вовсе его не имели — все они с крайней осторожностью срывались чёрными когтями и позже мистическим образом оказывались наутро у Хинаты на крыльце, чтобы тонкие бледные пальчики аккуратно вложили их в книгу. В этих цветах сейчас заключалась вся жизнь Кагеямы. В первый раз он принёс их спустя несколько дней после того, как оказался около дома Хинаты, обеспокоенный мыслью, что мальчик из-за своей ограниченной подвижности вовсе и не сможет увидеть большинство цветов, а значит, и собрать их. Всё началось с хрупкого яблоневого цвета, который Хината с такой радостью обнаружил и забрал себе спустя несколько минут, несмотря на явную озадаченность, которую со своей ветки смог заметить Кагеяма. И так не реже раза в неделю, ранним утром, пока все спали, на его крыльце начали появляться цветы. Хината был в растерянности, полностью сбит с толку, не зная, кто бы мог приносить их ему, а главное, зачем, и его любопытство было одновременно и очаровательно, и забавно. То, что это было глупо, Кагеяма совершенно точно знал. Он бездумно следовал зову своего сердца, словно пытаясь таким образом держать свои чувства под контролем, не позволяя чаше с ними переполниться. В целом, это помогало ему чувствовать себя счастливее, чем когда-либо. Цветы говорили за него всё то, что он сам не в силах был произнести. Теперь он всегда искал цветы, пока летал на задания, тщательно выбирая время для их сбора, чтобы никто не смог его за этим застукать, ведь иначе он бы непременно столкнулся с вопросительно поднятыми бровями Суги и дальнейшим расспросом от всех остальных в стае. Во времена резко накатывающего чувства смелости и решительности Кагеяма пролетал мимо окна, в которое, он точно знал, смотрел Хината, нарочно попадая ненадолго в его поле зрения, чтобы потом вновь скрыться. Однако каким бы сильным ни было это чувство решительности, его всё равно не хватало для того, чтобы он мог взглянуть Хинате в лицо, желая понять, есть ли хотя бы намёк на то, что его узнали, или это пустое любопытство. Он слишком боялся узнать правду.

***

Всё смешалось в водовороте времени: месяцы, туманные весенние дожди и чистые солнечные дни, наполненный различными запахами воздух и пение птиц. Прежде чем он успел опомниться, уже наступило следующее лето. Какое по счёту это уже лето? Оно никогда не нравилось Кагеяме своей жарой и духотой, сухостью или, наоборот, влажностью воздуха, и тем, что солнце так и норовило поджечь его чёрное оперенье. Но теперь тепло значило ещё и то, что цветы быстрее увядают — жизнь из них ускользала так же быстро, как поднималась температура по столбику термометра. Ко всему прочему, это лето определённо хотело установить абсолютный рекорд по наивысшей температуре, обдавая весь мир волнами своего жара, которые делали всех в стае слегка раздражёнными. В это время года они старались держаться подальше друг от друга, чтобы ненароком не затеять драку. Спустя несколько недель после того, как наступило лето, Хината перестал выходить на улицу. Теперь принесённые Кагеямой цветы забирали отец или мать. Беспокойное чувство возросло в его груди, когда минул месяц, а он так и не показался во дворе. Ему было недостаточно того, что он мог просто передавать подарки, не видя, как Хината их принимает, как разваливается на траве и сдувает зонтики одуванчиков прямо в лицо своей сестры. Он скучал по нему даже больше, чем мог вообразить, но также сильно беспокоился и о том, что жара могла ухудшить состояние его здоровья. Кагеяма никогда не перешагивал порог его дома, всегда оставаясь на границе со двором — разве что на мгновение запрыгивал на крыльцо, чтобы оставить цветы. Ему казалось, что такими действиями он и так подсознательно перешагивает через невидимую разделяющую их линию, словно какой-то паразит, грубо вторгающийся в чужую жизнь. Но он действительно хотел его увидеть, всей своей душой, и это желание с каждым новым днём всё глубже пускало корни и укреплялось в его голове. Дни становились все жарче, а листва увядала всё в большем количестве, и Кагеяма наконец начал поддаваться этому возросшему искушению. «Я просто быстро взгляну, — мысленно сказал он себе. — Всего разочек, просто чтобы убедиться, что он в порядке, а потом буду ждать, когда погода станет лучше, и он снова сможет выходить на улицу».

***

Из визита в дом Хинаты он запомнил две вещи. Первая: благодаря кондиционеру мальчик всё ещё был счастлив и здоров, насколько это могло быть возможно в его состоянии. Вторая: он был не один. Помимо его семьи, частым гостем стала девочка, волосы которой были на несколько тонов темнее, чем у Тсукишимы, а сама она напоминала мерцающую в небе звёздочку. Звали её Ячи Хитока. Впервые он встретился с ней, когда тайно проник в спальню Хинаты, и в тот же момент выяснил о ней кое-что, не вписывающееся в привычные для него рамки действительности. Она слышала его. Первая их беседа осторожным шёпотом случилась в паре шагов от кровати Хинаты, на которой спящий мальчик свернулся в комочек, укутавшись в одеяло. — Я не могу тебя видеть, — прозвучали первые её слова, — но я знаю, что ты здесь, — и она со страхом в глазах глянула на него со своего спального места, напоминавшего гамак. — Ты здесь, чтобы убить нас? — Что? — в растерянности изо рта Кагеямы вырвались слова, хотя воронёнок не знал, что ещё ей на это сказать. — Т-ты собираешься убить нас? — девочка нервно сглотнула вставший поперёк горла комок. — Почему я вообще должен убивать вас? Кому это может прийти в голову? — А почему кто-то не должен желать сделать это? — Что? — Что? — Я не понимаю, что ты пытаешься этим сказать. — Да я тоже, — несколько растерянно пробормотала она, но потом в её глазах вновь загорелся страх. — Так и что, ты здесь, чтобы убить нас? Лишь спустя несколько повторений одного и того же вопроса, за которым следовал один и тот же ответ, нескольких представлений друг другу и одного заявления Кагеямы, что у него и в планах не было убивать их, она начала расслабляться, наконец нормально заговорив с ним. Напротив пункта с выполнением цели прибытия сюда Кагеяма мог смело поставить галочку, но девочка была так искренна в своём энтузиазме и любопытстве, что он попросту не мог уйти. Она знала, кто он такой, потому что как-то раз бабушка рассказывал ей о детях, обратившихся в птиц, которые должны были переносить души; эта история казалась ей зловещей, раньше она представляла, что они из затаившейся злобы за свою собственную смерть похищали чужие души. — Кагеяма, значит, — пробормотала она, пытаясь запомнить его имя. — Если ты здесь не для того, чтобы убить нас, то зачем тогда? Он тут же покраснел, радуясь тому, что Хитока не могла его видеть, а потом неуверенно заговорил: — Я хотел... «Хотел чего? Проникнуть в дом к объекту своей неразделенной симпатии?» — Хотел проведать своего давнего друга. — Давнего друга? — Этого идиота в кровати. — Оу, — воскликнула девочка, и взгляд её тут же переместился на сладко спящего Хинату. Кагеяма бы очень хотел противостоять своему желанию, но не справился, и тоже взглянул на него, чувствуя, как сердце начинает трепетать в груди. Ресницы Хинаты были тёмными и пушистыми, и уже в следующее мгновение Кагеяма поймал себя на том, что пытается запомнить больше черт его лица: тонкость шеи и небольшие впадинки на щеках под скулами. Начиная с щёк и дальше по всему телу Кагеямы разошлось странное, но такое сильное чувство нежности к этому мальчику, заставляющего его трепетать от одного лишь взгляда на рассыпанные в беспорядке шёлковые пряди рыжих волос. — Ага, — бессознательно проронил он. — Этого идиота, — с теплотой вздохнула Ячи и повернулась к Кагеяме, подсознательно пытаясь взглядом найти его лицо, но ошибочно останавливаясь на левом плече. — Думаю, я даже не должна была удивляться тому, что Шоё-чан знает одного из вас. Его родителям, например, кажется, что он может умереть в любую минуту. Кагеяма через силу засмеялся. «Шоё-чан?» В его голове резко вспыхнуло желание тут же уйти. — Было приятно с тобой познакомиться, Ячи, — по пути к двери, перешагивая через разбросанные по полу вещи, проговорил он. — Но, эм, наверное, мне уже пора идти. Спасибо. — Ой, нет, ты не обязан уходить, — начала возражать девочка, аккуратно выбираясь из гамака. С мягким стуком её ноги опустились на пол. — Ты же так с ним и не поговорил. Давай я его сейчас разбужу. — Нет-нет, все в порядке, мне не нужно с ним говорить… «Мне не нужно знать, помнит он меня или нет». Но Ячи уже трясла Хинату за плечи и аккуратным, мягким голосом у самого его уха шептала: — Шоё-чан! Шоё-чан! На Кагеяму волной накатило оцепенение, и он не мог сдвинуться с места. Единственное, что не прекратило своё функционирование — бешеное заходящееся сердце, а всем, что видели его глаза, был прекрасный мальчик, лежащий в постели. — Вставай, — начиная сильнее трясти его, проговорила Ячи, — Кагеяма здесь, чтобы поговорить с тобой. Наконец Хината выбрался из оков сна, мягко убирая от себя руки девочки. Словно котёнок, он потянулся на кровати, смотря на мир полуоткрытыми глазами. — Кагеяма? — сонно бормотал он. — Кагеяма… В это время темноволосый мальчик не знал, как дышать, как отвести от него взгляд. Медленно глаза Хинаты полностью открылись, а потом он пару раз моргнул. И такая медленная и лучезарная, будто бы уже всё знающая, улыбка показалась на его лице, и с ней он произнес: — Спасибо тебе за цветы. Стало даже больно от того, как резко всё тело Кагеямы пронзило окрыляющее чувство счастья.

***

Пока не взошло солнце, он не понимал, что задержался в доме Хинаты намного дольше, чем планировал. Всё это время они сидели на кровати и болтали — Ячи озвучивала слова Кагеямы, чтобы Хината слышал. Девочка рассказывала самые разные истории про него, стараясь как можно быстрее припомнить самую постыдную. — Короче, — быстро проговорила Ячи, а потом чуть тише и с явной хитринкой в голосе добавила: «ты же знаешь, что я тебя слышу», сразу же после этого возвращаясь к нормальной речи. — Как-то раз Шоё-чан так громко разговаривал во сне, что разбудил сам себя… — Хитока-а-а! — в отчаянии выкрикнул Хината, стараясь перебить подругу. — А потом он подумал, что кто-то пробрался в его комнату и разговаривал, и он так испугался, что не мог обратно заснуть… — Ну какой же идиот, — засмеялся Кагеяма, не сдерживаясь, ведь с этими двумя ему было так комфортно и легко. — Я всегда знала, что не одна так думаю, — на той же волне смеха ответила Ячи. — Что ты сказал, Тобио? Что ты сказал? Вы что, сговорились против меня? — жалобно взвыл Хината. — Тише будь, — шикнула на него Ячи. — Ты так родителей разбудишь. — Да ты тоже не такая уж и тихая… Слушая, как они, перебивая друг друга, обмениваются подколками, в которых так явно отражался уровень их близости, Кагеяма начал испытывать чувство, похожее на сожаление. — Он — твой невидимый друг, так что ты несешь ответственность за то, чтобы рассказать маме о нём… — Да ты, кажется, тоже с ним сдружилась… Он поочередно глянул на каждого из них, начиная с Ячи, и спросил: — Вы родственники? — Нет, мы встретились в больнице, — со смехом, словно её позабавил его вопрос, ответила Ячи, тряхнув головой. Больница. Он посмотрел на её исхудавшие и слабые руки и ноги, бледную кожу, которая казалась почти прозрачной. Так вот почему она могла его слышать. Его сердце пропустило удар. На её губах уже в следующий миг отразилась улыбка с толикой скорби, будто бы она понимала, о чём он сейчас думал, и после этого поспешила сменить тему. — Мы так долго не были на улице, — с печалью в голосе сказала Ячи, закрывая глаза. — У тебя же есть крылья, Кагеяма? — Ага, такие большие и уродливые, — дразняще влез Хината, высовывая язык в ту сторону, где, как он думал, сидел воронёнок. — Какой грубый, — начал ворчать Кагеяма, чувствуя, как сжимается в груди сердце. — Какой грубый, — повторила следом за ним Ячи и после этого прилегла на кровать. — Тогда расскажи нам про небо, Тобио.

***

Было уже позднее утро, когда Кагеяма улизнул от них, чувствуя, как сердце переполняется эмоциями, а в голове сидит мысль о том, что у него появился новый друг. Слова ребят эхом проносились у него в ушах, принося ему ни с чем не сравнимое удовольствие: «Приходи завтра снова, Тобио. Да, завтра». Он непременно придёт.

***

В доме Хинаты Кагеяма стал проводить намного больше времени, чем где-то ещё, приходя туда как можно чаще, и всё это было таким странным, но в то же время и невероятным — то, как он незаметно смог стать частью жизни Ячи и Хинаты. Последний без колебаний поверил в то, что воронёнок был с ними, пусть даже не мог ни видеть, ни слышать его. Это должно было произойти в возрасте восьми лет, и Кагеяма был благодарен за это. Обычно он приходил к ним поздним утром, когда родители Хинаты сидели в гостиной и пили утренний чай, а они втроем болтали обо всём подряд, открывая друг другу свои жизни по маленьким кусочкам. Иногда они ссорились (если быть точнее, то ссорились в основном Хината и Кагеяма, но все прекращалось тогда, когда Ячи это начинало раздражать, и трансляция оскорблений от Кагеямы прерывалась). Существование воронёнка они сохранили в секрете от своих родителей, зная, что у них и так было достаточно поводов для беспокойства, к которым «воображаемый друг» у детей не должен был добавиться. Но и они в свою очередь стали самым большим его секретом, который он с особенным трепетом, словно величайшую ценность в своей жизни, хотел сохранить, не собираясь ни с кем им делиться. «Какие же люди красивые», — думал Кагеяма каждый раз, смотря на то, как они засыпают на диване: Ячи сворачивается калачиком, а Хината ложится на её спину с довольной улыбкой на лице, надолго цепляя его взгляд. Они так естественно смотрятся вместе — золотое солнце и золотой цветок, — что больше и не оставалось рядом с ними места для кого-то такого тёмного, как он. Чувство обиды на Ячи против воли Кагеямы просыпалось каждый раз, когда он видел, как спокойно она лежит рядом с Хинатой, обнимая его за спинку, и у него ничего не получалось поделать с желанием оказаться на её месте. Помимо всего прочего, хотелось, чтобы Хината мог его видеть, слышать и трогать, и без разницы, в каком контексте. В такие моменты Кагеяма ненавидел себя за свои же такие отвратительные желания. Он поднимался тихо, не прощаясь. Как и всегда, когда они проснутся, его уже не будет рядом.

***

Лишь когда спала та невыносимая жара, дни стали короче, а деревья потихоньку начали менять свои одежды, Хинате и Ячи было разрешено выходить на улицу. Ячи, разговаривая с Кагеямой, который шёл возле неё, толкала через дверной проём инвалидное кресло, в котором сидел Хината, тут же потерявший дар речи, как только он почувствовал на коже дуновение свежего ветра. С тех пор иногда они ходили в лес, уходя вглубь как можно дальше, пока родители не начинали кричать, говоря им вернуться. В хорошие дни Хината мог сам вставать с кресла и делать несколько шагов, подставляя всё свое тело под солнечные лучи. Кагеяма любил за этим наблюдать: рыжеволосый мальчик стоял, задрав к небу голову, и солнце своим светом обрамляло кончики его торчащих в разные стороны волос, в тот же миг делая их похожими на золото. Его глаза были закрыты в абсолютном блаженстве, а на губах играла легкая улыбка, которая заявляла: «Я счастлив, счастлив, счастлив». В такие моменты у Кагеямы даже не находилось сил для того, чтобы отвести взгляд. — Кагеяма? — со смешинкой в голосе обратилась к нему Ячи. — Да? — Ты не слышал ни слова из того, что я сказала, да? Он пару раз моргнул, практически насильно отрывая свой взгляд от Хинаты, чтобы взглянуть на странную проницательную улыбку Ячи, и сказал: — Прости. — Да ничего. Кагеяма поморщился от того, что в её голосе будто бы скользнуло какое-то понимание. — Я это не нарочно, — вздыхая, попытался оправдаться он, — просто отвлёкся. Каким-то образом Ячи смогла найти его глаза. И Кагеяма не имел ни малейшего понятия, как ей это удалось. Её слух настолько удивительный? — Отвлёкся, да? — глазами она стрельнула в сторону Хинаты, и это многозначительное действие ему так резко напомнило Сугу, когда тому удавалось сложить по кусочкам целостную правдивую картину. На лице девочки всё ещё была улыбка. — Ладно. Чуть позднее Кагеяма осознал, что валяется на траве вместе с ними. Тогда их окружала умиротворяющая тишина, и казалось, будто бы весь мир притих — даже рыжеволосый мальчик не решался её нарушить. Воздух был прохладным и наполненным сладкими запахами, а трава напоминала мягкий ковёр; они все вместе провожали солнце за горизонт, смотря, как оно на прощание разливает по всему небу тёплые краски. Он дома, подумалось ему тогда. — Я бы хотела, чтобы этот момент никогда не заканчивался, — с некоторой грустью в голосе сказала Ячи. — Чтобы он длился вечность, — послышался задумчивый шёпот Хинаты. — Я думаю, это было бы здорово. — Чтобы он длился вечность, — согласно выдохнул Кагеяма, говоря эти слова больше для себя, чем для кого-то ещё. Всё, что с ним сейчас происходило, казалось невозможным. Когда солнце спрятало свой лик, они вернулись в дом, а Кагеяма отправился назад к своей стае.

***

Весной Ячи решила, что они уже слишком засиделись дома в течение зимы, поэтому, как только крокусы покажут свои бутоны из почвы, для них настанет время выйти на улицу. По утрам, рассевшись на ступеньках у входной двери, иногда сопровождаемые компанией невидимого Кагеямы, они одаривали прохожим улыбками, словно раздавали им цветы. Вскоре все соседи знали их, донельзя очарованные ими, двумя слабенькими золотыми детьми, всегда с теплом здоровающимися и всем улыбающимися. Живущие через дорогу заботливая бабушка и её внуки любили их, сварливый мужичок, выгуливавший по утрам собаку, здоровался с ними, даже до отвращения милый мальчик выкрикивал им «йо-хо», пока прогуливался со своей подружкой. Хината и Ячи с лёгкостью находили путь к чужим сердцам, и не имело значения, чьи они: детей, взрослых или стариков. На лице Хинаты от уха до уха растягивалась улыбка, когда люди останавливались на пару минут, чтобы поговорить с ними. Ячи в такие моменты смущённо улыбалась и заикалась, пытаясь сказать какой-нибудь комплимент. Кагеяма же просто смотрел. «Какие же люди красивые», — думал он в такие моменты. И не позволял себе грустить.

***

Когда небо становилось чистым и глубоким, когда звёзды только-только начинали сверкать своим успокаивающим холодным светом, все втроём они лежали на траве, всматриваясь в небосвод — такие моменты заставляли Кагеяму думать, будто бы он открыт всему миру. — Я люблю небо, — сказал он, — так сильно люблю. — Небо? — тут же с сомнением переспросил Хината. — Оно же такое пустое. — И необъятное, — добавила Ячи. «Они просто не понимают. У них же нет крыльев».

***

Довольно часто Кагеяма приходил к нему, когда Ячи не было рядом, и они оказывались только вдвоём. Ему это давалось нелегко — быть рядом с мальчиком, которые не может ни видеть, ни слышать его, — поэтому он просто устраивался на плече или столе, наблюдая за каждым его действием колючим вороньим взглядом. Первый раз, когда они оказались наедине, случился после обеда. Кагеяма тогда страшно нервничал и каждый раз взмахивал крыльями от малейшего звука или контакта. Однако Хинату всё это будто бы и не волновало, и он продолжал бодро болтать. К удивлению, он оказался хорошим лжецом: когда родители зашли в его комнату, интересуясь, с кем он разговаривает, тот не моргнув и глазом сказал, что болтает по телефону с Изуми, а после продолжил, как ни в чём не бывало, свой рассказ Кагеяме. В Хинате хранилось столько историй — казалось будто бы он был создан из них, — и он рассказывал их одну за другой, пока они были на свежем воздухе, и воронёнок устраивался на его инвалидном кресле. — Знаешь, Кагеяма, когда я был совсем маленьким, я ходил в школу. Помню, что это было довольно весело, исключая сам момент с учёбой. Но там было так много людей, и я был действительно рад их всех видеть. А теперь я не могу со всеми ними видеться. Не то чтобы это было не прикольно, быть с тобой и Ячи. Просто то был немного другой вид прикольности, понимаешь? — он, будто бы пытаясь убедиться в том, что он понял, взглянул на Кагеяму карими оленьими глазками, широко раскрытыми и серьёзными. — Но я стал слишком быстро утомляться, всё время был вялый, и перед тем, как я успел хоть что-то понять, уже отставал от остальных. Так что родители забрали меня из школы. Всё же, вряд ли школа мне сможет хоть как-то помочь в будущем, понимаешь? Но там не было скучно. Но зато скучно бывает здесь, когда тебя и Ячи нет рядом. Я люблю и маму, и папу, и Натсу, и даже людей, проходящих мимо окон, но всё это другое. Ячи приносит мне свои рисунки, а ты — цветы, — его лицо посветлело от улыбки. — Мне намного веселее, когда вы, ребята, рядом со мной. Воронье сердце пропустило удар, и Кагеяма понял, что абсолютно пропал.

***

Все годы, пролетающие перед глазами Кагеямы, сливались в один. Цветочная книга Хинаты уже была полностью заполнена, и мальчику пришлось завести новую. У Ячи стал появляться прогресс в рисовании, и теперь она тратила почти всё своё свободное время за немного оскорбительными, но крайне забавными набросками рыжеволосой семьи. Кагеяма продолжал собирать души, возвращаясь к ребятами почти каждый день и улетая ночью к своей стае. Цветы распускали свои бутоны и увядали, распускали и увядали, распускали и увядали, — а мальчик был всё так же счастлив. Всё вокруг менялось, всё приходило и уходило, как цветы, но сердце Кагеямы оставалось неизменным в своих чувствах. Это было всё ещё здесь, это здесь даже спустя все эти годы, словно мелодия на фоне. Это делает его жизнь светлее, но также приносит и темноту, когда грудь сжимается, стоит воронёнку услышать смех Хинаты, и уже становится сложно дышать. Это восхитительно, и ужасно, и абсолютно бессмысленно. В день перед двенадцатым днём рождения Хинаты Ячи не уснула на диване, как это делала обычно. Она ждала, когда будущий именинник заснёт, чтобы они вдвоём, она и Кагеяма, могли положить свои подарки: действительно милый рисунок от неё и букет цветов от него. — Не уходи пока. Голос, которым она это сказал, прозвучал как-то странно и серьёзно, что Кагеяма бы даже не подумал её ослушаться. Ячи жестом указала на место между собой и спящим Хинатой, как раз в переплетении конечностей, которые стали лишь немного длиннее, чем были раньше, представая сейчас во всей своей двенадцатилетней красе. Как бы то ни было, Кагеяма сел между ними, чувствуя приятное тепло с обеих сторон. На лице Ячи играла улыбка, пока она смотрела на спящего мальчика. — Он такой идиот, — этими словами она заставила его вернуться на три года назад, когда Хината так же спал, а она сказала что-то похожее. Поднимая свой взгляд, она сумела отыскать глаза Кагеямы. — Но мне он как брат. А я ему как сестра. Ладно, как другая сестра, — в её глазах играл огонёк, который словно намекал на то, что она всё знает, такой же как был в тот осенний день, когда она заметила его глазеющим на Хинату. Кагеяме потребовалось время, чтобы переварить услышанные слова, и он в тот момент даже начал на что-то надеяться. — Тобио, тебе действительно нравится Шоё-чан, не так ли? — спросила она, но это прозвучало больше как заявление, нежели вопрос. Было странным то, как ей удалось собрать так много его чувств и уместить их все в нескольких словах. Но она была права, это была самая настоящая правда, и в тот момент самый большой его секрет шёпотом сорвался с губ: — Да. — Я так и думала, — даже не моргнув, проговорила девочка. — И как долго? — С того самого момента, как я встретил его. — Этот идиот. — Этот идиот, — с напряжением в голосе согласился Кагеяма. И какое-то время после этого они просидели в молчании. — Как ты все эти годы с этим справлялся? — наконец спросила Ячи, и голос её прозвучал как никогда грустно. В её ярких глазах даже слёзы сверкали слишком ярко. — Как ты справлялся с чувствами, будучи так близко к нему? Повисшая дальше тишина будто бы произнесла: «И так же далеко». Окунаясь в воспоминания, Кагеяма закрыл глаза. — Он сказал, что я красивый. Сразу же после этого слёзы засверкали на её лице, и Кагеяма бы очень хотел стереть их. Он не знал, как мог опуститься так низко, чтобы обидеть её. — Пожалуйста, Ячи, — нервно заговорил он. — Хитока. Пожалуйста, не плачь из-за меня. — Ты идиот, — тяжело вздохнула она. — Я плачу из-за вас двоих. Кто-то же должен. Но потом она всё же стерла слезы, пытаясь успокоиться. Не зная, что на это сказать, Кагеяма молчал. — Ты слишком многое держишь в себе, Тобио. — Я знаю. — Ты не должен этого делать. — Но я не могу по-другому. Я не такой, как Хината. — Знаешь, — начала она задумчиво, — вы похожи друг на друга больше, чем можете себе представить, — от этих слов сквозь слёзы на её губах появилась улыбка. — У него тоже есть своя коробочка с секретами. — Но я не могу, глядя на него, признаться, — честно ответил Кагеяма. — Большинство людей не могут, — сказала Ячи и продолжила, — но вовсе не секрет, что он обожает(1) тебя. Кагеяма мог почувствовать, как что-то такое тёплое и прекрасное внутри него начинает расцветать. Нервно сглотнув, он закрыл глаза. — С чего бы ему обожать меня? — и он даже не дал Ячи возможности ответить. — Это не имеет в любом случае никакого значения, — произнес он холодным голосом, — это все бессмысленно, бессмысленно… — Ты не прав, — перебивая его, выкрикнула девочка, и в глазах её тогда горел огонь. — Я много чего не знаю. Я ещё маленькая, глупая и неопытная. Едва в школу пошла. Но я точно знаю, что всё это далеко не бессмысленно. За все сказанные слова Кагеяма был ей благодарен. — Ты тупица, Ячи, — и на его губах появилась небольшая улыбка, — но спасибо тебе. Она засмеялась, вновь вытирая предательские слёзы. — Это просто то, что я думаю. — Я надеюсь, что ты права, — сказал Кагеяма. — Я думаю, что так оно и есть, — послышалось ему в ответ. Прежде, чем Кагеяма вновь заговорил, прошло несколько минут. — Эй, Ячи, как ты узнала, что… — из-за нахлынувшего смущения он не смог закончить вопрос. — Потому что, — начала девочка, давая понять, что ему даже не нужно стараться говорить дальше. — Потому что когда мы говорим о нём, ты говоришь так же, как когда рассказываешь о небе.

***

— Ты растёшь, Кагеяма, — одним весенним вечером заметил Суга. — Правда? — удивлённо заморгал он. — Ты почти одного роста со мной, — согласно кивнул среброголовый мальчик с улыбкой на лице. — Смотри, — сказал Суга, подводя его к воде, — вот. Кагеяма тут же взглянул на собственное отражение. Это всё ещё был он: черные перья, пробивающиеся сквозь бледную кожу, тёмная чёлка над синими глазами, — но Суга был прав, что-то изменилось. Он казался старше, уже меньше походил на того ребёнка, которым был так долго. Была утрачена детская округлость щёк, на смену которой пришли острые скулы и чёткие линии лица. Даже его глаза были другими: чуть более раскосые, чем раньше. Инстинктивно он начал трогать собственное лицо, пытаясь найти все произошедшие изменения. — Это странно выглядит? — Не беспокойся, ты довольно красив. Взросление тебе к лицу, Кагеяма, — со смехом ответил Суга. — Спасибо, — поблагодарил он. Это действительно было приятно слышать. — Если ты продолжишь в том же темпе, то тебя уже больше нельзя будет считать малышом в стае, — хихикая, сказал Сугавара. — Теперь нам придётся баловать Ямагучи. Кагеяма позволил себе улыбнуться. — Тогда Тсукишима будет ревновать. Он же не любит делиться им ни с кем, — после этого он озадаченно глянул на Сугу. — Это как-то странно. Очень долгое время я совсем не взрослел. — Может быть, ты пытаешься кому-то соответствовать, — задумчиво проговорил Суга, чем заслужил ещё один короткий взгляд Кагеямы. Что-то ему подсказывало, что он уже всё знал, но Суга всё же был не из тех, кто разболтал бы остальным, да и не стал бы вынуждать признаться. Лёгкая улыбка на его губах, пока взгляд был направлен на море, послужила Кагеяме подтверждением собственных догадок. — Кому ты пытаешься соответствовать, Кагеяма? Он в ту же секунду подумал о рыжем мальчике, которому совсем недавно исполнилось двенадцать. — Никому, — ответил он.