Воронята

— Тобио, а у тебя случайно не чёрные волосы? Кагеяма застыл на месте. Это случилось за месяц до тринадцатого дня рождения Хинаты; тогда они втроём, как уже повелось, проводили вместе время на заднем дворе. Кагеяма сидел рядом с Ячи на крыльце, пока Хината валялся на траве, пристально изучая весенние цветы. Обычно девочка составляла ему компанию, но в последнее время она стала быстрее утомляться. — Что ты сказала? — Я спросила: чёрные ли у тебя волосы, — ответила она. — А, да, — всё так же растерянно выдал Кагеяма. Несколько мгновений после этого они просидели в молчании. — Мне кажется, что я совсем немного, но могу видеть тебя, — аккуратно произнесла Ячи, голос её звучал на удивление спокойно. — Возможно, ты просто видишь какие-то образы, — в неверии затряс головой мальчик. «Пожалуйста, этого не должно было случиться». — Да, вижу, — согласилась Ячи, — вот: вижу тебя. — Есть люди, — начал Кагеяма, — которые могут видеть и слышать нас, даже если они не при… — но вместо продолжения мысли он кашлянул. — Ты можешь быть одной из них. Тогда он нарочно не упомянул, что эта способность даётся от рождения. — Может быть, — ответила Ячи, но было очевидным то, что в это никто из них не поверил. Она заметно погрустнела. — Не говори об этом Шоё-чану, хорошо? «Ещё один секрет». — Хорошо, — прошептал Кагеяма.

***

— Я вижу тебя, — сказала Ячи Кагеяме одним майским утром. Она лежала на диване, бросив на свою грудь тетрадку с рисунками, слишком уставшая от рисования. Со слабой, какой-то размытой и неясной улыбкой, она посмотрела прямо на него. — У тебя очаровательные глаза. В тот же день Ячи оказалась в больнице.

***

Хината плакал. Он даже не пытался это скрыть — его лицо покрывали красные пятна, а глаза опухли. Тогда же Кагеяма позволил ему держать себя на руках. В них было тесно, перья топорщились в разные стороны, но он даже не подумал о том, чтобы каркнуть в знак протеста. Единственным, что он мог дать Хинате, было молчаливое чувство комфорта. Рядом с ними не было Ячи, которая смогла бы передать ему его слова. Они сидели вместе, и если бы вороны могли плакать, Кагеяма бы непременно разрыдался.

***

Ячи всё ещё была жива. Семья Хинаты навещала её каждую неделю, принося с собой самые разные наборы для рисования, начиная с альбомов и заканчивая карандашами, и всё это было в таком количестве, что хватило бы ещё на десять лет. За ними следом всегда бесшумно приходил Кагеяма. — Хитока-а-а-а! — во весь голос закричал Хината ещё на входе в больничную палату, тут же получая предупредительное шиканье со стороны родителей, которые пытались хоть как-то его остановить, но мальчик всё равно набросился на подругу, лежащую в постели. Да и Ячи явно не была против, улыбаясь широко и радостно, несмотря на появившиеся в уголках глаз слезинки. Но Кагеяма видел все те многочисленные трубки и иголки, подключавшие её хрупкое тело к различным приборам, тёмные круги под глазами и исхудавшее болезненное лицо, и от этой картины сердце сжималось в болезненном спазме. — Тобио? — поймав его взгляд, сказала Ячи. — Кто? — непонимающе спросил папа Хинаты. — Нет, никто, простите, — тряхнув головой, сказала девочка, но уже через секунду на её лице появилась ухмылка. — Можете вы все выйти? Я бы хотела поговорить с Шоё. Все её послушались, кроме мамы, которая на пару минут задержалась, попросив, если что, нажать на кнопку для вызова медсестры. Ячи с облегчением выдохнула, глянув на закрывшуюся дверь, а Хината разразился громким смехом и снова потянулся обниматься. Они болтали и смеялись, словно всё было в порядке, словно ничего не поменялось. Однако от внимания Кагеямы не ускользнуло то, с каким усилием Ячи старалась не терять своей былой активности рядом с Хинатой, рассыпаясь в громких выкриках, но грусть каждый раз мелькала в её глазах, как только он переставал смотреть на неё. В один момент она многозначительно глянула в глаза Кагяемы, прося остаться, когда семья Хинаты уйдёт. — Ты всё ещё видишь меня? — спросил он, когда они остались вдвоём. — Отчетливее, чем раньше, — устало ответила она, и они оба знали, что это означало. — Иди сюда, Тобио, ты же так и не обнял меня. Кагеяма потянулся к ней, чувствуя, как выпирают острые кости через её тонкую кожу. — У меня осталось не так много времени, как я думала, — послышался шёпот у его уха, и впервые голос Ячи дрожал от страха. — Не думаю даже, что доживу до тринадцати. Разорвав объятия, она молча смотрела на него с храброй улыбкой. — Хината знает? — Даже если и нет, то скоро узнает, — вздохнула она. Такая уставшая, обессилевшая. Со всей осторожностью Кагеяма присел возле неё, чтобы своей холодной рукой прикоснуться к её тоненькой ладошке. — Прости, — от всего сердца, действительно сожалея, проговорил он. — Это не твоя ошибка, — пробормотала она, устало прикрывая веки, не в силах больше держать глаза открытыми, — никто в этом не виноват. Но это всё равно ужасно. — Тебе стоит отдохнуть, — сказал ей Кагеяма. — У меня ещё будет много времени, чтобы отдохнуть, — услышал он в ответ. Её карие глаза ярко сверкали под люминесцентными лампами. — Ты помнишь, Кагеяма? — Помню что? — мягко спросил он. — Тот вечер, когда мы лежали под открытым небом. Я тогда так хотела, чтобы тот момент длился вечность, — почти закрыв глаза, пробормотала девочка. — Да, я помню, — Кагеяма в тот момент прокрутил эти воспоминания в своей голове. — Я, наверное, больше не смогу так же часто приходить к вам на задний двор, — сказала она, — и тогда Шоё-чан будет совсем один на крыльце, — прерывисто, чуть подрагивая, Ячи сделала глубокий вдох. — Тш-ш, Хитока, — попытался успокоить её Кагеяма. — Мне нужно, чтобы он мне кое-что пообещал… Ты же будешь присматривать за ним, Тобио? — Да, — превозмогая боль от того, как ранят эти слова, ответил он. — Обязательно присмотрю. — Тобио? — Да? — Я рада, что тем утром услышала твои шаги. — Я тоже.

***

В следующий раз, когда Хината пришёл к ней, она притянула его поближе к себе и заставила что-то пообещать. Кагеяма так и не узнал, что же именно, тактично выходя в коридор, пока они не закончат разговор. До его слуха доносился плач Хинаты и отчаянный шёпот Ячи, но в какой-то момент это всё прекратилось — только тогда он вернулся к ним. Пусть на щеках мальчика и блестели дорожки слёз, но они разговаривали в привычной для себя манере: смеялись и шутили над одним из рисунков Ячи. Время неустанно летело вперёд, стремительно уменьшая срок, в который они могли быть вот так вместе, втроём. Казалось, что единственное, что у них оставалось — подсчёт дней.

***

На то, чтобы проводить время со своей стаей, Кагеяма оставлял всё меньше времени, уделяя его лишь визитам к Хинате и Ячи. И это изменение сложно было не заметить. — Кагеяма, где ты был? — прозвучала коронная фраза Даичи, на которую Кагеяма обычно бубнил что-то вроде «летал» или «да здесь неподалеку». — Что с тобой стряслось? — прямо в лоб ему задал вопрос Нишиноя, с какой-то хитринкой прищуривая глаза. — Так не делается, Ноя, — мягко упрекнул его Асахи. — Я должен с этим согласиться, — тут же сказал Кагеяма. — Да ты всегда был такой милый! — выкрикнул Ноя, неоднозначно поигрывая бровями. — А теперь ты какой-то… ну, не такой. Осталась загадкой причина, по которой тогда Кагеяма рассказал правду. — Один человек, которого я знаю, умирает, — и в тот же момент с новой силой вспыхнула внутри ненависть к тому, как звучали эти слова. — Оу, — наклонил голову Ноя. — Ты общаешься с живыми людьми, Кагеяма? — Ну, похоже на то. Иногда. — Странно, — всё, что он сказал на признание Кагеямы, будто совсем не заинтересованно. Его внимание в тот момент уже переключилось на Танаку, кричащего о том, что он нигде не может найти Киёко, и уже в следующий миг мальчик исчез в ворохе перьев, забирая с собой и Асахи в небо цвета индиго. — Почему? — раздался за спиной слишком знакомый голос. Кагеяма обернулся к Тсукишиме, от которого всё так же веяло всеобъемлющей скукой, но в этот раз в голосе прозвучало подлинное любопытство. Руками он обхватывал вновь спящего на нём Ямагучи, который по всей его грудной клетке в полнейшем беспорядке рассыпал тёмные пряди волос. — Что ты имеешь в виду? — с раздражением спросил Кагеяма. — Их жизни слишком коротки, — ответил Тсукки, — и ты самостоятельно заставляешь себя страдать. Так почему ты с ними общаешься? «Самостоятельно заставляю себя страдать? Это то, что я делаю?» — Ну, с ними весело, наверное. А ещё они интересные. — Интересные, — ухмыльнулся Тсукишима, и в его голосе прозвучали какие-то знакомые нотки поддразнивания, которые моментально вывели Кагеяму из себя. — Раньше я думал, что тот мальчик с торчащими, как у ежа, волосами и неплохими руками из твоей прошлой стаи был интересным. Как там его звали, Ива-что-то-там? — Отвали, — огрызнулся Кагеяма, отворачиваясь в сторону в попытке скрыть покрасневшие щёки. — Но, правда, — вновь заговорил Тсукишима, — тебе, возможно, не стоит тратить на них своё время. Они так или иначе забудут тебя, или, хуже всего, умрут. Не стоит цепляться за то, что может умереть, — его рука скользнула по волосам Ямагучи с нехарактерным для него проявлением нежности. — Не говори так, — жёстко ответил Кагеяма. — Это же правда. — Но это не значит, что её нужно было говорить. Тсукишима зыркнул на него, раздражённо выдыхая, и сказал: — Ладно, король. Полагаю, что уже всё равно поздно что-то говорить. Открытием стало то, как кто-то такой отвратительный и невыносимый, как Тсукишима, мог быть настолько наблюдательным, как тот же Суга — правда, наблюдательность эта была скорее садистской. Кагеяма нахмурился. Прямо сейчас он не нуждался ни в чьих советах. Блондинистый мальчик подвинулся поближе к нему, чуть крепче хватая Ямагучи, который лишь засопел от этих небольших передвижений. — Он так задохнётся, — с насмешкой сказал Кагеяма. — Заткнись, — огрызнулся Тсукишима, но всё же чуть ослабил свою хватку, давая Ямагучи больше кислорода. — Он от тебя всё равно никуда не денется. — Я не нуждаюсь в том, чтобы ты мне это говорил, — пробормотал Тсукишима, несколько оскорблённый и недовольный, глядя на него сквозь стёкла очков. — Иди уже играть со своими бескрылыми друзьями. Или можешь пойти поискать Киёко вместе с остальными — мне всё равно. Не хочу дышать воздухом, загрязнённым твоей тоской. — Ты нарываешься на проблемы, Тсукишима, — с презрением сказал Кагеяма. Самой интонацией он пытался показать ему, чтобы тот больше не пытался с ним заговорить, и, облачившись в перья, взмыл в небо, прежде чем другой мальчик успел бросить в его сторону очередную ехидную фразу.

***

«То, что может умереть.» Это правда единственное, к чему могут прийти Хината и Ячи? «Они действительно заслуживают всю эту боль? — шептал голос в его голове. — Может, тебе стоит улететь, оставляя их позади, прежде чем они успеют тебя ранить». Это была ужасная, ужасная мысль, которую в тот же момент он возненавидел. Ещё он ненавидел Тсукишиму, которую вложил её в его голову. «То, что может умереть». Много чего может умереть. Просто он сам не был в их числе.

***

Крылья принесли его в палату к Ячи. Должно быть, ей ужасно одиноко среди отчуждённых белых стен больницы, в окружении которых ей приходится каждый день засыпать, не чувствуя тепла Хинаты рядом. — Хитока, — окрикнул он её, заходя в палату. — Я здесь. — Она спит, — ответил знакомый мягкий голос, который определённо принадлежал вовсе не Ячи, и Кагеяма застопорился на месте. В кресле рядом с её кроватью, как и всегда, спокойная и уравновешенная, почти неземная в лунном свете, сидела Шимизу. — Здравствуй, Кагеяма. — Привет, — по-дурацки уставившись на девочку, сказал он. — Она уснула всего час назад, — вновь заговорила Шимизу таким тоном, словно такая ситуация для неё была обыденностью. — Оу, — выразительно протянул он в ответ. Темноволосая девочка слегка улыбнулась, выдвигая вперед стул, стоящий рядом. — Может, присядешь? Кагеяма ничего не ответил ей на это, лишь кивнул и сел на предложенное место. Ему в тот момент казалось, что два его мира, которые он так старательно пытался разделять, с оглушающим грохотом столкнулись, и теперь он словно был раздет догола, самым грубым образом обнажая всю правду перед остальными. Взглянув на Шимизу, он попытался что-то сказать и уже открыл рот, как понял, что дар речи пропал, и ему пришлось закрыть его обратно. — Мы встретились несколько недель назад, — начала будто бы оправдываться Киёко. — Хитока увидела меня, когда я забирала чью-то душу. Она очень интересная девочка. — Да, — согласился Кагеяма, — интересная. «Из всех людей лишь Ячи вызвала у неё интерес». — Она мне немного рассказывала про тебя и того мальчика, Шоё, — сказала Шимизу. — Как тесен мир, да? — Да, — на автопилоте ответил он, — мы знакомы. — На протяжении всех пяти лет? — её брови вопросительно поднялись вверх. — И никто больше из стаи об этом не знал? Кагеяма почувствовал, как от волнения начинают потеть ладони, а когда он решился начать тараторить, слова стали путаться между собой, а речь то и дело сбивалась: — Я-я не знал, что это было так важно, ну, знаешь, а ещё Суга бы мог начать переживать по этому поводу, но вот это всё ничего не значит, так что я подумал, что нет смысла и говорить, я не специально решил молчать об этом… — Ага, — улыбнулась Шимизу, тепло поглядывая на него сквозь линзы очков. Придвинувшись поближе к нему, она обхватила его лицо руками, с такой нежностью прикасаясь к щекам, что даже возникло какое-то странное чувство: она ведь всегда была очень сдержанной. — Я не собираюсь стучать на тебя. На такое вообще нет смысла стучать. Я считаю, что ты сам должен выбирать, с кем проводить своё время. Лишь наконец выдохнув, Кагеяма понял, что всё это время боялся даже вдохнуть. — К тому же, — продолжила Шимизу, — глянь на меня. Разве я в том положении, чтобы судить тебя? — её руки соскользнули с его щёк, обессиленно падая к ней на колени. — Полагаю, что нет, — глянув на Ячи, ответил Кагеяма. На это Шимизу с толикой грусти улыбнулась, отводя от мальчика взгляд. — Ты прав. — Она тебе нравится? — удивлённо спросил он. — Слишком, — всего одно сказанное слово значило очень многое. — Она умирает. — Я знаю это. — Тсукишима сказал, что это пустая трата времени, — в воздухе повис до сих пор не озвученный вопрос, и Шимизу наконец посмотрела мальчику в глаза. — Тсукишима, — усмехнулась она, — ему не следовало этого говорить. Полагаю, он даже знал, каково это. Кагеяме потребовалось некоторое время, чтобы в полной мере понять значение её слов, а потом проронил: — Подожди… что? — Ты не знал? — глянула на него с удивлением Шимизу. — Мне казалось, что все знали. Почти насильно через охвативший его ступор Кагеяма тряхнул головой. — Ладно, думаю, когда-нибудь ты сможешь у него спросить об этом, — сказала она и вздохнула, а он вновь глянул на неё. — Не факт, конечно. Но я правда не люблю разбалтывать чьи-то болезненные секреты. — Хорошо, — пробурчал одолеваемый любопытством Кагеяма. — Дело в том, что, — начала Шимизу, — теперь ему этого не понять. Он заставил себя забыть, каково это, как только в его жизни появился Ямагучи. Потому что теперь он счастлив, и ему больше ничего и не нужно. Как и всем остальным в нашей стае. Они нашли себе кого-то, кого-то с крыльями и перьями, кого-то, кто будет с ними целую вечность. Им больше даже не нужно смотреть на мир живых, в котором для них не осталось ничего, кроме красивых видов и работы. Это так замечательно, согласен? Это так, как должно быть. Подумав о Даичи и Суге и о том, как загораются их глаза, стоит только им посмотреть друг на друга, словно в небо, усеянное звездами, мальчик вспомнил, как это на самом деле прекрасно. — Они смотрят на весь этот мир свысока, находясь очень далеко отсюда, и в их головах всё, что происходит на земле, кажется партией в шахматы. Их вопросы звучат словно: «Почему ты любишь пешки?» Пусть её голос и оставался таким же спокойным и тихим, она сделала остановку для перевода дыхания. — Всё потому что они не понимают, Кагеяма. Если у кого-то нет крыльев, и жизнь не длится сотни тысяч лет, это не значит, что живые люди — расходный материал. Это совсем не значит, что их улыбки и слова имеют меньший вес. Это совсем не значит, что… — голос её надломился, снижаясь до шёпота. — Это совсем не значит, что не нужно влюбляться в них. Вероятно, никогда прежде он не слышал от неё столько слов. Её глаза были такими яркими, будто вот-вот загорятся. Кагеяма не мог отвести от них взгляд. — Разве это не ранит? — наконец задал он вопрос. — Когда они навсегда уйдут. — Я согласна на то, что будет немного больно, — услышал он в ответ. — Раз ты здесь, то значит, ты тоже не против этого. — Похоже на то, — сказал Кагеяма, и потом они на протяжении нескольких минут сидели в полной тишине, стараясь справиться с образовавшейся вокруг мрачной атмосферой. И тут резко он кое-что вспомнил. — Эй… — Знаешь… Удивлённо они глянули друг на друга. Первой засмеялась Шимизу, на что Кагеяма ответил улыбкой, с которой сказал: — Сначала ты. — Хитока рассказала мне про тебя и Шоё… — с озорством в голосе начала она. — Это ничего не значит, всё, я возвращаюсь, — перебивая её, выпалил Кагеяма и бросил взгляд на спящую Ячи. — Я пойду первым. — Ты покраснел! — воскликнула Шимизу, и мальчик понял, что впервые видит её такой удивлённой. Её смех был бы очень милым, если бы она смеялась не над ним. — Все ищут тебя! — быстрее и громче проговорил он. — Так что мы должны идти! — Хорошо, — ответила она, тут же переставая смеяться. Перед уходом из больницы Шимизу оставила на лобике Ячи поцелуй, и только после этого они смогли раствориться в ночи.

***

— Мне кажется, что Ячи кто-то нравится, — несколько дней спустя задумчиво сказал Кагеяме Хината. — Но она ни за что не расскажет! Воронёнку было нечего ответить на это, поэтому единственной его реакцией стало короткое карканье, которое было даже больше ради забавы, однако Хината с подозрением уставился на него. — Ставлю на то, что ты знаешь, — сказал он, сужая глаза. — Не могу поверить в то, что она рассказала тупице Кагеяме, а не мне! И на этот раз в ответ он получил лишь «кар» и лёгкий взмах крыльев. — Прекрати смеяться! Скажи мне, кто это! — с явным требованием почти выкрикнул Хината, заставляя Кагеяму отскочить назад, напрягаясь от того, как тот замахнулся блокнотом и ручкой. — Вороны же могут писать? Вернись, Тобио, идиот ты такой! Ты должен рассказать мне! Но Кагеяма уже сидел на подоконнике, с которого после ещё одного вороньего смешка, полного триумфа и больше всё равно походящего на карканье, улетел прочь.

***

Перед Хинатой правда открылась лишь тогда, когда он смог собрать по кусочкам паззл, в котором последней деталью стал момент, когда он заметил Ячи за болтовнёй с пустотой, что сильно напоминало её общение с Кагеямой. Знакомство с Шимизу было похоже на челлендж, но вера в существование детей, которых он не видел и не мог коснуться, оставалась такой же непреклонной. Да и к тому же мальчик был безгранично рад, что у Ячи появилась в друзьях девочка-ворон, прямо как у него когда-то появился Кагеяма. — Как ты выглядишь, Киёко? — поинтересовался в один из дней Хината. Они все сидели вокруг Ячи, которая в меру своих возможностей была счастлива — хорошо было и то, что она лежала не полусонная с почти полностью опущенными веками. — Она красивая! — выпалила Ячи, опережая всех, но тут же после этого смущаясь, бросая короткий взгляд на Шимизу. На щеках темноволосой девочки также горел румянец, а сама она робко улыбалась. — Спасибо, Хитока, — сказала она. — Но как именно ты выглядишь? — начал допытываться Хината. Ячи заговорила первая, стремясь скрыть от остальных то, насколько она была измождена, едва находя в себе силы на это. — Тёмные волосы, синие глаза, самые длинные ресницы, которые я когда-либо видела, а еще очки… — Ладно-ладно! Я попытаюсь представить, — как в подтверждение своих слов Хината зажмурился. — Тёмные волосы, синие глаза, — и тут он резко распахнул глаза, выкрикивая: — Прям как у Тобио! — Похоже на то, — сказала Шимизу, с улыбкой глядя на Кагеяму. Он попытался игнорировать то, как загорелись щёки, на такое заявление лишь пожимая плечами и закатывая глаза. — Я уверен, что ты всё равно выглядишь намного лучше, чем он, — продолжил Хината. Глаза Кагеямы в тот же миг переметнулись на него, пока внутри всё сильнее разгоралось желание хорошенько его стукнуть. Хотя тот всё равно ничего бы не почувствовал. — Ты уже несколько лет не видел Тобио, Шоё-чан! — запротестовала Ячи, поглядывая на воронёнка. — Он немного повзрослел. А ещё теперь действительно высокий. Упоминание роста будто бы ранило Хинату, но потом мальчик усмехнулся, уставившись на левое плечо Кагеямы. — Ставлю на то, что у тебя есть веснушки. — Ты… — сквозь зубы зашипел Кагеяма. — Шоё, тебе повезло, что ты не видишь сейчас Тобио, — влезла Ячи. — Он очень пугающий. — Мне не нужно даже видеть его, чтобы знать, что он такой и есть, — с неприкрытым негодованием заявил Хината. — Но он всё равно довольно красивый, — подмигнув, сказала блондинка. — Да, — согласилась Шимизу и одарила Кагеяму озорной улыбкой. — Он разбивает сердца своей красотой. — Идеальные волосы, — с ухмылкой добавила Ячи. — Если честно, то даже чёлка милая. — Неплохое тело, — вновь внесла свою лепту Шимизу, уже начиная хихикать. Всё, что оставалось Кагеяме, — удивляться всему происходящему, чувствуя себя преданным. — Кокетливый взгляд, — сказала Ячи, не удержавшись от смешка. — Упругий… — Достаточно, — выкрикнул Кагеяма с горящими щеками. Девочки не переставали смеяться, Шимизу так и вовсе едва не загибалась в хохоте. А у него не было ни малейшего желания знать, что она собиралась обозвать «упругим». Весь вид Хинаты выражал крайнюю озадаченность: смущение на лице, широко открытые глаза и чуть приоткрытый рот, словно сейчас у него в голове все мысли крутятся, как в калейдоскопе. — Что? — всё же сумел задать вопрос он. — Хочешь сказать, что ты ещё не видел, Шоё-чан? — сквозь смех сказала Ячи. — Потому что я уверена, что ему нравится… — Стоп! — закричал Кагеяма и, пока никто не успел среагировать на него, сбежал, растворяясь в ворохе перьев.

***

Время утекало как вода, незаметно пролетало перед глазами, оставляя после себя лишь горечь. Красивые и счастливые летние дни были освещены постоянным присутствием друзей рядом, но несмотря на всё это тепло, над ними нависала туча, служащая напоминанием о том, что они никак не смогут противостоять неизбежному. Кагеяма видел, как с каждый новым сделанным через силу вдохом слабеет Ячи, всё ближе подходя к точке невозврата. Всё это было самой настоящей трагедией, в которой он был тем жестоким зрителем, наблюдавшим за тем, как с течением времени жизнь ускользает из слабого девичьего тела, и как крепнет любовь Ячи и Шимизу. Он видел это в каждом их взгляде друг на друга, в каждом поцелуе, когда они не знали, что он рядом, и в каждой нотке их голосов, обращённых друг к другу. Кагеяма смело мог назвать это чем-то красивым, но по всем законам мира красивое быстро приходит к концу. Как-то ночью он нашел Шимизу, сидящей в одиночестве у кровати, сторожившей сон Ячи, словно призрачный часовой. Она не двинулась даже в момент, когда услышала его шаги рядом. Её глаза были прикованы к лежащей в постели девочке, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь изящного лица. Спустя мгновение она заговорила, сразу же срываясь на шёпот: — Я люблю её. Я люблю её настолько сильно, что раньше не могла себе представить, что возможно кого-то так любить. — Я знаю, — думая о Хинате, ответил Кагеяма. — Это больно, не так ли? Мне жаль. Она обернулась, чтобы глянуть на него, а в глазах уже стояли слёзы. — Ты в этом не виноват. Я знала, на что иду. Как и она, и она такая смелая. — Ты тоже, — сказал Кагеяма. — Ты смелая, ведь любишь её. Взгляд Шимизу вновь вернулся к Ячи, наполняясь невыносимой болью, мягкостью и любовью. — Она сказочная, такая красивая. Она заслуживает целого мира, а не всего этого. — Да, — согласился он. — Ты права. — Я не могу представить, что никогда больше её не увижу вновь, — прошептала Шимизу, и слёзы потекли по щекам. — Не могу, не могу, не могу… В ту ночь она позволила Кагеяме обнимать себя, пока вся грусть и любовь разливалась в солёном океане.

***

Тело Ячи неуклонно слабело день ото дня, и было мучительно больно смотреть, как храбро она встречает все эти страдания. У неё осталось всего полмесяца — плюс-минус день, — и она была напугана — Кагеяма был в этом уверен, — напугана и печальна, но изо всех сил старалась этого не показывать. — Я ещё не хочу уходить, — он слышал, как в один из дней она сказала это Шимизу. — Не когда вы все ещё здесь, — голос её был тихим и мягким, словно цветочный лепесток. — Они довольно скоро будут вновь с тобой, — послышался голос Шимизу, спокойный и дарящий чувство комфорта. — Но тебя там не будет, — пробормотала Ячи, словно вот-вот расплачется. — Прости, — сказала Шимизу. — Я не смогу последовать за тобой в место, куда ты отправишься. — Но это не твоя вина, — вздохнула Ячи. — Мне очень повезло, что я повстречала тебя, — проговорила Шимизу настолько тихо, что Кагеяма едва смог разобрать слова. — Просто помни, что я люблю тебя, куда бы ты ни отправилась и где бы ты ни была. Ответ Ячи был слишком тихий для того, чтобы он мог услышать его, но до слуха донеслись всхлипы, прерывистое дыхание и плач. «Любовь». Что за ужасная вещь?

***

Когда Ячи позвала Кагеяму в последний раз, за окном стоял августовский вечер. Она была немного в бреду, смотрела на мир стеклянными глазами, а голос уже слишком ослабел; возле её кровати сидели родители. С ним тогда была и Шимизу, которая привела его к ней, а сама же собиралась провести последние часы златовласой девочки, такой хрупкой, словно крылышки мотылька, рядом. — Хитока, Кагеяма здесь, — мягко сказала она. Ячи моргнула, наконец различая его. — Тобио, — тяжело дыша, она протянула в его сторону тоненькую ручку, и Кагеяма ухватился за неё без раздумий. Рука, зажатая в его пальцах, мелко дрожала. — Я здесь, — сказал он, стараясь сохранять спокойствие в голосе. — Я буду по тебе скучать, — после этих слов на её лице появилась чуть надломленная улыбка, и девочка тихо кашлянула. — С кем ты разговариваешь? — спросила её мама, в недоумении глядя на дочь. — Со своим другом, — ответила она, так и не отводя взгляда от Кагеямы. Мать коротко глянула на отца, который растерянно пожал плечами. — Я буду скучать по тебе, Тобио, — сказала девочка вновь, переходя на усталый шёпот. — Не трать дыхание, Хитока, — попросил её Кагеяма. — Я бы хотела всё так же проводить время на заднем дворе с тобой, Шоё-чаном и Киёко, — продолжила она тихим слабым голосом, и ему пришлось придвинуться поближе. В её глазах блестели слёзы. — Я бы хотела больше рисовать и сидеть с вами на крыльце снова, и снова, и снова… — у неё перехватило дыхание, и пришлось сделать глубокий вдох, из-за которого слёзы, так долго застилавшие глаза, потекли вниз по щекам. — Там, куда ты отправишься, ты сможешь так же сидеть на крыльце столько, сколько захочется, — в отчаянии проговорил Кагеяма, не желая видеть слёзы Ячи, — и рядом будут все те, кого ты любишь: твои родители, Шоё, Натсу. Тебе там понравится, я обещаю. — Но там не будет тебя, — и в тот же миг его сердце сжалось, причиняя невыносимую боль, потому что Ячи была такой милой, невероятной и понимающей его, была его другом, а сейчас умирает. — Тебя и… — её голос надломился, — Киёко. Кагеяма погладил её маленькую ручку, чувствуя, как от накатывающих слёз щиплет глаза. — Да, — ответил он, — нас там не будет. — Я думала, что буду в порядке, — сказала она. — Но я не могу с этим справиться… Мне так страшно, очень страшно. Я не хочу уходить, не сейчас, я ещё столько всего хочу сделать, пожалуйста, не сейчас… Ей было тяжело дышать, и её мама поднялась со своего места, чтобы позвать медсестру, пока папа успокаивающе гладил по волосам. — Это нормально — бояться, — Кагеяма не мог найти других слов, попросту не зная, что говорить, — нормально. Ячи сглотнула, закрывая глаза, и, когда она открыла их вновь, взгляд был более осознанный. В нём было столько той Ячи, которую он видел каждый день до последних тяжёлых месяцев. — Ты и Шоё-чан. Вы же разберетесь со всем? — Я попытаюсь, — ответил Кагеяма. — Хорошо, — сказала она. — И насчет Киёко: вы же останетесь рядом друг с другом? Проследишь за тем, чтобы она не делала глупостей? Кагеяма взглянул на темноволосую девочку, стоящую в углу комнаты и казавшуюся ещё печальнее, чем девочка в постели, и согласно проговорил: — Конечно. — Обещаешь? — Обещаю, — нервно сглатывая, ответил Кагеяма. Ячи сделала глубокий вдох, снова закрывая глаза. — Спасибо тебе, Тобио. Перед глазами Кагеямы пронеслись все моменты с ней: когда она понимала его без лишних слов, любила и заботилась, — и потянулся вперед, прижимаясь губами к её лбу. — Спасибо тебе, Хитока. За всё.

***

Покидая палату, он увидел семью Хинаты и его самого, заплаканного и с мрачным выражением лица. Его глаза раскраснелись от пролитых слёз, которые продолжали неустанно бежать вниз по его щекам, но плакал он уже бесшумно, сжимаясь в комочек. От увиденного Кагеяма сам едва не разрыдался, сдержавшись в последний момент, когда потянул вперед руку и пальцами огладил нежную бледную кожу, будто бы желая стереть дорожки слёз — пусть тогда Хината не мог ощутить его прикосновений, но дыхание Кагеямы сбилось. Но сразу же после этого он ушёл, практически выбегая на улицу. Ветер звал его — один и тот же шёпот у самого уха, который не изменился за тысячи лет, — он укрывал его в своих объятиях, подавляя всю засевшую в груди боль.

***

Момент, когда умерла Ячи, он сразу же ощутил, чувствуя напряжение в сердце, и спустя пару мгновений он увидел знакомую, окружённую тёмной аурой, фигуру Шимизу, поспешившую скрыться с глаз. «Она ушла, — шокировано подумал он. — Она ушла». Той ночью он не мог уснуть, а Шимизу никому не удалось найти.

***

Как и обещал, он присматривал за Хинатой так часто, как только мог. Мальчик старался казаться сильным, словно уже принял это, и делал то же, что и обычно, но в моменты, когда рядом никого не было, кроме Кагеямы, эта маска слетала с его лица, рассыпаясь на мелкие кусочки. Его плач был невероятно тихим: слёзы, полные скорби, по ночам часами катились по щекам мальчика, который изо всех сил прижимал к груди тонкими ручками один из последних рисунков Ячи. В такие моменты Кагеяма сидел, прижавшись, рядом с ним и дожидался, когда, обессилев от слёз, тот провалится в полный фантазий сон. Утром его будет ждать цветок.

***

— Я скучаю по ней, Кагеяма, — в одну из ночей сквозь всхлипы надломлено сказал Хината. — Так скучаю по ней. Кагеяма, сидящий рядом, с силой жмурил глаза, чувствуя, как с каждым новым всхлипом его тело снова и снова пронзает боль, и ждал. Уже было почти утро, когда Хината уснул с поблёскивающими следами от слёз на бледной коже. Рисунок, до этого сжимаемый руками, был аккуратно опущен на пол, чем и привлёк внимание Кагеямы. Это был первый раз, когда он увидел его, не ожидая, что будет так мучительно больно в груди и каждый вздох будет приносить страдания. Это был рисунок, на котором они все вчетвером на знакомом до последней травинки заднем дворе Хинаты, сидят все вместе — такой реалистичный, что сложно поверить в то, что он нарисован карандашами. На нём Хината смеялся с какой-то шутки, рядом с ним был Кагеяма с лёгкой улыбкой на лице, а Шимизу улыбалась, как умеет только она. Сама Ячи ухмылялась, глядя на него, а глаза её были яркими и счастливыми. Рисунок заставил его наконец осознать, что они вчетвером никогда не были вместе у Хинаты во дворе. Это был рисунок того, чего никогда не было, и не будет. В каждой линии и детали было столько горечи, и он понял, что это не только фантазия, а искреннее желание, выраженное на бумаге. «О, Ячи, — подумал Кагеяма, смотря на свернувшегося на постели Хинату, снедаемого скорбью, — почему ты должна была умереть?»

***

Проходили месяцы, и мир продолжал меняться. Поначалу произошедшее казалось слишком жестоким. Но скорбь понемногу начинала отступать, теряя свою причиняющую боль остроту и притупляясь. Кагеяма видел, как Хината оживал: его смех и улыбки перестали быть натянутыми, вновь заставляя темноволосого мальчика сходить с ума, а сердце — пропускать удары. Вновь пришла весна, такая же прекрасная, какой отложилась в памяти: цвели тюльпаны и вишнёвые деревья, и солнце начало согревать. На крыльце сидел Хината в одиночестве, если не считать присутствия призрачного Кагеямы рядом с ним. Слова мальчика стали такими же тёплыми, а улыбки — яркими, какими были раньше. В редкие моменты, когда его накрывала волна скорби, он опускал глаза и вслух напоминал себе: «Я обещал ей. Я обещал ей». Спустя мгновение на его лице сияла храбрая и спокойная улыбка. Шли дни, похожие один на другой, но такие успокаивающие своей стабильностью. Кагеяма занимал всё свое время присмотром за Хинатой и поисками Шимизу, про которую не слышал уже несколько месяцев. Спустя неделю, в течение которой все в стае искали её, Даичи вздохнул, говоря им остановиться и что если бы она хотела, чтобы её нашли, она бы позволила им это сделать. Тем не менее, его просьбы оказались бесполезны, не сумев остановить Кагеяму: Хината был не единственным, кто дал обещание. Поэтому он продолжал поиски.

***

Он уселся на ветку среди величественных в своих размерах деревьев, щекочущих брюхо раю на небесах своими кронами, и вглядывался в бесконечную синеву над собой, погружаясь в мысли. Он думал о Шимизу и Ячи, о том, как они смотрели друг на друга, о Хинате и о том, какое он совершенство. «Я найду её, Хитока, — сказал про себя Кагеяма. — Я обещаю.»